Я облажался. Облажался. Облажался. Облажалсяоблажалсяоблажался.

Где же я ошибся? В какой момент всё пошло не так? Я даже не мог найти ту самую развилку. И не понимал себя, который этого не понимал.

И вот, к чему это привело.

Мы ведь разговаривали каждый день. Ведь должны же были быть какие-то сигналы.

Но я, как всегда, был поглощён только собой.

У меня не было душевных сил, чтобы попытаться понять Котоно.

Нет, это не правда. Наверное, мне просто было страшно. Я пользовался тем, что она подыгрывала мне, и внушил себе, что мы чувствуем одно и то же, требуя от неё такой же отдачи.

Мне было страшно осознать, что всё это было лишь моим эгоизмом.

— Так это я здесь самый ужасный…

Я и так знал, что она живёт, балансируя на грани.

Чётко разделяя то, что хочется делать, и то, что делать нужно.

Например, если у неё есть задание, которое нужно сдать до завтра, она будет делать его всю ночь, даже если плохо себя чувствует. Даже если все скажут, что не успевают и бросят, она будет делать.

Котоно всегда ставила «надо» выше своих желаний и стремлений. И я знал, что она живёт так уже очень давно.

Но она делала это с таким невозмутимым видом, будто это в порядке вещей, и я… я решил, что она сильнее, чем она есть.

— Нет, не так. Я хотел верить, что она сильная.

Мне нравился её крутой образ — человека, который, в отличие от меня, всегда основательно подходит к делу, — и я самовольно навесил на неё ярлык «старосты».

Интересно, с каких пор настоящая Котоно была в таком разбитом состоянии?

«Я, Куон Котоно, люблю тебя, Касиваги-кун!..»

А в довершение всего, я продолжал раз за разом топтать её отчаянные чувства.

Я убеждал себя, что мы друзья, и все намёки с её стороны трактовал так, как было удобно мне.

Конечно, Котоно мне нравится. Но это чувство — дружеское, я дорожу ей как другом.

Как она и сказала, когда она призналась мне в симпатии, а я ответил «спасибо». Мои чувства, наверное, были совсем не той температуры, что её.

Но я могу назвать день рождения Котоно. Знаю, что она любит и что не любит. Знаю её привычку наклонять голову, когда она в замешательстве, знаю, что она на удивление неряшлива, знаю её любимый цвет и нелюбимый предмет.

Для меня, человека с поверхностными отношениями, Котоно — единственная, о ком я столько знаю.

Люблю ли я её — этого я пока не знаю. Но то, что она для меня особенная, — это точно.

Ведь я, человек, которому почти никто, кроме себя, не был интересен, провёл с ней рядом пять лет.

Если бы она мне не нравилась, такого бы просто не было.

Мысль о том, что я не хотел видеть её такой — высокомерна. Словно что-то важное в душе сломалось со щелчком. Она ведь без конца винила себя. Да, Котоно говорила много такого, что ранило меня, но в конце всё сводилось к тому, будто это она во всём виновата.

— Почему… почему ты так в себе не уверена?..

Головой я понимал, что нужно что-то делать, но образ Котоно с пустыми глазами не выходил из головы и мешал думать.

Я просто устал. От себя, такого ничтожного.

Это чувство накрыло меня с головой, готовое раздавить.

Я пнул камень на обочине. Он отлетел в сорняки и тут же исчез из виду.

***

Вечером того же дня. Я сидел на полу в позе сэйдза[1], сжимая в руке смартфон.

«Так нельзя».

Поразмыслив в одиночестве, я пришёл к единственному выводу: я не могу оставить Котоно в таком состоянии.

Я хотел сказать ей хотя бы пару слов по телефону. Сказать, что мы с Касуми ждём её. Что нам нужна именно она, а не кто-то другой.

В другой руке я зажал браслет из бисера, который она для меня сделала. С того самого дня я так и не осмелился его надеть, и он бережно хранился у меня в комнате. Сейчас он придавал мне, нерешительному слабаку, сил, чтобы набраться смелости.

— Так, нажимаю!..

Собрав всю свою волю в кулак, я нажал на кнопку вызова.

Один гудок. Два. Три. Ответила!

— Алло? Прости, что так внезапно. Котоно, ты можешь сейчас говорить?

— Помоги… мне.

— А?

— Я сбежала из дома…

***

Я вылетел из дома, и через несколько десятков минут, запрыгнув в электричку и пробежав весь путь от станции до названного ею места, увидел её. Со сбитыми в кровь ногами, Котоно сидела на корточках у дороги.

— Котоно!!

— …Ах…

Она посмотрела на меня, и её лицо исказилось, будто вот-вот хлынут слёзы. Но уже в следующий миг она виновато улыбнулась.

— Ты… пришёл.

— Конечно, пришёл. Потому что…

— Потому что мы друзья?

— Нет, потому что я волновался. Ты ведь никогда раньше не гуляла одна в такое время, Котоно.

Я ожидал, что она возмутится: «Не надо обращаться со мной как с тепличной барышней», но Котоно лишь слабым голосом прошептала: «Да, ты прав».

— …Котоно?

— Я… поссорилась с родителями. Впервые. Сказала им, что я не их кукла, и они просто застыли. Я ничего не смогла больше сказать и… сбежала.

— А-а, вот оно что.

Теперь понятно, почему она держала в руках потрёпанные модные туфли. Если бы побег был спланированным, она бы надела кроссовки. Пока я думал об этом, мне стало противно от самого себя — от того, что я почувствовал облегчение, поняв, что она сбежала не из-за меня.

На Котоно всё ещё была школьная форма. А её глаза были совершенно красными. Неужели она так и не переоделась и всё это время плакала?

В той тёмной комнате. Одна. Глядя на разбросанные по полу фотографии сестрёнки Фую.

— Прости. Я не в том положении, чтобы просить тебя о чём-то…

— Что за «положение»…

— Но всё равно… у меня никого нет, кроме тебя.

Наши взгляды встретились. Её глаза затягивали, словно омут.

— Я… я всё что угодно для тебя сделаю.

В этих словах была какая-то другая притягательность, не такая, как у Касуми, которую трудно было описать.

Наверное, Котоно тоже бежала сюда со всех ног — её тонкая летняя форма промокла от пота и слегка просвечивала.

Я изо всех сил ущипнул себя за бедро, чтобы не смотреть на её тонкую шею, и выдавил из себя слова:

— У меня нет денег.

— А?

— Говорю, денег нет. Прости. Я так торопился, что выбежал без них, у меня осталось всего сто пятьдесят иен, так что на побег я тебе одолжить не смогу.

— …………Пф-ф. Аха-ха-ха-ха! Кто в такой ситуации подумает, что речь о деньгах?! Нет, конечно!!

— А?

— Это я должна спросить «а?». А-а, ладно, всё. Я-то надеялась, что ты проникнешься сочувствием и, может, заберёшь к себе, но, видимо, зря я надеялась.

Что?! Так это был шанс?! Шанс привести её домой?! Нет, что за «шанс», дурак?!

— Н-нет, я совершенно не против, чтобы ты пошла ко мне! Я ничего не сделаю! Обещаю! Клянусь душой!

— Клятвы душой меня не убеждают.

Котоно хихикнула, глядя, как я отчаянно оправдываюсь, и со вздохом продолжила:

— Ладно, всё. Я что, настолько не привлекательная?

— Нет, это было опасно. Правда. Серьёзно. Если бы не мой «фильтр Касуми», то я бы уже… а.

— Не надо так явно показывать, что ты о ней думаешь. Но… ясно. Тогда, может, мне стоило соблазнить тебя до того, как появилась Касуми-сан.

Сказав это, Котоно похлопала по месту рядом с собой.

— Садись. Если расскажешь что-нибудь интересное, я вернусь домой.

— Что?

— А если не сможешь меня убедить, проведём здесь ночь вдвоём.

— С чего вдруг такая ответственность на моих плечах?

Я сел рядом с Котоно и стал думать, какую историю она, говорящая что-то про «доверие», может выслушать.

— Ладно. Можно я расскажу одну старую историю?

— Ну, давай.

— Ты, Котоно, говоришь, что я похож на какого-то супер-популярного парня, но на самом деле у меня тоже нет друзей.

— Что?

— Я просто болтаю со всеми по ситуации, на волне момента. Я не помню, о чём и когда мы говорили, и хотя эти ребята мне нравятся, я не могу сказать, что дорожу ими. И так как я такой, то и они ко мне относятся так же. Наверное, поэтому после выпуска из средней школы я перестал общаться со всеми, кроме тебя.

В нашей старшей школе есть и другие ребята из моей средней. С некоторыми я даже неплохо общался. Но, уверен, мы больше не заговорим.

Я способен только на такие поверхностные отношения.

Я всегда так думал, и почему-то меня это даже не расстраивало.

— Ты, Котоно, поначалу тоже была для меня просто старостой. Но ты сказала мне кое-что, чего я никогда не забуду.

— …Что же?

— Ты же помнишь, я тогда, в поисках того, чем можно увлечься, пробовал всё подряд?

— Да.

— Но были и те, кому не нравилось, что я так порхаю из кружка в кружок, и они говорили мне всякие гадости. Я думал: «Какое вам дело?», но постепенно это начало меня задевать. Я уже почти решил перестать говорить о том, что ищу своё призвание, что пробую что-то новое, и тут случайно проболтался тебе. «Ну всё», подумал я тогда. Решил, что ты точно будешь смотреть на меня свысока, и начал заранее оправдываться. «Да это так, ничего серьезного. Просто, чтобы убить время». Наговорил кучу всего, чего и не думал на самом деле. И когда я закончил свой сбивчивый рассказ, ты… сказала: «У тебя так много всего, что тебе нравится». С таким лицом, будто завидуешь.

— Я такое говорила?

— Говорила. Я был так счастлив. «Вот именно! — думал я. — Мне ведь всё это не противно! Просто всё нравится одинаково, но чего-то не хватает, поэтому я и ищу!» — я выпалил это на одном дыхании, как сумасшедший.

— Я, наверное, тогда на тебя с презрением посмотрела.

— Да. Ледяным взглядом. Но мне всё равно было так радостно. Словно меня… спасли.

Именно с того момента я и начал считать тебя «особенным другом».

Хоть я и делал вид, что мне не нужно ничьё понимание, на самом деле я отчаянно хотел, чтобы кто-то признал меня. Чтобы поверить, что я всё делаю правильно.

— Поэтому я тоже хочу выслушать тебя, Котоно.

— …Это ты так пытаешься выведать, почему я сбежала из дома? А ты, Касиваги-кун, мастерски умеешь разводить на разговор.

— Это так прозвучало?!

— Да. Именно так. Но мне понравилось, так что я расскажу.

И Котоно подробно рассказала мне о своих родителях. О том, как она всю жизнь играла роль «идеальной дочери». О том, что родители говорили с ней только об учёбе, а в остальном не обращали на неё внимания. Но при этом строго следили за комендантским часом, чтобы она не сбилась с пути.

— Им нет до меня дела. Потому что при встрече они говорят только о школе и оценках, и ни разу не спросили обо мне самой. На день рождения каждый год дарят набор канцтоваров. Можешь в это поверить?

— Знаешь…

— Да?

— А может, они просто не знают, как с тобой общаться?

Котоно посмотрела на меня с искренним недоумением.

— …………Что?

— Ну… Они хотят поговорить с тобой, но единственная общая тема, которая приходит им в голову, — это школа и оценки.

— Этого не… может… быть.

— А комендантский час — потому что они правда за тебя волнуются. Вот у меня, наоборот, родители оба работают, им не до меня, так что я могу вот так выскочить из дома посреди ночи, и никто слова не скажет. Иногда я думаю, что было бы неплохо, если бы меня контролировали чуть больше.

Не то чтобы я чувствовал себя одиноким.

По словам Котоно, когда она возвращается, ей всегда говорят хоть слово.

Если бы родителям и правда было на неё наплевать, им было бы всё равно, когда она возвращается, лишь бы на людях всё выглядело прилично, разве нет? И подарок на день рождения, думаю, не дарили бы. Если бы им правда было всё равно.

— Хотя то, что они сказали, что ты им не дочь — это перебор, такое нельзя прощать. Но, может, из-за того, что они тогда это ляпнули, им стало ещё сложнее найти к тебе подход?

— Неправда, это всё… Если бы это было так, они бы сказали, что не понимают меня!

Сказав это, Котоно осеклась, а затем тихо добавила: «Ах».

— …Наверное, я и сама, если подумать, совсем не знаю своих родителей. Потому что никогда не спрашивала.

— …Понятно.

— Да. Наверное, меня никогда ни к чему не принуждали. Я всегда думала, что их слова «твои желания на первом месте» означали «угадывай, чего мы хотим, и будь хорошей девочкой», но… может, они и правда не знали, чего я хочу?

— Этого я не знаю. Но может, стоит попробовать поговорить об этом сейчас?

— Ух…

Я продолжил, видя, что Котоно замолчала.

— На самом деле, я и сам только сейчас понял, что, возможно, ничего не знаю о своей подруге детства. Я всё время пытался выглядеть крутым, и в итоге так и не смог сделать шаг навстречу.

По щеке Котоно скатилась слеза.

— Мы ведь тоже, показав друг другу свои слабости, смогли так сблизиться, верно?

Кстати, в последнее время я только и вижу, как Котоно плачет. Неужели она всегда была такой плаксой? Котоно решительно вытерла слёзы и мило посмотрела на меня исподлобья.

— Я не видела никаких твоих слабостей, Касиваги-кун.

— Это потому, что ты меня идеализируешь.

— Может быть, и так. …Потому что ты мне нравишься.

Она прошептала это так тихо, что я едва расслышал, и склонила свою маленькую голову мне на плечо.

— Позволь мне побыть так ещё немного.

Сказав это, Котоно некоторое время молча лежала у меня на плече, а затем, надев свои исцарапанные туфли, встала и с поклоном произнесла:

— Я возвращаюсь.

— Тогда я провожу.

— Не нужно. И… что это за поза?

— Я понесу тебя на спине. У тебя ведь ноги болят.

— …Я тяжёлая, не надо.

— А мне ещё хуже от того, что ты будешь так идти.

— У-у-у-у!

Я присел перед недовольной Котоно, и она, немного помедлив, с опаской запрыгнула мне на спину.

Лёгкая. Она вообще ест?

— Ну что, поехали?

— Если покажешь, что тебе тяжело, я тебя убью.

Котоно с силой потянула меня за шею.

— Как жестоко. Доставлю в целости и сохранности.

Но она и правда была поразительно лёгкой.

Когда я подумал о том, что это хрупкое тело несёт на себе груз «старосты»…

— Ты и правда молодец.

— К чему это вдруг?

— Ни к чему.

Я проглотил слова. «Ты так стараешься» — уверен, Котоно не нужны такие банальности.

Мы шли к её дому в полном молчании.

Но это молчание не было неловким, наоборот — оно было комфортным. И я поймал себя на мысли, что Котоно для меня… нет, не то.

Если бы это чувство можно было так просто облечь в слова, я бы давно со всем разобрался.

— Спасибо.

Думая об этом, я проводил Котоно до ворот её дома и пошёл к себе.

В ту ночь я долго не мог уснуть.

***

— Котоно-тян не пришла.

— …Ага.

На следующий день Котоно, как и ожидалось, не пришла. Касуми, видимо, тоже плохо спала — её лицо было бледнее обычного, и она выглядела обеспокоенной.

— Рен-кун, ты ведь вчера ходил к Котоно-тян? Как она?

— …Словно другой человек.

— Что?

— Говорила, что у неё ничего не получится. Что она ничего не может, и чтобы её оставили в покое.

— Это всё из-за ме…

— Это из-за меня. Я режиссёр, и, что важнее, я её друг, но не заметил, что она была на грани.

— Понятно.

Сказав это, Касуми натянуто улыбнулась.

Наверное, она не перестаёт винить себя, но, похоже, поняла, что между мной и Котоно что-то произошло.

Если бы я только был внимательнее к своим словам…

— Рен-кун, ты не виноват.

— …!

Касуми сказала это так, словно прочитала мои мысли.

— Потому что, когда занимаешься творчеством, когда делаешь что-то всерьёз, так бывает. Ты ведь знал, что такое может случиться, верно? Если при создании одного произведения все до конца остаются милыми друзьями, то это произведение не будет интересным. Раз все работают на пределе, то столкновения неизбежны. Только через конфликт и рождается что-то стоящее.

— Может, и так, но…

— Я понимаю, что это больно, ведь мы не просто коллеги, а друзья. Но ты ведь решил работать всерьёз, а значит, был готов и к такому, верно?

Я давно не видел в глазах Касуми такого вызывающего блеска, и моё сердце гулко стукнуло.

Я знаю это возбуждение и восторг, когда встречаешь то, чему готов посвятить всю свою душу, всё своё тело.

В тот миг, когда я наконец нашёл это.

В тот миг, когда Касуми подтолкнула меня вперёд.

Я ведь должен был быть готов ко всему, но меня постоянно уносит в сторону. И каждый раз Касуми возвращает меня обратно.

— Да. Ты права.

Словно что-то всколыхнулось в глубине души.

Верь в свои идеи. Неси ответственность за свои слова.

Если не можешь, то лучше брось всё это. Если твоя решимость была лишь на словах.

— Значит, нужно скорее мириться. Я ведь люблю Котоно-тян. Хочу скорее её увидеть. …И к тому же, она слишком строга к себе. Пока она не стала такой, как я, нужно…

Касуми сказала это тёплым голосом, опустив уголки бровей.

Да. Котоно слишком строга к себе, и поэтому, наверное, не может себя простить.

Какие бы слова я сейчас ни сказал, она, скорее всего, не простит себя.

Наверное, пока Котоно не простит саму себя, она не примет и наши слова.

Такой уж она человек, я знаю.

— Будем снимать.

— …Но Котоно-тян нет, а мы уже подходим к финальной сцене.

— Котоно обязательно вернётся. А пока переснимем те первые сцены, где ты, Касуми, играла ещё не очень уверенно. У тебя же есть сольные сцены?

— А ты стал сильным, Рен-кун. Похоже, и без меня справишься.

— Конечно, нет. Если бы не ты, Касуми, я бы уже раза четыре всё бросил.

— Ух, какая неприятно реалистичная цифра…

Касуми хихикнула и со словами «Ну что ж, приступим» встала.

Потому что мы верим в Котоно. Пока её нет, мы сделаем всё, что в наших силах.

Мне казалось, что это и есть лучшее доказательство нашего доверия.

Я тоже поднялся, и тут сбоку раздался голос:

— Точно. Я, конечно, не хочу помогать врагу, но раз уж я считаю Котоно-тян другом, скажу только одно.

Касуми сложила пальцы пистолетом и приставила к моей руке.

— Наверное, Котоно-тян интересовали не сценарии, а фильмы, которые нравятся тебе, Рен-кун.

***

Прошло пять дней, пролетевших как один миг.

— Невозможно. Это безумие. Выразительность Касуми выходит за все рамки.

Пока Котоно не было, мы пересняли всё, что могли, и теперь я занялся монтажом, чтобы облегчить себе работу в будущем.

Работать одному дома было тошно, так что я и сегодня пришёл в школу с Касуми.

Несмотря на летние каникулы, мы ходили сюда чуть ли не чаще, чем во время учёбы.

Кстати, Касуми отправилась на свой обычный «квест по самопознанию в магазине». Она стала возвращаться быстрее, но сегодня сказала, что посмотрит ещё и мороженое со сладостями, так что, думаю, минут двадцать её точно не будет.

Значит, можно спокойно поныть о трудностях монтажа.

— Что это за актёрская игра? Меня сейчас стошнит. Не могу это смонтировать, да и невозможно такое смонтировать. Как господин Теракадо вообще смог снять с ней дораму? Он вообще человек?

Касуми, словно и не было тех первых неуверенных попыток, полностью вжилась в роль девочки-призрака.

Её айдол-аура исчезла, уступив место почти осязаемой хрупкости, словно она вот-вот растворится в воздухе. Вчера, когда я сказал ей об этом, она ответила: «Понимаешь?! Я представляю, будто парю в трёх сантиметрах над землёй. Словно под вуалью», — и начала сыпать своими странными метафорами. Я ничего не понял.

Более того, она начала говорить о том, как лучше её снимать: «Лицо Миру выглядит печальнее, если снимать слева», — и моё место режиссёра оказалось под угрозой.

Как и ожидалось от неё: если уж на чём-то сосредоточится, то идёт до конца. Раньше она так выросла до национального айдола, а теперь научилась делать это, не ломая себя. Её будущее пугает. Наверное, Касуми добьётся успеха, какой бы путь ни выбрала.

Как и говорила Котоно, Касуми в буквальном смысле из тех, кому «всё дано с рождения».

Именно поэтому я снова упёрся в стену. Но я не из тех, кто может наслаждаться преодолением таких стен.

Именно поэтому я так страдаю, и, честно говоря, уже немного вымотался.

— …………А-а, как же всё надоело…

— Тогда давай сбежим.

На мои слова, сорвавшиеся шёпотом, вдруг ответили.

— Кото…но?

— Да. Давно не виделись.

У двери, прислонившись к косяку, стояла хрупкая девушка с распущенными длинными чёрными волосами, которые она обычно собирала в хвост.

Это, без сомнения, была Котоно. Но в её сегодняшнем образе было что-то декадентское, болезненно-яркое и в то же время соблазнительное.

— Я… с тех пор много думала. Когда ты, Касиваги-кун, ушёл на «ту сторону», я пыталась последовать за тобой, но это было так мучительно. У меня ничего не получалось.

Хотя в прошлый раз она выглядела так, будто вот-вот сломается, сегодня она казалась неестественно бодрой.

— Но ведь и тебе, Касиваги-кун, наверняка нелегко! Мы ведь так похожи.

Котоно хлопнула в ладоши и медленно подошла ко мне.

Затем протянула руку.

— Тебе ведь больно рядом с Касуми-сан, да? Я понимаю. Поэтому давай вместе всё бросим. Давай сбежим!

— Что?

— Вернёмся назад. Ведь даже если мы не будем этим заниматься, ты же не впадёшь в отчаяние до такой степени, что захочешь умереть. Давай снова созваниваться по ночам, жаловаться, что ничего не получается, и делать вид, что нам чего-то не хватает. Ведь нам и так было хорошо, правда?

Её голос был весёлым, но в нём слышалась мольба.

От этого контраста я понял, насколько она была на грани.

— Ну же, согласись… пожалуйста…

Голова поплыла.

Если бы я сейчас смог взять её за руку, как бы мне стало хорошо. Как легко.

Ведь если я вернусь к прежней жизни, я не впаду в отчаяние до смерти. Да. Максимум — почувствую пустоту в душе.

Талант Касуми невероятен. Правда.

Я думал о том, что, сколько бы я ни старался, мне, возможно, никогда её не догнать. Каждый день я был полон тревоги, ненавидел себя за то, что я «такой, как я», и, зная, что мне многого не хватает, даже не мог спокойно спать по ночам.

В таких днях не было ничего весёлого, но.

— Прости. Я не могу.

— П-почему…

— Потому что для меня это то, чего я хочу, даже если придётся страдать.

Мне становится радостно. Каждый раз, когда я приближаюсь к идеалу.

Я понял, что самое мучительное — это знать, каким ты хочешь быть и как этого добиться, но не делать и шага.

Да, когда ты этим занимаешься, бывает больно, хочется сбежать, но.

— Поэтому я не могу принять твоё предложение.

— Понятно.

Котоно улыбалась.

Из её глаз катились крупные слёзы, а она, словно сломанная кукла, неестественно двигала щеками, отчаянно поднимая уголки губ и крепко сжимая их.

— Но я знала.

Затем она прошептала «ничего не поделаешь» и продолжила:

— Это нечестно. У Касуми-сан и так уже есть всё, о чём я мечтаю. …Но у меня нет права так говорить, ведь я сама боюсь боли и ничего не делаю.

Это была улыбка полного смирения.

— Такого человека никто не полю…

— А вот это неправда!

Слова сами вырвались из моего горла.

Это не так. Это не вопрос «люблю — не люблю».

— Дело не в том, что я люблю Касуми больше, чем тебя, Котоно. И не в том, что я не люблю тебя. Я хочу сказать, что… даже если это невозможно, даже если у меня нет таланта, даже если больно, я хочу дотянуться до осколков той мечты, которой я так восхищался!

«Я тебе объясню. Обычные люди, как правило, никем не становятся».

Слова Котоно всплыли в голове.

Она кричала это со слезами на глазах, с такой болью.

Я не хотел, чтобы она такое говорила.

— Я… я знал. Я с самого начала знал, что никем не стану.

У меня есть какой-то потенциал, но в итоге я никем не стану. Поэтому я лишь мечтал, раз за разом сдавался и, словно закрывая рану, делал вид, что мне всё равно.

И каждый раз, когда я объявлял: «Теперь я займусь этим», — все вокруг лишь скептически смотрели, гадая, надолго ли меня хватит. И только ты, Котоно, смеялась.

— Но каждый раз, когда я сдавался, ты смеялась, и я думал, что ещё могу, что не могу сдаться. Что когда-нибудь я обязательно докажу этой вечно смирившейся девчонке, что я смог.

Ведь каждый раз, когда я сомневался, именно ты мягко подталкивала меня в спину.

И я растоптал твои чувства. Увлёкся собой и снова перестал видеть, что происходит вокруг.

— Но ведь ты, Котоно, была такой же, верно?

— …………А?

— Каждый раз, когда я объявлял о новом увлечении, ты заговаривала с одноклассниками. Ты ведь много раз пыталась рассказать родителям об айдолах. Ты ведь тоже, как и я, всё время старалась. Чтобы измениться.

— Откуда… ты знаешь?

— Я знаю. Потому что ты мне нравишься, Котоно.

Наверное, это «нравишься» не той же температуры, что у Котоно.

Но другому имени этому чувству я дать не мог.

— Хе-хе. Хе-хе… ууу… аааа…

Котоно рухнула на пол.

Она уткнулась лицом в колени и, навзрыд проплакавшись, резко подняла голову.

— Касиваги-кун, ты… ты просто безнадёжен!

Говоря это, Котоно смеялась сквозь слёзы. Её красивые чёрные волосы нелепо прилипли к мокрому лицу.

— На самом деле, так и есть. Поэтому я постоянно себя ненавижу.

— …………Это неправда. Твоя лучшая черта, Касиваги-кун, в том, что ты совершенно себя не понимаешь.

— Ух ты, как жестоко.

— Так и есть. Потому что я, наверное, знаю тебя лучше всех на свете!

И страшно то, что я не могу с уверенностью сказать, что это не так.

Глядя на моё недовольное лицо, Котоно рассмеялась.

— Касиваги-кун, ты совсем не айдол.

— Что?

— Я поняла, что и Касуми-сан на самом деле совсем не похожа на айдола. Но я долго не хотела этого признавать. То, что она такой же человек.

И, видя моё недоумение, она объяснила:

— Потому что вы двое… вы казались мне существами из другого мира, настолько вы невероятные и другие. Но… вы ведь здесь.

— Что это значит?

— Ты мне когда-то сказал, Касиваги-кун. Когда я сказала, что ты будто из другого мира, ты ответил: «Почему? Я же здесь». После этого я в тебя и влюбилась.

— ………………

— Можешь ответить «спасибо», я не обижусь.

Откуда она знает? Похоже, она и правда знает меня лучше, чем я сам.

— Потому что я знаю, что ты не влюблён в меня, Касиваги-кун. Поэтому я заставлю тебя влюбиться.

Прямой, огненный взгляд пронзил меня.

— Просто смотреть издалека и поклоняться — это такая трата времени, правда?

Котоно сложила руки, словно в молитве, а затем игриво высунула язык.

Её блестящие чёрные волосы качнулись, и она рассмеялась. Её лицо было таким ясным, будто она сбросила с себя тяжёлый груз.

— Я догоню тебя по-своему, Касиваги-кун. Так что будь готов!

Я впервые видел её такой. Но почему-то мне казалось, что именно такой она и должна быть.

Side: Куон Котоно

Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос звучал как можно веселее.

— А-ах. Как же хорошо, что ты, Касиваги-кун, не айдол!

Я хочу отражаться в твоих сияющих глазах.

Я до боли осознала, что просто ждать — бесполезно. На этот раз я хочу быть тебе ровней.

Это уже не прежняя одержимость. Ты так отчаянно пытался разобраться в себе, но при этом смог увидеть и меня. И я по-настоящему в тебя влюбилась.

То, чего хочешь, даже если ради этого придётся страдать. Для меня это — ты, Касиваги-кун.

А значит, за то, чего хочешь, нужно бороться любыми средствами, верно?

— С этого момента я заставлю тебя думать обо мне. Постоянно.

Я думала: «Какая разница, как сильно Касуми-сан сблизится с Касиваги-куном, ведь я полюбила его первой». Убеждала себя: «Мы провели вместе больше времени, в конце концов, он такой же, как я, и не изменится». На самом деле я совсем не поддерживала их.

Я желала несчастья любимому человеку. И даже сейчас, где-то в глубине души, я желаю. Такой человек не может быть счастлив.

Наверное, будь на моём месте Касуми-сан, она бы просто продолжала верить в Касиваги-куна, даже если бы он сомневался.

Но я больше не буду бояться стать жалкой, думая, что мне с ней не сравниться, что я замахнулась на невозможное!

Щёлк. Что-то в моей голове переключилось.

Я всегда сдерживала себя.

Всегда хотела казаться «хорошей девочкой». Так было проще, так можно было избежать боли. Я смирилась, и так я могла быть в какой-то степени счастлива. Но мне нужно было быть смелее. Иначе… Теперь мне уже этого недостаточно.

Если я не изменюсь, я так и буду вечно лишь желать.

Я взяла обе руки Касиваги-куна в свои.

Тёплые. Живые. Он здесь, дышит.

Касиваги-кун — не айдол.

…А значит, до него ещё можно дотянуться.

— Чтобы я могла с гордостью стоять рядом с тобой, мне не нужна обычная жизнь «хорошей девочки». Ради этого я готова страдать. Готова быть жалкой. Я поняла, что притворяться, будто тебе не больно, сдавшись ещё до начала, — гораздо больнее!

Поэтому я тоже попробую выложиться на полную.

Чтобы когда-нибудь мы смогли увидеть один и тот же пейзаж.

Чтобы я смогла до тебя дотянуться.

***

Некоторое время спустя.

— А, что?! Котоно-тян, ты вернулась?!

На мою «подругу», которая в замешательстве смотрела на меня, держа в руках гору сладостей, я посмотрела с яркой улыбкой.

— Я дома, Миру! Начнём съёмки?

Для начала нужно попасть в объектив Касиваги-куна без его «дружеского фильтра».

Если я могу казаться милой только через фильтр жалости и слёз, то лучше умереть.

— Позволь мне сказать ещё кое-что. Первой Касиваги-куна нашла я.

Картинка перед глазами вдруг поплыла.

Сердце колотится как сумасшедшее, ладони вспотели, но я не уступлю. Я не сдамся. И я ни за что не скажу им, что они, скорее всего, любят друг друга.

Думая об этом, я смотрела на Миру, чьё ошеломлённое лицо сменилось на напряжённое, и почувствовала странную радость.

Потому что это, наверное, означало, что она видит во мне соперницу.

Да. Теперь я, кажется, смогу это сказать. Сегодня, когда вернусь домой, я попробую.

Эти пять дней я упрямилась и не разговаривала с родителями, но теперь я смогу быть честной.

О себе. О том, что у меня нет того, чего я хочу, и поэтому я хочу начать это искать.

Я поговорю с ними. О том, что было, и о том, что будет.

Ах, и ещё. Я скажу им о том, что я люблю.

Что я не просто девочка-зубрилка.

…Что я люблю айдолов.

---

Примечания:

[1] Сэйдза (正座): Традиционная японская поза сидения на коленях, пятки под ягодицами. Часто используется в формальных ситуациях и выражает серьёзность намерений или раскаяние.