Глава 4

— Если уж на то пошло, то что такого в имени, которое звучит, как географическое название?

— Карсель. На языке Ортеги это слово значит тюрьма. Видимо, и правда задыхаешься рядом с ней, будто в клетке.

— А ты когда собираешься оправдать своё святое имя?

На язвительное замечание старшего брата Инес, смущённо почесав подбородок, перехватил сигару у него прямо из пальцев.

Осторожно оглянувшись, словно мальчишка, боящийся, что у него снова отберут игрушку, он быстро перешёл к окну, чтобы насладиться добычей.

Луциано только покачал головой, наблюдая за ним.

— Сам куришь, а других отчитываешь.

— Потому что ты не знаешь меры.

— Что же лучше — монастырь или Эль-Ледекия?...

Смотря в окно и глубоко затягиваясь, Инес выглядел почти трагично, размышляя над этим выбором.

Однако, несмотря на всю печаль, он предусмотрительно оставил окно открытым, чтобы не дать запаху табака впитаться в одежду, — мало ли вдруг отец заглянет сюда...

— Что думаешь?

— О чем?

— Какое из двух наказаний будет легче? 

— Инес, ни одно из них тебе не подойдет.

— Черт, монахи до сих пор налысо бреют голову?

— Почему ты думаешь, что с детства могло что-то измениться?

Инес уже бывал заперт в монастыре, когда его туда привела мать, Ольга. Причём не один, а вместе с несчастным Луциано, которому не повезло быть в то время в Перез.

Официальная версия заключалась в том, что сыновья семьи Балестена проходят духовное воспитание. Неофициально же Ольга считала, что её младший сын одержим дьяволом. Ну, иначе как можно было объяснить такое несносное поведение?

Поскольку этот великий проказник боялся лишь Бога и иногда сидел смирно перед священным писанием, в монастыре возлагали большие надежды на его исправление.

Однако Инес все их надежды развеял вдребезги. 

— Ах… Уж лучше умереть, чем быть лысым...

— Монахи не лысые, это обрядовое бритьё.

— Да посмотри на эту идеально круглую поверхность на их макушке. Когда смотришь на неё, невозможно отделаться от ощущения, что у них на голове перевёрнутая тарелка, и всё время боишься, что она упадёт.

— Тарелок там нет. 

— Говорю же, “как тарелка”!

Когда Инес было десять, его любопытство приводило мать в обморок. Тогда он вытворял с монашескими головами самые невероятные вещи.

Рисовать карту Ортеги на макушке уснувшего молодого монаха — это был ещё добрый жест. Однажды Инес даже счёл милосердием собрать вороньи перья и приклеить их на “шевелюру” одного из них.

Но самый большой переполох вызвало то, что на голове одного старого монаха, строго наказывавшего его по указу Ольги, он нацарапал «Бог отвернулся от этой лысой головы». Эти надписи держались на коже трое суток, и наказания после этого стали ещё жёстче. Тогда Инес, получив помощь от Луциано, который не мог смотреть, как брата бьют, пошёл дальше.

Он раздобыл кровь животных из деревни и написал на двери монаха: «Братья, лысый демон проник в монастырь!»

— Чёрт, сколько ни думаю, мне совсем не идёт быть лысым с обручем на голове. 

— Просто женись. Смирись с сеньоритой Эскаланте.

— Разве нормально, чтобы такая блестящая партия досталась второму сыну? Лучше бы ты сам сделал шаг вперёд, Луциано. Сразу бы всё уладилось... 

— С этой странной девушкой, которая преследовала тебя 15 лет? Обойдусь. 

— Мы же внешне похожи. А ей нравится мое лицо. 

— Поздравляю.

— Чёрт… А если просто сделать вид, что я ушёл в Эль-Ледекию, и затаиться где-нибудь поблизости? Найти какого-нибудь темноволосого парня на замену и подкупить его, пока он не окончит академию.

— Думаешь, это сработает?

— Почему нет? Вся высшая знать так и делает. Только официально числятся в академии, а сами гуляют. 

— Повсюду будут люди, расставленные отцом. Ты бы и дня не продержался. Скорее всего, в тот же вечер тебя выловят пьяным где-нибудь в канаве.

— Луциано, я человек, не привыкший к трудностям. Я — тепличный цветок. Может, на войне я бы всех перебил, но не с утра.

Цветок… Скорее уж ядовитая трава. Луциано молча покачал головой. Инес, нагло докурив сигару до конца, вернул её брату.

А затем, словно внезапно осенённый мыслью, произнёс:

— А если Мигель Эскаланте умрёт без наследника, что тогда? 

— Чего ты несёшь? Ребёнка проклинаешь?

— Тогда Эспоса перейдет Карселю Эскаланте, но титул герцога ей не достанется. Значит, мне придётся взять его на себя. А потом она превратит меня в свою марионетку, и я всю жизнь буду таскаться за ней, словно раб. Ночами она будет меня насиловать…

— По-моему, звучит не так уж плохо для твоей участи. К тому же Мигель Эскаланте даже с температурой носится на тренировке, так что переживать не о чем.

— Почему? Почему только мне выпадает такое мучение… Почему не Луциано Балестена, а я? Почему? За что?

***

В это же время в резиденции герцога Эскаланте прозвучали точно такие же слова.

Их произнес герцог Эскаланте, Хуан Эскаланте:

— Почему? Почему именно Инес Балестена, а не Луциано Балестена? 

— Отец, раз уж вы отправили письмо с предложением о браке, наберитесь терпения, пока не получите отказ. Слушать это уже просто невыносимо.

Золотистые волосы, яркие, словно летнее солнце, черты лица, словно выточенные из мрамора, взгляд, в котором читалась отрешенность, уверенное движение ложки и отменный аппетит... 

За семейным ужином, где они сидели только вдвоем, аппетит потерял, пожалуй, лишь отец.

— Почему? Чем я провинился, родив тебя, что ты, моя дочь, вот так караешь своего отца? 

— Рожала меня мама, отец. Я вам уже тысячу раз объясняла: я хочу сеньора Балестену вовсе не для того, чтобы наказать вас.

— И все же это похоже на наказание. Не могу поверить, что мне пришлось написать это письмо целых одиннадцать раз. Написать Леонелю Балестене и просить у него этого жалкого второго сына...

— Но вы всегда беспокоитесь о моей безопасности. 

— …

— Именно за это я вас всегда уважала.

Слова любимой дочери о том, что она его уважает, заставили лицо Хуана исказиться, словно он вдохнул запах чего-то протухшего.

Из одиннадцати брачных переговоров десять завершились после отчаянных попыток его старшей дочери, Карсель Эскаланте, добиться своего.

Карсель не приходилось доходить до крайностей, как приставлять кинжал к шее, заряжать револьвер или вешать веревку на потолок. Стоило ей произнести четко и внятно «Инес Балестена» и потянуться за оружием, как Хуан, вспоминая детство дочери, когда её похищали и она попадала в переделки, терял волю и подчинялся.

Карсель и в самом деле однажды случайно прострелила себе ногу и была ранена ножом похитителя. Верно, эти травмы сделали отца излишне тревожным. Однако...

— Единственная угроза твоей безопасности – это ты сама, Карсель Эскаланте.

Ирония заключалась в том, что именно после этих событий отец настоял на том, чтобы дочь освоила всё: от стрельбы до рукопашного боя и фехтования.

И Карсель, к счастью, оказалась невероятно одарена в обращении с оружием.

Сначала Хуан жалел, что дочь не родилась мужчиной, но позже перестал видеть в этом недостаток.

Он знал, что нет оружия, с которым она не справится, и все же всякий раз сдавался перед ней, стоило ей произнести разрушительное имя «Инес Балестена».

Инес Балестена, оружие и Карсель в одном месте — сочетание по-настоящему опасное.

В итоге Хуан, скрипя зубами, неизменно говорил: “Ладно, только опусти оружие, mi tesoro (с исп. моё сокровище)…” — и сдавался.

Разумеется, частое повторение этой сцены могло выработать у Хуана иммунитет, поэтому Карсель умело выстраивала временные интервалы между подобными представлениями. Она даже умело изображала ложное отчаяние от неудачного предложения.

Когда этот ком отчаяния накапливался до такой степени, что она выглядела совершенно безутешной, Карсель поднимала глаза, наполненные слезами, и с дрожью в голосе спрашивала у Хуана: “Отец, не могли бы вы в последний раз попробовать договориться с Балестеной?”

"Это моё последнее желание," — добавляла она, чуть слышно.

"Последнее желание..." Когда она произнесла эти печальные слова, лица её родителей помрачнели, словно небеса рухнули. Они не могли понять, какая злая проказа поразила её душу, что она хочет посвятить всю жизнь погоне за этим негодяем.

Однако, когда Карсель повторила это просьбу в седьмой раз, на лице Хуана мелькнуло такое выражение, будто он вот-вот захочет задушить собственную дочь. Нет, это не было мыслью убить её, чтобы избавить от брака с негодяем.

Это была простая, почти наивная надежда: "По крайней мере, пока она задыхается, ей не удастся говорить такие глупости."

Тем не менее, Хуан всегда выдерживал это с поразительным самообладанием и отцовской любовью.

Даже её кроткая мать, Изабелла, начиная с пятого раза, уже даже начала говорить: “Ну что ж, попробуй”, — и, добавляя к словам действия, даже подносила дочери заряженный пистолет.

Но на лице Карсель, всё так же бесстыдно использующей безграничную любовь своих родителей, не было ни малейшего признака раскаяния. Хуан смотрел на лицо дочери, некогда напоминавшее ангела, и начинал видеть в нём черты своей сестры, Каэтаны.

Надо признать, в детстве Каэтана тоже была ангелом.

Она тоже умела добиваться своего любой ценой: то умоляла, то угрожала отцу, даже отправлялась на земли Кальстеры, чтобы вымолить или выторговать то, что хотела...

"Да, они действительно одинаковы," — подумал Хуан. Но почему такая здоровая девушка, как Карсель, вообще выбирает настолько радикальные методы? Если отец притворялся, что не слышит её, она неизбежно поднимала шум, который перерос в слухи о её "серьёзной психической болезни".

Она намеренно запятнала свою репутацию, чтобы опуститься в брачном рейтинге Мендозы ниже этого негодяя.

Так что, с какой-то точки, Хуан уже даже перестал задумываться, последует ли он её просьбе. Если он уступит — хорошо, если нет — слухи только сыграют ей на руку.

"Разве Инес Балестена не лучше, чем тюрьма или лечебница для умалишённых?" — собиралась она с невинным выражением спросить у своего отца.