Чарланд напоминал мне Тертаны, и в этом не было ничего хорошего. Крестьяне здесь грязнее и грубее, чем встречаются в более цивилизованном южном климате, но по крайней мере мы забрались на север не настолько, чтобы покинуть христианский мир. В общем и целом христианские крестьяне знают своё место лучше, чем языческие, и их легче таскать за вихры, заставляя уважать богоданную власть аристократа. А на севере даже у большинства ярлов ещё пару поколений назад в роду были грабители с руками по локоть в крови, завоевавшие тот жалкий клочок скал, которым эти ярлы нынче по их мнению правят.

К счастью, несмотря на сырость, множество ручьёв, озёр, прудов, рек, болот, трясин, топей и прочей слякоти, Чарланд прожил десять благословенных лет в нерушимом мире. Это значило, что с монетами в кармане можно было быстро преодолеть большие расстояния по хорошим дорогам, и каждый вечер ночевать под неплохой крышей.

Между Снорри и Карой, и между Снорри и парнишкой снова стала проявляться близость, родившаяся во время нашего путешествия на юг. В викинге был какой-то магнетизм, притягивавший людей, и что-то в нём требовало выступать в роли отца. Некоторые женщины сильно хотят прижимать к груди ребёнка – возможно и некоторым мужчинам нужно воспитать сына. Я-то Хеннану служил в лучшем случае беспутным дядюшкой, но вот Снорри взял на себя более широкую ответственность, и, хоть и не был похож на учителя, обучал парнишку всему, от вязания узлов до метания ножей, от понимания положения вещей до понимания накарябанных на земле северных рун.

Глядя на них, я испытывал приступы зависти, хоть и смешанной с осторожностью. В каком-то смысле это было всё равно, что завидовать человеку, который любуется великолепным пейзажем с обрыва высокого уступа, но радоваться, что никакая нужда не заставит меня самого ступить на такой обрыв. Снорри любил легко, и эта способность любить, бескорыстно отдавать себя, привлекала к нему людей, но в то же самое время открывала возможность смертельно его ранить. С топором в руке Снорри был практически неостановим, и ничего не боялся. А здесь он сам давал миру палку, которой его можно было бить. В Ошиме надо смотреть за своей шкурой. Брать туда с собой ребёнка нехорошо. Брать с собой сына – всё равно, что прижать к своему горлу нож и попросить мир себя зарезать.

Лишь только приблизилась граница Ошима, как атмосфера благополучия и хорошее настроение стали увядать. Деревень становилось всё меньше, и они стояли всё дальше друг от друга. На дорогах встречалось всё меньше людей, поля выглядели плохо ухоженными, лес становился всё более буйным, тёмным и тревожным.

Сотни миль остались позади, глубоко во враждебной территории – там моя бабушка и цвет армии Красной Марки по-прежнему сражались в отчаянной битве, удерживая Блюджин и осаду башни Синей Госпожи. Им оставалось мало времени, да и всем остальным оставалось немногим больше, если верить часто повторяемым роковым пророчествам. И всё же, с каждой милей, проносящейся под копытами Убийцы, мне хотелось сбавить скорость, растянуть путешествие – делать что угодно, только бы не въезжать в Ошим, и не дать Колесу затянуть меня в полночные кошмары.

– Мир меняется. – Мы переезжали вброд ручей на пути через лес с совершенно неподходящим названием "Светлый". Кара ехала рядом со мной и говорила таким тоном, которым пользовалась, желая продемонстрировать мудрость – думаю, она скопировала его у Скилфы.

– Неужели? – Я бы предпочёл, чтобы он не менялся. Тогда мы могли бы отправиться домой. – Ты чувствуешь это? – Она кивнула на светлую полосу, где деревья на нашем пути не смыкались. Небо там казалось хрупким. Словно достаточно громкий звук мог расколоть его, и тогда вниз посыплются осколки.

– Всё истончается. Магия сочится через трещины.

– Твоё заклинание, которым ты держала нерождённого у изгороди, неплохо сработало.

– Лучше, чем должно было. Лучше, чем всё, что я видела за пределами Колеса.

***

Лагерь этой ночью мы разбили в лесу – холодной, тёмной ночью, в которой весь лес, казалось, двигался за тонкими стенками нашей палатки. Где-то в течение следующего дня, проезжая старыми заросшими тропами по безымянным лесным просторам, мы въехали в королевство Ошим, неподалёку от той точки, где оно сходится с Чарландом и Маладоном. Мы уже находились к северу от города Ош, где король Гаралик съёжился на краю своих владений, словно боялся двинуться вглубь.

Спустя ещё один день деревья уже видимо тоже упали духом, сменившись жалкими болезненными пустошами, где ветер могли замедлить лишь частые сильные ливни, иногда с мокрым снегом.

Вдалеке вырисовывалась тень, синяк на небе, давая нам знать, что Колесо ждёт, давая знать Хеннану, что он возвращается домой. Этой ночью я впервые за год почувствовал зов Колеса, хотя теперь казалось, что он никуда и не исчезал с тех пор, как впервые вонзил в меня свой крючок, когда мы убегали от Красных викингов. Спал я урывками, в животе бурлила скудная еда – сушёное мясо и сухари, – и каждый миг я чувствовал, что Колесо где-то там, вдали, и точно знал направление, и знал, что моим беспокойным ногам необходимо доставить меня туда, и они не дадут мне заснуть надолго.

С рассветом мы уже поднялись и готовились ехать дальше.

– На этот раз оно сильнее. – Снорри склонился над маленьким костерком, разогревая овсянку на воде в маленьком почерневшем котелке.

Солнце на востоке скрывалось за опускающейся грядой облаков, веером распуская розовые лучи на жемчужном небе. К северу ждало Колесо, затягивая нас.

– Намного сильнее, – сказала Кара. – И крутится быстрее, приближаясь к пределу разрушения. – В утреннем свете её красота казалась неземной, в глазах виднелась та странная размытость, которая появлялась, когда она занималась колдовством, а от её косичек поднимались отдельные волосинки, словно мы стояли в центре электрической бури. Сила Колеса эхом отражалась в ней.

***

– Сколько ещё? – Ландшафт сменился на низкие холмы и изогнутые долины родины Хеннана. Небо над головой наливалось жёлто-фиолетовым цветом и закручивалось в огромную спираль с центром прямо впереди нас.

– Примерно мили на две меньше, чем в прошлый раз, когда ты спрашивал, Ял. – Снорри ехал первым, покачиваясь в такт поступи своего коня. Из-за него я не видел ничего, кроме широких плеч в кожаной накидке и густых чёрных волос, опускавшихся ниже шеи.

– Миль двадцать, наверное, – сжалилась надо мной Кара.

Хеннан ехал со мной на Убийце, сидя на куче одеял, привязанных к моему седлу. Его словесный поток иссяк, когда мы добрались до границ земель Колеса, где его дед когда-то пас коз. На этот раз мы ехали с юга и не видели никаких признаков жизни, ни двуногой, ни четвероногой, если не считать пары воронов, круживших на западе.

Местность ещё не стала такой искажённой и чужеродной, какая встречается далее, но всё вокруг казалось неправильным – трава неубедительного зелёного оттенка, и ветер, который нёс шёпот и выстукивал странные ритмы тростником, обильно росшим вокруг болот в долине.

– Вы их видите? – спросил Снорри.

– Нет. – Я надеялся, что это плоды моего воображения. – Что это?

– Плоды твоего воображения, – сказала Кара за моей спиной, стараясь успокоить свою лошадь.

– А-а, хорошо. – Казалось, вокруг нас с обеих сторон вдалеке шагали тёмные фигуры, и исчезали всякий раз, когда я смотрел прямо на них, или, так и не проявившись, оставались неопределёнными пятнами вдали, словно ворсинка в глазу.

– Плохо. Очень плохо. – Кара огляделась по сторонам. – Колесо дотягивается сюда и начинает наполнять плотью наши страхи. Я ожидала чего-то подобного, но намного ближе к нему.

– Чёрт. – Многонедельный запас хороших намерений испарился, словно снежок, брошенный в печь. – У нас никогда не получится. У нас нет ни единого шанса. – Я немало времени переживал о том, что буду делать, если мы действительно попадём в сердце Колеса, каким-то образом позволив себе не обращать внимания на то, как именно мы туда попадём. Когда я уставился на смутные фигуры, некоторые из них начали выглядеть более плотно, более резко очерченными. Одна особенно потемнела и начала отращивать длинные тонкие ноги… – Чёрт! Надо бежать! – Я дёрнул поводья Убийцы. В прошлом он уже уносил меня галопом от опасности, сможет и повторить.

– Ялан! – Пронзил меня голос Кары, и мои руки ослабли. – Тебе нужно успокоиться, очистить разум!

– Очистить разум? Какого чёрта ты несёшь? – Мой разум это кипящий котёл. Мне никогда не удавалось успокоить его голоса – даже когда я наслаждался кубком вина на балконе после кувырканий в постели, мои мысли были бурлящей мешаниной всякой всячины. – Я не могу!

– Тогда сконцентрируйся на чём-то другом, вспомни что-нибудь хорошее, что-то спокойное.

– Я… Проклятье, ни о чём не могу думать! – Любой образ, всплывавший в моём сознании, быстро превращался в какой-то жуткий кошмар, и вдалеке уже новая прозрачная тень темнела и начала принимать форму ужаса из моей головы. Я подумал о Лизе де Вир, но только представил её, соблазнительно украшенную полосками света и тени, как моё вероломное воображение принялось раздумывать о том, как Колесо может нанести мне вред с её помощью – и вокруг её рта тут же опала плоть, открыв треугольные зубы в жадной пасти. – Мне нужно убираться! Из-за меня нас всех убьют!

Я дёрнул поводья Убийцы, но Снорри наклонился и схватил их одной рукой.

– Ял! – Он щёлкнул пальцами перед моим носом. – Тебе не нужно очищать свой разум, не нужно наполнять его чем-то хорошим, тебе нужно просто слушать. – Снорри снова повернул Убийцу в сторону Колеса и пустил свою лошадь медленным шагом. – Рассказ проведёт человека через тёмные места. У историй есть направление. Хороший рассказ направляет мысли человека по нужному пути, не давая возможности сворачивать в сторону, не оставляя места ни для чего, кроме истории, которая перед тобой разворачивается.

– Снорри, и что у тебя за история? – спросил Хеннан. – Про ётуна, который украл молот Тора?

– Боже, только не надо твоих саг о монстрах! – Я уже видел их – из тумана выходили ледяные гиганты, в точности такие, как Снорри их описывал.

– О, эта история намного мрачнее. – Снорри повернулся в седле и посмотрел на нас. – Но если я буду рассказывать правду, то у вас в головах не останется места больше ни на что. Вы не сможете думать о том, как Хель выйдет из Колеса, потому что я и так раскрою её перед вами.

Вот так, направляясь верхом в сторону Ошимского Колеса, Снорри вер Снагасон впервые заговорил о своём путешествии по Хель. Возможно, способность Снорри рассказывать истории всегда-то была чем-то сродни магии, а в такой близости от Колеса эти лёгкие чары превратились во что-то могущественное. Я знаю лишь, что слова текли вокруг меня, и словно в плохом сне, я снова был в Аду, видя лишь то, что открывала мне история Снорри.

Снорри отворачивается от здания с множеством колонн – зала судий, – и смотрит в Хель, в ночь, которая ожила от порыва ветра её приближения. Ялан! Это кричит сухой воздух. Ялан!

И вот она стоит перед ним – ребёнок не старше его милой Эйнмирьи, бледная как призрак, но с каким-то внутренним свечением. Исчезла. А теперь завихрение ветра открывает её справа – стройная юная женщина, с пустыми глазами, одетая лишь в жгуты того, что её оседлало. Она наклоняет голову набок, изучая Снорри с чужеродным любопытством. Снова заговаривает ветер, его голос жалит песком и холодом. Теперь она – бледный и тихий младенец, лежащий справа от Снорри, и смотрит на него глазами, которые темнее ночи в Хель. Усики связанной с ней нежити поднимаются вокруг неё, словно прозрачные змеи, а их свет лишён теплоты. Ребёнок, который никогда не видел мира, и нежить, которой она была отдана – обе сплетены вместе, ждут, когда станут нерождённым в землях живых.

Ялан!

– Я не он, – говорит Снорри.

Нерождённая шипит, её очертания искажаются в какую-то уродливую тварь без постоянных чётких форм, и на передний план выходит нежить.

– Ты же чувствуешь это, не так ли? – Говорит Снорри. – Что кто-то из твоих уничтожен? Он вышел в Хель против меня, и теперь он – ничто. – Снорри поднимает топор. – Хочешь тоже попробовать?

Ветер взвывает, призрачная нерождённая разлетается на части, и, кружась, мчится в сторону зала судей. Снорри содрогается и опускает топор, надеясь, что ему удалось купить Ялу достаточно времени, чтобы он сумел вырваться.

Вдали – там, где стих ветер, и темнота снова опустилась на землю, с которой поднялась, – виднеется мёртвое небо. Оно цвета печали и нарушенных обещаний. Снорри снова начинает идти, и боль, жажда и голод Хель проникают в его тело, так что каждый шаг – это для него очередное сражение.

Он надеется, что Ял пробьётся – парень вырос за то время, пока они путешествовали вместе. Прошло меньше года, но вся мягкотелость из него исчезла, открыв в нём ту же сталь, что так очевидна в Красной Королеве, хотя возможно Ялу ещё только предстоит самому понять это. Без постоянных жалоб принца в загробной жизни так тихо. Снорри уже скучает по нему. Его лицо кривится в ухмылке. Даже в Хель Ял может заставить его улыбнуться.

Снорри идёт дальше, в пустоши, где Хель граничит с другими местами – с землями льда и с землями огня, где обитают ётуны, и где они копят силы к Рагнарёку. Здесь есть и другие места, ещё более чуждые, и все связаны между собой корнями Иггдрасиля. Земля вздымается и раскалывается, словно замёрзла в смертных муках, изломана гребнями сжатия, изранена глубокими расщелинами, и ступенями поднимается к пугающим высотам.

Здесь мало кто странствует, лишь изредка встретится душа, устремлённая к своей цели, и пару раз попадаются сгорбленные тролли, проворно двигающиеся среди разбросанных камней. Иногда встречаются монолиты – башни чёрного базальта, вырезанные в форме глаза, словно показывающие, что богиня наблюдает даже на границах своих земель.

После ухода Яла Хель, по которой идёт Снорри, становится всё более и более похожей на истории, которые пели скальды долгими ночами вокруг угасающего костра в медовом зале. Снорри знает, что сама Хель сидит на троне в сердце этих земель, разделённая, как ночь и день, словно Баракеля и Аслауг разрезали от головы до паха и по половинке соединили в одно существо. Снорри, несмотря на всю глубину своей убеждённости, невольно рад, что его путь ведёт к границам, а не ко двору Хель. Он собирается нарушить закон Хель, но предпочёл бы не предпринимать таких попыток, стоя перед ней.

Вдали из кровавой пыли поднимаются холмы, темнея угрозой. Равнина перед ним покрыта мёртвыми скрюченными деревьями – они очень старые, но ветра не дают им расти, на них нет ни единого листочка, и во всём этом лесу не видно никакой зелени. Снорри идёт дальше.

– Каааааарррр!

Снорри оборачивается на внезапный крик, держа топор наготове. Он ничего не видит. Кровавая пыль поднимается ему до колен.

– Каарр! – Ворон, чёрный и блестящий, сидит на дереве в нескольких ярдах позади, цепляясь длинными когтями за сухую ветку. – Удивительное дело. Живой человек в Хель. – Ворон склоняет голову набок, потом в другую сторону, оценивая Снорри.

– Удивительнее говорящего ворона?

– Возможно, все вороны умеют говорить, только большинство не хочет.

– Что тебе от меня надо, дух?

– Не дух, всего лишь ворон, а хочу я того же, что и все мы: смотреть, узнать, лететь назад и нашептать Всеотцу наши тайны. А ещё, наверное, сочного червяка.

– Правда? – Снорри изумлённо опускает топор. – Ты Мунин?.. или Хугин? – Он вспоминает имена двух воронов Одина из рассказов жрецов. Сначала он вспомнил Мунина, а чтобы вспомнить Хугина, пришлось покопаться в памяти.

Ворон каркает, топорщит перья и замирает.

– Они отец и мать всем нам. Мы все летаем вслед за ними.

– А-а. – Разочарование слышится в голосе Снорри. – Значит, с Одином ты не разговариваешь?

– Все, кто умеют говорить, разговаривают с Одином, Снорри сын Снаги, сына Олаафа. – Птица вытирает клюв об ветку. – Что ты здесь делаешь? Зачем направляешься в пустоши?

Снорри знает пункт своего назначения – он не подвергал сомнению свой путь.

– Я здесь ради своей жены и детей. Неправильно, что их у меня забрали.

– Неправильно?

– Я их подвёл.

– Все мы кого-то подводим, Снорри. В конце концов все мы проигрываем. Часто раньше.

Снорри обнаруживает, что закрыл рукой лицо, груз воспоминаний тянет вниз, эмоции душат его.

– А что ещё мне было делать? Оставить их? Я не мог этого допустить. Победа или поражение, но мой бой здесь. Что ещё мне было делать?

Ворон снова встряхивается, среди мёртвых ветвей летит одинокое пёрышко.

– Не спрашивай у меня совета. Я всего лишь птица. Всего лишь воспоминание.

Снорри обиженно шмыгает носом, стыдясь слёз, для которых, как ему казалось, он слишком пересох, и чувствует себя глупо.

– Я думал, они предстанут перед богиней. Думал, они предстанут перед Хель, и она увидит их доброту своим белым глазом, и не увидит никакого зла чёрным глазом. Думал, они будут у Хельгафелл.. – Священная гора ждала малышей и тех, кто не был убит в битве… хотя видят боги, Фрейя наверняка сражалась, чтобы спасти своих детей. Но Хель не стала бы разделять её с Эми и Эгилем… ведь нельзя же так награждать её за бесстрашие? Снорри поворачивает голову, и кажется, Хель вращается вокруг него, так, что они с вороном становятся центром всего, и всё крутится вокруг этого единственного вопроса. – Почему они здесь?

Снорри вытирает глаза рукой и делает вдох, чтобы повторить вопрос, но дерево пусто, а на ветке никого нет. Он долго думает, а была ли вообще птица. Потом встаёт на колено и поднимает одинокое пёрышко из рыжей пыли. Поднявшись, он убирает перо в кошель и идёт дальше по мёртвому лесу в сторону далёких холмов.

Небо здесь кажется ближе, и хотя оно остаётся одноцветным, но почему-то предвещает грозу. Всё это место предвещает, словно оно затаило дыхание и ждёт. Северянин смотрит на высокий гребень и, стиснув зубы, начинает долгое восхождение.

Снорри карабкается, пробирается по неровным склонам, цепляется за скалы, которые беспричинно ранят при одном только прикосновении – словно они сделаны из само́й боли. Видения Восьми Причалов заполняют его разум, пока он тянется, хватается, подтягивается снова и снова. Его деревня стоит над Уулискиндом, над причалами, что дали ей название – россыпь лачуг, которые он так хорошо знает, что может находить в ней дорогу и самой тёмной ночью, и мертвецки пьяным. Он видит свой дом, и Фрейю у двери, золотые волосы лежат на её плечах, голубые глаза с маленькими морщинками в уголках улыбаются, одна рука на плече Эми, а вторая треплет рыжие волосы Эгиля. Сзади к ней подходит Карл, который на голову и плечи выше приёмной матери. Его волосы светлые, как у его родной матери, и он обещает стать таким же высоким, как и его отец. Даже в пятнадцать он выше большинства мужчин.

Каким бы вырос Эгиль из костлявого энергичного ребёнка, который так страстно любил исследовать всё, что мир показывал или прятал? Всегда был готов на какое-нибудь озорство? Мальчишка боготворил Снорри…

– Я позволил ему умереть. – Очередной захват. Напряжённый рык. Ещё несколько футов подъёма. – Я всем им позволил умереть.

Снорри смотрит вверх, моргая, чтобы зрение прояснилось. Никакая боль, которую он перенёс в Хель, не сравнится с той, что поселилась в его груди в тот день, когда он нашёл Эми в снегу, изуродованную гулями, которых в Восемь Причалов привёл Свен Сломай-Весло. Та боль разрасталась вокруг его сердца – с каждой их смертью она росла всё больше и становилась всё сильнее, не уменьшаясь с течением времени – и стала защитой от всего, что может предложить мир, а ещё тюрьмой. Но она закончится. Здесь, в Хель, она закончится.

Снорри не знает, сколько времени занимает подъём. Время идёт странными путями, без смены дня и ночи, без еды и без воды, без единого живого существа поблизости, расстояние до которого можно было бы измерить такой зыбкой штукой, как мили. Снорри не знает, сколько времени занимает подъём, но, взобравшись на гребень, чувствует, что где-то на этом пути он постарел.

С гребня открывается вид на складки местности, через которые вдаль к тёмному горизонту тянется лабиринт сухих долин, узких каньонов и глубоких трещин. На небе видны пятна тени, словно по нему разбросаны еле заметные полосы облаков, вцепившихся в подбрюшье мира над Хель. Каждая линия тени образует свою часть узора – огромного вихря, вращение которого слишком медленно для глаза, и его центр где-то во многих милях в вышине над лабиринтом.

– Я вижу. – Снорри ненадолго опускает топор, делая глубокий вдох. – Я иду за тобой, Фрейя. – Он стирает кровь с рук. – Я иду за вами. – У него есть цель. Фрейя будет там вместе с детьми. И вся Хель не сможет его остановить.

Убийца оступился на камне, и на миг это выбило меня из истории Снорри. Мы зашли глубоко в земли Колеса, возможно так же далеко, как и в первый раз. Камни выше человеческого роста стояли пятью близкими параллельными линиями, словно лучи, которые стремились вперёд и сходились в одну точку в бесконечности. Болезненные скрюченные заросли вереска вымахали выше головы. Я слышал, как среди камней выкрикнули моё имя… поблизости, на одном из них, покрытом древним мхом, сбоку показалась бледная рука с длинными пальцами. Я закрыл глаза, и история снова меня захватила, закружила в другую сторону.

***

Бледная рука с длинными пальцами медленно двигается по валуну. Это движение притягивает взгляд Снорри, заставляя отвести взгляд от пыльного дна ущелья и посмотреть на крутой скалистый бок. Он прошёл уже несколько миль по лабиринту, и вихрь из теней над головой уже выглядит отчётливее, чем когда викинг его впервые увидел. И за все эти пыльные мили он не встретил ни единой души.

– Лучше выходи и покажись, – кричит он, поднимая топор.

Над краем неровного уступа ярдах в тридцати над дном долины показывается узкая голова. Сначала Снорри принимает существо за нежить, и в его венах стынет кровь, но эта тварь скорее болезненно жёлтая, чем белая – неестественный сплав клюва и головы, а не безглазый клин, как у нежити. Со скрежетом, как ногтями по сланцу, существо вылезает на вид, демонстрируя острые зубы в мясистом клюве и долговязое костлявое тело с гребнем шипов на спине.

– Демон. – Ухмыляется Снорри. – Как раз вовремя. Посмотрим, на что ты способен. – Несмотря на улыбку, он знает, что тварь вполне может покончить с ним. Нежить была неодолимой. В мире живых Снорри сражался с троллями и едва выжил – их сила во много раз превосходит человеческую, а скорость поразительна. Но всё равно в нём поднимается кровавая песня войны, а боль, словно испугавшись, уходит из рук и ног.

Тварь поднимает голову и издаёт крик, который эхом разносится по ущелью, и этот звук похож на вопль, прерванный, когда перерезали глотку. Демон спускается по утёсу, тут и там перескакивая на несколько ярдов, цепляясь когтями, длинными как пальцы и белыми как злоба. Вниз с грохотом падают камни, касаясь земли за миг до широких трёхпалых ступней твари.

Когда демон осторожно приближается, прыгая из стороны в сторону, как хищная птица, Снорри слышит, что на клич твари отвечают несколько голосов – отдалённых, но не достаточно далёких.

Тварь бросается на него, и его топор снизу вверх врезается в место, где голова переходит в шею, прорубаясь через дыхательное горло и проходит в мозг. Демон падает, судорожно дёргается, а Снорри выпускает топор, чтобы не попасть под молотящие лапы. Спустя несколько секунд он подходит к трупу через клубы пыли, поднятые предсмертной агонией твари, хватается за древко топора, ставит ногу на морду демона и вырывает лезвие. Из раны неохотно сочится молочная кровь, воняя разложением.

Первые демоны, откликнувшиеся на зов товарища, толпой выскакивают из-за резкого поворота ущелья в нескольких сотнях ярдов впереди. Три главных демона мало похожи на убитого викингом, но и среди них нет двух одинаковых. В клубах пыли, поднятых самыми проворными, смутно виднеются и другие твари. Множество тварей.

Без лука Снорри остаётся лишь прислонить спину к валуну, а потом следить за их приближением, зная, что с таким численным преимуществом они его победят. Демоны завывают, подбегая пёстрой группой разных оттенков от тёмно-серого до цвета сгущённого молока. Некоторые долговязые, высотой с тролля, другие приземистые и тяжёлые, а некоторые не больше ребёнка и с рудиментарными крылышками.

Снорри расправляет плечи и готовится встретить их всех. Его печалит, что придётся умирать в одиночестве, от лап таких корявых кошмаров, но он ведь и не думал, что вернётся из Хель, а битва, в конце концов, возможно лучшее, на что он мог надеяться.

– Мы, ундорет, в бою рожденные! Поднимем молот и топор! От нашего клича демоны да дрогнут!

В последние секунды перед приближением врага Снорри познаёт миг покоя. Родители не должны жить дольше своих детей. Нет боли сильнее, чем сыновья и дочери, которые умирают, зная, что в конце концов ты их подвёл. Снорри умрёт, сражаясь ради их спасения – он не может сделать ничего лучше, чтобы исправить всё, сделанное неправильно. Первый демон теряет протянутую руку, а мгновением позже теряет и голову от того же удара. Второй демон, крупный и похожий на волка, останавливает лезвие Хель своим черепом и мозгами. Снорри припадает к земле, и третий демон, прыгнувший на него, пролетает над его головой и врезается в валун сзади. А потом уже все они десятками набрасываются на него.

Снорри почти немедленно отбегает от валуна. Когда нападающих так много, важно, чтобы тебя ни к чему не прижали. Крутящийся топор – отличное средство устрашения, но если он застрянет в теле соперника хоть на миг, то его владельца сметёт волной нападающих. Викинг разворачивается на неровной поверхности ущелья, а за ним в пыли дёргаются отрезанные конечности демонов. Их кровь воняет разложением, и его едва не тошнит, когда он отступает.

Снорри добирается до отвесной стены и сражается возле неё, чтобы держать нападающих с одной стороны, и в то же время иметь возможность махать топором, всё время отступая. Облако пыли скрывает от него всю массу врагов, хотя они остаются поблизости, слепо отыскивая его. Их крики и завывания наполняют ущелье.

Какое-то громадное создание с нескладными руками, комковатой кожей и головой, похожей на валун, наносит удар, оставив борозды на груди Снорри и не попав по венам и сухожилиям в шее на считанные дюймы. Снорри бьёт по нему снизу вверх, разрубает в ответ грудь и отхватывает нижнюю часть челюсти. Отскакивает назад, ударив обухом топора по усеянной клыками морде другого демона справа. Большой демон отступает, став тенью, которая неуклюже двигается в облаке пыли.

В лицо Снорри летит дубиноподобная рука, её владелец чёрный и мускулистый с прочными сияющими пластинами на теле и конечностях. Викинг двигается слишком медленно, и скользящий удар отбрасывает его к скале. В глазах двоится, из шеи течёт кровь. Всё больше фигур толпится в пыли, их шум и вонь ошеломительны.

Потрошащий удар вскрывает животы двум демонам, а третий – коричневый и весь в струпьях – прыгает на него и хватает топор, которым викинг пытается отогнать тварь. Демон-ребёнок, покрытый шипами, хватает его ноги, и Снорри падает назад к скалам, вызывающе рыча. Его ноги изранены шипастым ребёнком, он теряет равновесие и падает набок, ударившись об камень. Над ним нависает тёмная фигура – существо размерами с тролля, у которого огонь тлеет в пустых глазницах и вырывается изо рта. Оно поднимает деревянную дубинку, усеянную острыми осколками кремня. Демон в струпьях по-прежнему дёргает топор Снорри, и у викинга нет сил вырвать оружие.

– Ундорет! – Издаёт он последний клич, а горящий тролль поднимает дубинку, чтобы прикончить его.

Блестящий меч отрубает твари голову, тело начинает падать, из обрубка шеи плещется пламя. Рядом движется фигура в сияющих доспехах, прочный сапог топает по затылку шипастого демона, а меч опускается на грудь демона в струпьях. Спустя миг фигура исчезает, поглощённая облаком, но по сменившемуся тону рёва и лая демонов Снорри понимает, что новоприбывший несёт там опустошение.

Снорри вырывает свой топор и отпинывает шипастого демона – как раз вовремя, поскольку в поле зрения на ощупь выходит новый враг. Секунды или часы Снорри сражается. Теперь у демонов два противника, и на Снорри они уже бросаются не так часто, и группами поменьше. Но всё равно, несколько раз они едва его не достают. Он продолжает пятиться, отрубая головы и конечности, быстро крутя перед собой восьмёрками бритвенно-острый топор. Из дюжины ран течёт кровь, дыхание становится неровным, руки и ноги ослабли, глаза заливают кровь и пот.

Дважды он едва не падает, один раз запнувшись за камень, а второй – за чёрный череп с выпирающими клыками. Спустя ещё несколько ярдов кости уже хрустят у него под ногами каждый второй или третий шаг назад.

Ландшафт меняется медленно, шаг за шагом, становясь более каменистым, и облако пыли постепенно рассеивается. Снорри мельком то и дело видит воина, который присоединился к нему. Гигант, викинг, длинные белые волосы струятся из-под шлема. Он выглядит так, словно вышел прямиком из саг, его доспехи лучше доспехов любого ярла, покрыты узорами и рунами. Железный шлем с грозной защитной маской, и все железные кольца кольчуги посеребрены.

Снорри побеждает пару идентичных демонов, худых, как старые деревья, с шишковатыми руками и кожей, похожей на кору. Сплёвывает кровь и делает вдох. Теперь он видит оставшихся демонов – призрачная орда, всего их не больше дюжины.

– Давайте, Хелево отродье! – Он собирался крикнуть, но получается лишь едва слышный выдох. – Получи́те! – Глянув на плечо, он видит рваную рану до мышцы, из которой льётся кровь. Он поднимает топор отца, готовясь напасть. – Я сказал, по… – Но ноги почему-то его подводят, и Снорри оказывается на коленях.

Демоны издают какофонию рёва, криков, воплей и лая, и бросаются вперёд, чтобы убивать. Викинг в доспехах мчится им наперерез. Он ввинчивается в толпу, отталкивает одного, срубает голову второму, бронированным локтем разбивает морду третьему, а следующему наносит поразительный удар головой. А потом каким-то образом вокруг него оказывается свободное пространство, и воин снова размахивает своим клинком. Бой продолжается минуту, и всё это время Снорри стоит на коленях, разинув рот, не в силах оторваться от зрелища. Это танец, жестокий, прекрасный танец стали, в котором с каждым тактом отнимается жизнь, и победа воина настолько же неизбежна, насколько прекрасна. Шестьдесят смертоносных секунд.

Наконец воин встаёт, забрызганный, покрытый кровью врагов, а их трупы разбросаны вокруг него. Его меч убран в ножны, а за спиной оседает пыль. Словно с кровати убрали покрывало, открыв три сотни ярдов, и каждый шаг этого пути усеян мёртвыми – дюжины, десятки, и много больше.

– Вот это историю мы с тобой сотворили, брат. – Снорри встаёт, чтобы поприветствовать воина. Для этого требуется вся его сила, но будь он проклят, если встретит такого человека на коленях. – Кто ты? Тебя послали боги?

– Боги запретили мне приходить. – Глубокий голос, говорящий на старонорсийском. В нём есть что-то знакомое. Возможно, какой-то акцент.

Снорри смотрит на свой топор. Отец отца его отца назвал его "Хель". Возможно, какая-нибудь вёльва предвидела его судьбу и предложила название. Может, то была Скилфа, уже тогда старая. Снорри смотрит на воина – это человек его роста, может на дюйм выше. Отец Снорри был такого же роста, и волосы были такие же. – Ты… не может быть… – Волоски на руках Снорри встают дыбом, и по спине бежит холодок, а во рту пересыхает, и не вымолвить ни слова. – Отец? – Слёзы заливают его глаза.

Мужчина протягивает обе руки и снимает шлем, стряхивая волосы с лица. Это не его отец, хотя и очень на него похож.

– Они ждут тебя. – Воин кивает назад на ущелье. Кости демонов усеивают каменистую землю насколько хватает взгляда, местами там их целые кучи, расколотые, разбитые черепа откатились к стенам. – Я оберегал их, как мог. Я знал, что ты придёшь.

Снорри моргает, видя, но не понимая. Воин снимает латные рукавицы и вешает их на пояс.

– Им нужен ключ, – говорит он.

– Что? – Лицо Снорри колет, его губы шевелятся, но слов не выходит.

– "Им нужен ключ" – последние слова, которые я тебе сказал. Я хотел сказать больше. Что я любил тебя. Поблагодарить, что ты меня нашёл. Попрощаться.

– Карл!

– Отец.

Два мужчины яростно обнимаются.

Убийца снова споткнулся, и меня опять выбило из истории. Я оглянулся вокруг, но не увидел ничего из ужасов Ошима – мой взор был слишком затуманен.

– Я могу пойти с тобой, отец.

– Нет. – Снорри кладёт руку сыну на плечо. – Твоё место в Вальгалле. Они поймут… это. – Он поднимает топор в сторону побоища в ущелье. – Но больше будет чересчур. Мы оба это знаем.

Карл склоняет голову.

– Я горжусь тобой, сын. – Это кажется нереальным – что Карл перед ним и снова говорит слова прощания. Снорри хочет забрать своего мальчика домой, но перед ним стоит мужчина. Мужчина, которого в Асгарде ждёт место – место за столом в зале Одина.

– Однажды мы будем сидеть вместе, отец. – Карл улыбается, почти стеснительно. – Так и будет.

Снорри в последний раз обнимает своего мальчика. Объятья воина.

Отпускает его. Если он простоит здесь хоть немного ещё, то не сможет уйти.

Ребёнок, которого он воспитал, стал мужчиной. Ещё до того, как он умер. Карл, который играл на берегах фьорда Уулиск, который гонялся за зайцами, пас коз, играл деревянным мечом, любил отца, смеялся и плясал, сражался и бегал… тот мальчик по́жил своё, и по́жил хорошо.

Ещё до того, как Свен Сломай-Весло разорвал их мир, этот мальчик крепко засел в памяти Снорри, а теперь его место занял юноша. Снорри уходит прочь, не в силах сказать что-либо ещё, не оглядываясь назад, забыв о ранах. Его руки помнят, как держали сына.