Как уже случалось раньше, война зашла в тупик. Все еще оправляясь от удара — предательства Хотека, — Каледор воодушевился новостями из Сафери. Тириол и его маги восторжествовали над друкаями и изгнали их из своего княжества. Однако огромная часть Сафери была опустошена магическими битвами, и почти все чернокнижники, включая княжну, выжили и смогут дальше поганить мир магией зла. Чернокнижники и чернокнижницы бежали, предположительно — в Нагарит, и Тириол, не медля, попросил Каледора созвать срочный совет во дворцах Сафери для обсуждения следующего шага.

Князья, собравшиеся по приглашению Каледора, расположились на летающей цитадели Тириола. Хотя на ее белых башнях зияли шрамы жестокой битвы, от одного вида огромного летающего сооружения захватывало дух, и князья со свитами с балконов дворца любовались на раскинувшийся под ними мир.

Замок плыл над холмами Сафери, когда Тириол позвал всех на совет. Присутствовали представители всех княжеств, кроме Нагарита и Тиранока, и даже Иврейна соблаговолила послать делегацию, выступающую от ее имени, хотя по большей части члены этой делегации говорили только, что Вечная Королева теперь мало что может сделать, чтобы помочь в войне, и все ее силы направлены сейчас на возрождение Авелорна. Ей уже приходилось это делать после войны с демонами, и сейчас она, кажется, была готова смотреть, как война бушует по всему Ултуану, а сама более не вмешиваться.

Каледор с князьями подтвердили взятые на себя обязательства. Принесение Котика в жертву было тяжелым ударом для князей, опасающихся теперь, что их собственные земли ждет та же судьба. Верный своему слову, Каледор не допустил распространения друкаев за пределы Котика, а с успокоением Сафери общее положение в восточных княжествах стабилизировалось. И это Титраину не нравилось.

— Вы говорите так, будто у нас мир, — сказал князь Котика. — Мой народ все еще стонет в страданиях от рук выпущенной на него орды каинитов. Не повторяйте нашей ошибки, не верьте, что угроза миновала. Когда-нибудь — может быть, достаточно скоро, — и так же непременно, как восходит солнце, друкаям надоест убивать только мой народ. Они придут за вашим.

— В твоих словах есть большой смысл, — сказал Финудел. — Я бы с радостью повел армию Эллириона через Внутреннее море и ударил из Сафери. Если другие ударят из Ивресса, мы возьмем друкаев в клещи и покончим с ними навсегда.

— План стоящий, — согласился Карвалон. — Ивресс, как сосед Котика, не может спокойно спать, зная, что в любой момент друкаи могут явиться к нашей двери. Дайте мне год, и я соберу сколько смогу рот. И возьму из колоний столько войск, сколько они смогут дать.

— Год? — вскрикнул Титраин. — Год мучений и убийств тех, кого я клялся защищать!

— Год, — повторил Карвалон. Оглядел других князей, увидел согласные кивки и повернулся наконец к Каледору. — Если, конечно, того пожелает Король-Феникс.

Каледор посмотрел на лица князей, собравшихся в тронном зале Тириола. Решимость, затвердевшая на их лицах, была сильнее, чем десять с лишним лет назад. Тогда, в начале войны, угроза казалась далекой, если вообще не выдуманной. Теперь все видели зло, которое несут друкаи. Армии собирались быстрее, жители каждой страны ежедневно слышали рассказы о горестях, принесенных наггароттами. Те, кто раньше проповедовал любовь, теперь соглашались на кровопролитие.

— Я согласен, — сказал Каледор. — Через год все княжества соединятся, как должны мы были сделать давным-давно. И мы выгоним врага из Котика. А когда это будет сделано, обратим глаза на запад и освободим Тиранок от его угнетателей. Нагарит будет изолирован.

Год прошел без особых событий. Ходили слухи о боях в Нагарите, и Каледор слышал, что последователи Алита Анара возобновили войну с войсками Морати. Князья поддерживали Каледора всем своим политическим искусством и влиянием, корабли эльфов вернулись из-за Великого океана, из Элтин Арвана и дальних стран за ним, готовые служить Королю-Фениксу. Большинство составляли колонисты второго и третьего поколений, впервые ступившие на землю Ултуана. Они принесли с собой странную атмосферу оптимизма, взгляды своей родины, чуть окрашенные ностальгией и не отравленные реальностью войны.

Друкаи тоже не сидели сложа руки. Они продолжали набеги на Крейс, желая захватить его и установить сухопутное сообщение между Котиком и Нагаритом; флот Эатана господствовал на морях и часто перехватывал корабли с грузами для Нагарита из завоеванных им земель.

От освобожденных в этих абордажах пленников сторонники Короля-Феникса узнавали о бушующем в Котике ужасе. Друкаями командовала свирепая уроженка колоний жрица-каинитка по имени Хеллеброн.

Население Котика было обращено в рабство, брошено на работу под плетьми в шахтах и на полях — снабжать наггароттов зерном и рудой. Любое сопротивление беспощадно подавлялось. Всякого эльфа, не так посмотревшего на друкая-надсмотрщика, волокли в храм Каина, во множестве построенных в княжестве.

Котиком правил страх, и порабощенные жители думали, что их бросили. Без надежды на выручку многие обращались на пути друкаев, принимали темное почитание Китарай и становились врагами своих друзей и родных.

Вот эти вести тревожили Каледора больше всего. Мысль, что можно переходить на сторону друкаев, должна быть совершенно недопустима. Союз княжеств был непрочен, и любое отступление могло разнести в щепки все построенное. Общее дело будет брошено ради частных выгод.

Этот год Каледору плохо спалось. Каждую секунду он ожидал вестей о новом нападении друкаев, а после случая у Наковальни Ваула страдал иногда умом и телом от припадков — последствия удара Молота Ваула. Ему не хватало дружеского совета Тиринора, он тосковал об одиночестве, которым наслаждался когда-то.

Один раз он съездил в Тор Калед, но не нашел там избавления от своих тревог: Дориен и прочие члены его семьи то и дело отвлекали его, перебивая течение мыслей, и Каледор, проведя дома всего несколько дней, уехал в святилище на остров Пламени.

Помощь Миандерина и его жрецов мало чем улучшила состояние Короля-Феникса, зато в святилище Азуриана было хотя бы тихо. Безмолвная гвардия Феникса несла свою службу, но присутствие гвардейцев и их нежелание сообщить ему его судьбу усиливали раздражение Каледора. Он много времени проводил на берегу, глядя на спокойные воды Внутреннего моря, ища какой-то якорь устойчивости, какую-то искру надежды.

Однажды, когда король глядел на закат, там его нашел Миандерин.

— Даже Аэнарион не знал столько тревог, сколько выпало тебе, — сказал верховный жрец.

— Ты был с ним знаком? — удивился Каледор.

— Нет. — Миандерин криво улыбнулся. — Это фигура речи.

Король-Феникс разочарованно фыркнул и снова стал смотреть на волны с оранжевыми пятнами.

— Враг у Аэнариона был понятен, — продолжал жрец, не обращая внимания на недовольство Каледора. — А когда мы сражаемся сами с собой, как нам знать, что мы победили?

Каледор ничего не ответил, но едва сдержался, чтобы не попросить жреца оставить его в покое.

— То, с чем сражаешься ты, — это порча, это злая болезнь духа, — сказал Миандерин, встав рядом. — Это не что-то такое, что можно пронзить копьем или разрубить мечом. Аэнарион победил не благодаря оружию, что было в его руке, а благодаря тому, символом чего он стал. Он не мог победить демонов в одиночку, но он сражался, и это вдохновило других. Эльфы вложили в него свои надежды — и так они осуществились.

— У тебя есть сказать что-то конкретное? — прервал его Каледор.

— Есть вопрос, — ответил жрец. — Зачем Король-Феникс прячется здесь, вдали от своих подданных?

Каледор повернулся к нему спиной и пошел по белому песку прочь от Миандерина. Не было у него времени на бессмысленное философствование.

— Подумай об этом, — бросил ему вслед верховный жрец. — Когда найдешь ответ на этот вопрос, узнаешь, что делать!

Каледор вернулся в Ивресс и нашел там ждущее его войско. Верные клятве князья постарались снабдить его армией, достойной Короля-Феникса. Почти тридцать тысяч эльфов ждали его команды, еще десять тысяч собрались с Тириолом и Финуделом в Сафери, готовые идти через горы и ударить с запада.

Каледор, совместно с князьями, разработал планы битв, и ястребы-гонцы полетели к армиям, чтобы сообщить им приказы Каледора.

Его армия, перевезенная туда флотом Лотерна, должна была быстро ударить вдоль побережья. Отрезанные от своих кораблей, друкаи окажутся зажаты между силами Каледора и армиями, подходящими со стороны Сафери. Последним звеном плана было возвращение Корадреля обратно в Крейс для организации обороны, если друкаи попробуют из Нагарита пробиться на выручку своей осажденной армии.

Назначенный день настал в начале лета. Каледор отчасти ощутил прежнюю гордость, оседлав Маэдретнира и глядя на колонну, идущую прибрежной дорогой. Годы размышлений и бездействия ослабили его волю, но сегодня, в это утро, он снова чувствовал себя хозяином собственной судьбы. Если кампания удастся, его армия сможет пройти Крейс и ударить прямо по Нагариту.

В Крейс послали двух драконов, еще двух — в Сафери. Прочие драконьи всадники взмыли в небо рядом со своим королем, и с ними Дориен, и впервые за много лет радостные крики эльфов приветствовали Каледора с земли.

Король-Феникс глядел на извилистую серебристую ленту реки, на белую полосу между глубокой синевой моря и пышной зеленью лесистых холмов Ивресса. Он снова вспомнил, как красива с высоты марширующая армия, и на миг он был счастлив. Но это чувство прошло, когда он вспомнил, что поход направлен не против диких тварей или звероподобных орков, но против таких же эльфов. Это его не опечалило, но пробудило чувство глубокого негодования. Властолюбие наггароттов превратило его в братоубийцу, и этого он никогда им не простит.

Армия вошла в Котик без сопротивления, но то, что там увидела, ошеломляло куда сильнее любой армии противника. Деревни лежали в развалинах, дома и постройки зияли выбитыми дверями, ни одного жителя не было видно. Дороги и поля были усыпаны свежими трупами. Огромные стаи ворон и стервятников кружили в небе, а селения эльфов кишели пирующими крысами, пришедшими по следам друкаев.

Бойня казалась бессмысленной. Поля стояли неубранными, склады не растащили. На некоторых телах виднелись знаки ритуального жертвоприношения — грудная клетка вскрыта, органы удалены, — кое-где груды обгорелых костей, но в основном эльфов просто убивали и бросали гнить с перерезанным горлом и вспоротым животом.

Чем дальше в глубь страны, тем сильнее ощущалось поклонение Каину. Воины Каледора видели святилища, заваленные костями и внутренностями, алтари, выщербленные ударами ножей, кучи почернелых костей. Вся радость от того, что они освобождают Котик, испарилась, эльфы шли в глубоком молчании. Некоторые, не в силах выдержать виденное, разражались слезами и не могли идти дальше.

В больших городах было еще хуже. Площади и улицы были забиты мертвецами, от новорожденных до старцев. Булыжники мостовых покраснели от крови, на стенах бурой запекшейся жижей чернели Каиновы руны. Каледор послал Каратриля и еще нескольких гонцов обратно в Ивресс — искать жрецов и жриц Эрет Кхиали, чтобы пришли сюда и занялись мертвецами. Он им не завидовал, зная, что еще много лет уцелевшие жители Котика будут хоронить своих мертвецов.

Несколько дней армия шла, не встречая сопротивления. Там и сям обнаруживались уцелевшие, скрывавшиеся в пещерах и лесах. Почти все они утратили рассудок. Некоторые закапывались в груды трупов, чтобы избежать смертоносного внимания друкаев. Вырезая целые деревни, друкаи кровопролитной бурей прокатывались по лесам и полям.

Это казалось бессмысленным даже с учетом жестокости каинитов — убийство ради убийства.

Шли дни, и становилось ясно, что друкаи оставили Котик. Чем дальше на север, тем больше было беженцев. Они возвращались с гор сперва десятками, потом сотнями. Силы Каледора соединились с армиями Финудела и Тириола, приведшими с собой еще три тысячи эльфов, избежавших резни.

— Их отозвали в Нагарит, — сказал Тириол. — Для какой цели, мне неизвестно.

— Зачем они устроили такую бойню? — спросила Атиель.

— Ярость, — ответил Тириол. — Каиниты рвали и метали в слепой ярости. Наверное, разозлились, что их отзывают в Нагарит. Зная, что приходится уходить, старались перед уходом перебить как можно больше народу.

Мрачные новости не прекращались. Армии пришли в Анираин, столицу, и нашли одну только ее обгорелую оболочку. Стены были обрушены, все дома снесены почти до основания. Груды тел в каждом доме и каждой лавке, в каждой башне и в каждом дворце свидетельствовали, что тут случилось: запертые каинитами, более десяти тысяч эльфов сгорели заживо, когда город был предан пожару. Здесь стояла такая вонь от горелого мяса, что армия была вынуждена отойти. Роты поредели, когда обезумевшие эльфы бросились к своим домам.

Настроение у Каледора соответствовало тому, что он видел. Восемь дней назад он нашел в себе искорку оптимизма, семечко надежды, из которого можно было вырастить победу. Такие мысли уже больше не приходили ему на ум, когда он видел солдат, обернувших лицо тряпками и выносящих мертвецов из развалин, — казалось, что эта работа на целый век.

Злость он растратил. В нем не было гнева против тех, кто совершил эту бойню, — слишком она была огромна, чтобы ее воспринять, слишком темно это зло, чтобы его рассмотреть. Каледор оставил армию и с Маэдретниром полетел в горы. Там он нашел тихое горное озеро и сел на его берегу, глядя на свое отражение.

И рыдал всю ночь. От заката и до рассвета Каледор выплакивал горе, копившееся в нем тринадцать лет. Он лил слезы по убитым, по своему кузену Тиринору, по тысячам других, лишившихся жизни. По своему сыну, потому что в мире, где ему расти, могло произойти такое. И наконец, Король-Феникс эльфов плакал о себе — от слабости и от полного отчаяния.

Когда встало солнце, он взял себя в руки и полетел обратно к армии. Мир еще не погиб, друкаи еще не победили. Уход их армии из Котика явно сигнализировал о каком-то переломе в войне, и Каледор был решительно настроен к нему подготовиться.

Жалобы узников отражались от грубых каменных стен, стоны боли усиливались сводами подземной тюрьмы, где приковали пленников. Над ними стояли несколько эльфов в черном с кривыми кинжалами в руках, и на клинках поблескивали мрачные руны.

В нише одной стены установили горн, и два раба с исполосованными плетками спинами раздували в нем угли мехами. Рядом с горном стоял Хотек в полном доспехе, держа в одной руке Молот Ваула, а в другой — лист пергамента. За чтением собственных записок и застала его Морати, вошедшая в сопровождении трех чернокнижниц. За ними шли еще рабы. Глаза у них были вырваны, и они не видели, что несут.

А несли они Малекита. Его исхудалое тело, прикрытое простыней с пятнами крови, полулежало на шелковых подушках. Глаза смотрели с маски почерневшей кожи, и при виде этого мерзкого зрелища узники взвыли еще громче. По команде Морати рабы опустили носилки в середине камеры, после чего были изгнаны ударами плети надсмотрщика.

— Ему придется встать, — сказал Хотек, мертвыми глазами глянув на полулежащего князя.

— Не могу, — прошептал Малекит. — Пламя забрало мою силу.

— Уже недолго, — ответил жрец Ваула с хитрой улыбкой. — Скоро будешь силен, как никогда.

— Я дам тебе силу, — сказала Морати.

Она подошла к ближайшей узнице, схватила ее за длинные волосы и бросила к своим ногам. Другую руку она протянула к стоящему рядом послушнику и взяла его кинжал.

Королева-Чернокнижница запела заклинание, суровые слова слетали с красных губ как проклятие. Узница слабо извивалась в ее хватке, глаза ее отчаянно молили о пощаде. Морати быстрым движением перерезала ей горло и отдала кинжал послушнику. Держа в руке обмякший труп, она подставила свободную руку чашечкой, наполнила ее кровью из раны. Проглотила, размазав остатки по лицу.

Вокруг убитой заколебалась мрачная пелена, зазмеились ленты темноты, ощупывая рану в горле. Морати подтащила тело девушки к Малекиту, оставив на голом каменном полу кровавый след. Теневая тварь ползла за ним, выпуская щупальца, ища питающую ее влагу жизни.

— Пей, — сказала Морати, снова ловя ладонью струю крови и поднося к безгубому рту Малекита.

Он стал лакать, как животное, болезненно сглатывая.

Тень заструилась вдоль руки Морати, заляпанной кровью, скользнула по плечам, поднялась рядом с Малекитом. Бесформенное создание заходило волнами, макая бестелесные руки в кровь на костях подбородка князя. Капли исчезли, и тварь сжалась, скользнула в его открытый рот.

Малекит ахнул, затрясся, раскачиваясь в гробу из стороны в сторону. Лишенные век глаза уставились на мать, сжатые кулаки колотили по бокам. Издав еще одно прерывистое шипение, князь рухнул на спину, пальцы его задергались, потом он застыл неподвижно.

Тихий смех Малекита прервал жалобные стенания узников, заморозив их сердца. Князь осторожно сел, отбросив окровавленную простыню.

— Жизнь из жизни, — сказал он. Уже не шепотом — к нему стал возвращаться голос.

— Она уходит, — предупредила Морати, беря протянутую руку сына.

Опираясь на мать, Малекит встал, неуверенно покачиваясь, и сошел с носилок.

Морати разжала пальцы и отступила. Князь сделал робкий шаг, еще один, и все это время призрачный смех его отражался от стен. Сила вернулась к нему, он выпрямился, встал лицом к Хотеку.

— Я готов.

Жрец кивнул и дал знак своим помощникам. Каждый из них держал кусок вороненого металла, изогнутый и изрезанный рунами.

У некоторых была узнаваемая форма: нагрудник, наручи, латный воротник, перчатки. Другие были совершенно непонятными, странных форм, ленты черной кольчуги или пластины, соединенные петлями под неловкими углами.

В горн положили первый кусок металла. Рабы стали быстрее качать меха. Хотек, бормоча молитвы Ваулу, раздул пламя магией до белого каления. Сунув в огонь голую руку, он вытащил кусок доспеха. Нечувствительный к жару, он поднес его к внимательно смотревшему на все это Малекиту.

— Будет жечь, — предупредил Хотек.

Малекит ответил на это пронзительным смехом с оттенком безумия:

— Сильнее гореть уже не могу. Не тяни!

Послушник поднес клещами дымящуюся заклепку.

Хотек с помощником нагнулись, жрец приложил раскаленный металл к телу Малекита, оно зашипело, пошел пар. Малекит хихикнул.

— Давай, — скомандовал Хотек.

Послушник втолкнул заклепку. Прошептав заклинание, Хотек пристукнул Молотом Ваула, и горячая заклепка вошла в подготовленное отверстие — и в тело Малекита.

Князь взревел от боли и покачнулся. Пожалел, что не может закрыть глаза. Вместо этого он отвлекся мыслью, ушел в холодные глубины ее, в укрытие, там им для себя приготовленное.

Он представлял себе, как сидит на золотом троне, а на нем — отцовские доспехи. Князья по очереди выходят вперед, склонятся в поцелуе к его сапогу, а хор дев тем временем поет ему славу. Церемонию освещает солнце, оно бросает резкие тени. Рядом, в клетке, ворочается что-то неразличимое: тень Бел Шанаара, вызванная обратно из Мирая лицезреть коронацию истинного Короля-Феникса.

Малекит резко вернулся к реальности. У ног его лежало два тела. Собственное тело горело новым огнем, но не сильнее, чем он уже привык. Вокруг него суетились послушники, втирая кровь жертв в руны, вырезанные на приставляемых к нему кусках брони, обводя каждый завиток и каждую линию кистями из волос эльфов.

Голени и ступни его уже были облачены в дымящееся черное железо. Он не помнил, чтобы поднимал ноги, но, наверное, так было. Он ощутил загнанные в подошвы гвозди и засмеялся при мысли, что его подковали как боевого коня.

Слышался распев. Его мать наблюдала за всем молча, но слова ее адептов шелестели под сводами, строки накладывались друг на друга, создавая своеобразную гармонию магии. В истощенную плоть его бедер входили новые заклепки, поножи закреплялись такими же заклепками на коленях сбоку.

Боль снова и снова усиливалась, горячий металл снова и снова пронзал его тело. Это была физическая боль, ничего похожего на выжигающую душу пытку благословения Азуриана, но все же это была боль, и он мысленно ушел в себя.

Тысяча белых голубей взлетели в синее небо, отмечая его восшествие к правлению, и тысяча труб провозгласила его торжество.

Когда Малекит снова стал ясно воспринимать происходящее, он уже был одет в броню от шеи до ног. Его сотрясала дрожь, он ощущал, как энергия духа, поглощенная им, ускользает прочь.

— Я сейчас упаду, — пробормотал он.

Морати поспешно махнула ближайшему адепту, тот быстро принес в жертву нового пленника и поднес Малекиту кровь в чаше старинного серебра. Малекит взял чашу — и замер. Он сообразил, что уже десять с лишним лет ничего не держал в руках. Он осмотрел пальцы своей новой руки, каждый был изготовлен идеально. Малекит узнал гномью работу, вдохновившую эту конструкцию, и улыбнулся про себя. Даже сейчас его давние великие приключения приносят плоды.

Выпивая кровь, наслаждаясь возможностью согнуть руку в броне, будто это его собственная плоть, он предался приятному воспоминанию: как пил вино с добрым своим другом, Верховным Королем Снорри Белобородым.

Он помнил недоуменное лицо старого гнома: вкус эльфийского вина был совершенно не похож на варево гномов. Снорри осушил кубок одним глотком. Малекит налил ему второй и посоветовал смаковать, покатать на языке, смочить изнутри щеки. Верховный Король, всегда готовый пробовать новое, принялся картинно полоскать рот вином, потом запрокинул голову и забулькал, а Малекит от неожиданности расхохотался…

Нет больше Снорри.

Воспоминание изменилось, радость пропала. Малекит знал, что в нем тоже что-то умерло вместе с благородным гномом. С тех пор Малекит никогда не позволял себе полагаться на кого-то так, как полагался на Снорри, не позволял он себе также ведать слабость дружбы, потому что это слишком больно, слишком рвет сердце потеря. Думая о Снорри, Малекит погрузился в бездну отчаяния.

Снова полыхнуло пламя, Малекит вернулся в настоящее. Зрение застилала красная пелена — его собственная кровь, понял он.

Он моргнул.

И это простое движение принесло острую боль. В его веки были вделаны тончайшие полоски черного металла.

Он снова моргнул, потом закрыл глаза, наслаждаясь темнотой. И еще прошло время.

— Готово, — объявил Хотек.

Испытывая новое тело, Малекит попробовал, как сгибаются руки и ноги. Как свое, хотя жжение не ослабло. У его ног валялись мертвые эльфы с перерезанными глотками, и их кровь забрызгала его кованое тело. Он чувствовал, как скользят по нему их духи, прикованные к рунам брони.

— Нет, — возразил он. — Мою корону.

Хотек с недоуменным видом повернулся к Морати. Она подозвала послушника, и тот принес бархатную подушку, на которой лежал обруч из серого тусклого металла. От него отходили под странными углами шипы, будто эту корону создал безумец.

Морати протянула к ней руку, но Малекит перехватил ее запястье. Морати взвыла и вырвалась. На коже вздулись пузыри ожогов.

— Нельзя, — сказал Малекит. — Мое, не твое.

Он взял Железный Обруч. Он показался ему холоднее льда.

Морати нянчила обожженную руку, а Малекит поднял странную корону и надел себе на голову.

— Приварить, — велел князь. — Чтобы стала частью шлема.

Хотек выполнил приказ, закрепив корону несколькими заклепками, загнанными в череп Малекита, а потом приварил расплавленным металлом. Малекит поднял руку и подергал венец, проверяя крепление на прочность. Убедившись, что венец не снять, он снова закрыл глаза.

Мысли его освободились от тела, ощущая на вкус черную магию, заполнившую камеру подземелья. Он почувствовал втекающую в него силу, оседлал волну энергии, пробил кровлю камеры, пронизал много этажей отцовского дворца, как метеор, позванный обратно к звездам. Анлек мигнул и улетел назад, а Малекит из мира смертных вознесся в царство чистой магии.

Как и в первый раз, когда он надел венец, Малекит увидел Царство Хаоса, обитель Богов Хаоса. Но сейчас в нем не было страха. Он материализовался в виде фигуры в доспехах, раскаленных добела, и его существо пылало вызовом во всех доминионах Хаоса.

Шевельнулись стражи, недоступные познанию смертного, и Малекит понял, что их внимание медленно обращается на него.

— Я Малекит! — провозгласил он, и в его руке появился пылающий меч. — Сын Аэнариона, Ужаса демонов. Услышьте мое имя и знайте меня, короля эльфов по праву!

Кометой силы ворвался он обратно в свое тело. Руны его брони полыхнули темным пламенем. Открылись металлические веки, явив сферы черного огня.

Малекит оглядел собравшихся эльфов, они казались ему маленькими и незначительными. Камеру подземелья заполнил странный голос из-под забрала:

— Я вернулся. Я ваш король.

Все упали на колени. Все, кроме одной, глядевшей на него с выражением полнейшего счастья.

— Слава Малекиту! — крикнула Морати. По ее щекам текли золотистые слезы. — Слава Королю-Чародею Ултуана!