Я встала рано, чтобы успеть сложить в машину «Тотал-джим». На утро у меня запланирован КСЕМ, потом кикбоксинг с двумя усталыми бучихами – сотрудницами службы по надзору за условно освобожденными; их участок включает район Маленькое Гаити. Sacre bleu![36] Потом ланч в «Хоул-Пейчек»: шпинатная лазанья на подушке из шпината же; пятьсот калорий, и ни одной больше, вбиты в приложение Lifemap на айфоне. После ланча – в клуб, который по ошибке назвали «Бодискалпт»[37]: туда должна прийти Лина Соренсон.

На взвешивании Соренсон показывает 89,5. Да, весы на этот раз официальные. Но все равно медленно. Как она визжала от восторга, что вес у нее теперь меньше 90; меня это страшно выбесило. Я решила, что замучаю ее кардиотренировками, иначе это говно с нее не согнать. Начала с орбитрека: 4 подхода по 15 минут с увеличением уровня сопротивления с 8 до 10, потом до 12 и до 14. Когда в зал вальяжно заходит Майлз, отсвечивая своей непринужденной улыбкой, которая выглядит круто, но только до тех пор, пока не поймешь, что парень-то так – туповат, – я перевожу Соренсон на беговую дорожку и включаю 9 км/ч.

Немного размявшись, Майлз встает на тренажер рядом с ней, здоровается кивком и натужной улыбкой, она отворачивается. Он ляпнул еще какую-то глупость, я не расслышала. Соренсон ответила робкой улыбкой, но с явным неудовольствием. Я не просто занималась с ней с увеличенной нагрузкой, я каждую четвертую минуту заставляла ее выкладываться полностью в течение целой минуты.

– Я пытаюсь запустить у тебя нормальный обмен веществ.

Соренсон в ответ только куксится; вот ведь упрямая толстая сука. Но на меня это не действует. Делай, как я говорю, потому что верховная власть здесь я, я бог красивых тел, и ты мне подчинишься… На последние пять минут я разогнала дорожку до 16 км/ч и приказала выложиться полностью в последние две минуты. Она, задыхаясь, дотопала кое-как до конца занятия, и я показала ей счетчик калорий:

– Семьсот двадцать две! Вот такой показатель мне нужен. Ты должна мне его обеспечить!

Я подняла ладонь, она, дрожа, подставила свою и пошла, вся потная и запыхавшаяся, во фреш-бар, выпить там какой-нибудь морковно-брокколиевой бурды. Майлз, с полотенцем на шее, лениво потащился через зал за ней, и я услышала, как он сказал: «Ты так сегодня старалась».

Тут пришла моя маленькая еврейская старушка София Розенбаум. У нее недавно умер муж, и она надолго пропала. Теперь вот снова начала выходить из дому и что-то делать. Я отправила ее на небольшую разминку на велотренажере, чтобы не перенапрячь колено: из-за разрушительного воздействия времени там и так уже не колено, а какая-то пульпа из осколков костей и хрящей. Я слушала ее рассказы про детей и внуков, живущих в дальних странах, и продолжала шпионить за Майлзом и Соренсон.

Ну вот: выйдя из душа, Лина подходит, вся испуганная, и просит разрешения пойти с Майлзом, который уже ждет у двери, сам только из душа, с мокрыми волосами, зачесанными назад; зубы он выставил напоказ, наверно, тоже чтоб подсохли. Разрешения? Знала бы эта маленькая дурочка, что я это все и подстроила и что сейчас ее жестоко выебут! Они ушли, я осталась с Софией.

Отзанимавшись и выпив с ней холодного чая, я взяла ключи от маминой с Либом многоэтажки и поехала туда. С верхнего этажа я смотрела вдаль и вниз на город. С одной стороны было видно трассу 95 и поток машин на ней, но на тротуарах – ни души. Да, здесь можно заниматься, причем в полном уединении, и я спустилась, достала «Тотал-джим» из багажника «кадиллака» и затащила его в лифт. Поднявшись, установила его в маминой квартире. Потом зашла в спортзал в соседней хате и увидела, что беговые дорожки-то, оказывается, на колесах и эти колеса можно опустить, нажав на педаль. Я перетащила одну в квартиру. Неудобняк, конечно, но ладно: потом верну. Глянув на стальную балку над головой, я запрыгнула на одну из несущих колонн, которая по толщине как стойка строительных лесов. Зафиксировалась ногами и, легко удерживая собственный вес, свесилась вниз головой, чем вызвала прилив крови. Такой мини-танец на шесте, типа стриптиз. Я попыталась представить, как бы это получилось у Соренсон и ей подобных! После этого я нормально потренировалась, наблюдая, как меняется небо за пустыми жилыми высотками.

Ранним вечером добралась до КСЕМа – позаниматься на ринге и поработать на лапах с Эмилио. Если «Бодискалпт» – чистенький такой клубик, то КСЕМ – настоящая потогонная фабрика. От тренажеров исходит напряженное мычание: оно заглушает даже звон ударов металла о металл и создает ощущение, что находишься в каком-то привокзальном сортире, где у всех хронический запор. Впечатление усиливает жуткий шум от тренировочных таймеров на боксерских рингах с неумолимой последовательностью зеленого, желтого и красного сигналов. На другой стороне ангара боксеры трамбуют груши комбинациями разных ударов, на них лает инструктор, и все это – под настойчивый гул хип-хопа.

Нас с Эмилио многое связывает: мы оба воины – это понятно, но обоим чего-то не хватило в карьере. Чего там говорить, есть победители, и есть все остальные. Второе место или последнее – разницы нет. Я достигла потолка в 2007-м в «Мариотт-Орландо-Уорлд-Сентер»[38], когда упустила последний шанс стать чемпионкой мира по тайскому боксу. Я вышла в полуфинал в Сидар-Рапидс в Айове за год до того, но напоролась в итоге на какую-то непробиваемую кобылу – уже забыла, как ее звали, внешне похожа на Марвина Хаглера[39], только в женском трико, – она оказалась шустрее и сильнее меня. На следующий год мы снова с ней встретились. Я тренировалась как бешеная и к реваншу была на пике формы. И опять я дралась храбро, но бой-баба, как оказалось, была мастер спорта по боксу, да и ногами хуярила, как конь. Вредно для души зацикливаться на поражениях, поэтому скажу только, что тогда поняла: не одолеть мне эту суку, тем более она на четыре года меня моложе. И все – спортивной карьере конец.

Эмилио все это понимает. Есть классная фотография, где он лежит на ринге после первого в жизни нокаута. В зале ее нет, естественно, но я ее видела и могу рассказать. У него там выражение лица из серии «че за хуйня», не страх даже, а именно проблеск осознания печальной действительности, что вот твой предел, а вот палач – стоит, довольный, прямо над тобой. Но я люблю Эмилио за смелость; он надел одиночную лапу, а не полный защитный жилет, и это значит, что ему надо будет умело защищаться от ударов, которые он будет мне выкрикивать, а я буду наносить. Ноздри у него раздулись, лицо сосредоточенно покраснело: это я выдала по нему серию ударов руками и ногами.

После Эмилио у меня было первое занятие с Аннетт Кушинг: она вошла в наш ангар, вся импозантная и собранная. Клиенты, которых я тренирую в «Бодискалпте», даже не пролезли бы в эту дверь. Мы пошли с ней заниматься на груши, я показала, как бинтовать руки. Потом у нас была нормальная разминка на пятнадцать минут, после которой я показала основные бойцовские стойки и движения. Дальше она боксировала сама перед зеркалом минут десять. Я показала, как наносить удары руками и ногами по груше, нормально разогрела ее, и мы прерывались, только чтобы подкорректировать технику. Закончили общеукрепляющими упражнениями на мышцы живота и растяжкой. Аннетт была настолько выжата, что невольно брызгалась пóтом, и взвинчена, как после кокса, – с таким лицом, будто у нее счастливый лотерейный билет в косметичке.

– Никогда так не занималась, Люси. Прям полный набор!

Бальзам на душу: Мона со своим девичьим пилатесом для лесбиянок будет зла. Тем лучше! Мы договорились на следующий раз и попрощались. Пришла Грейс Карильо, и мы вместе занялись гантелями и упражнениями на турнике.

Потом, в дýше, я старалась не думать про ее промежность (бритую, представляла я, со светло-малиновым, вывернутым наружу интерьером: приятное сочетание с шоколадной кожей). После душа мы выпили с Эмилио сока, и я свалила.

Около дома не было ни фотографов, ни журналюг. Я включила повтор «Потерявшего больше всех» (иногда Боб и Джилиан терпеливы, как святые), но все мысли были про Майлза: интересно, ебет он сейчас Соренсон или нет.

Достаю вибратор, адски хочется насытиться им, но облом: никак не могу сосредоточиться. Хотела посмотреть второго «Терминатора», но чего-то тоже не пошло. Это кино у меня, кстати, всегда в плеере стоит, вообще это лучшее кино за всю историю и один из лучших феминистских фильмов. Забудьте уже про этого стероидного качка с маленькой писькой; Линда Хэмилтон – вот идеал, ёбнутая на всю голову, но классная. А эта анорексичная крыса, которая вместо Хэмилтон играет Коннор в сериале, это же пиздец, друзья. С такими худыми руками-ногами она ни разу и на турнике-то не подтянется. И кстати, в фильме ни одного общего плана с подтягиваниями и нет. Эй вы там, в телевизоре, хватит уже считать нас идиотами!

Короче, вместо кина я делаю несколько звонков, болтаю с Домиником, потом отправляю кое-какие мейлы, в основном клиентам. Однако все мысли – про Лину и Майлза. В итоге любопытство взяло верх, я села в «кадиллак» и погнала к Соренсон. Пока доехала, уже начало темнеть, воздух на улице горячий и плотный. Стучу в дверь. Еще. Еще раз. Нет дома!

Сажусь в машину подождать и пытаюсь представить, как она трахается. Майлз – из тех мужиков, что сразу ставят раком и ебут без лишних сантиментов, как роботы. Сложно представить, чтó такая толстуха, как Соренсон, может придумать интересного в сексе. Надеюсь, он как-нибудь доведет ее до экстаза.

Поеду покатаюсь. Включаю «Roadrunner» в исполнении Джоан Джетт[40] на полную катушку и начинаю подпевать. Проезжаю Маленькое Гаити: посреди района стоит почему-то английский паб, это меня всегда удивляло. Замечаю толстых англичан-экспатов, которые группками целенаправленно движутся именно в этот бар и все вместе напоминают пачку колбасок из продуктового магазина.

Снова к дому Соренсон я подъезжаю около одиннадцати. Ага, машина уже здесь. Оставляю свою на парковке у «Пабликса»[41] и подхожу к воротам. Сажусь на корточки: ее видно через окно. Наверно, была у Майлза. Хотя обычно так после ебли не выглядят: она явно расстроена, выскакивает на улицу и заскакивает обратно. Я прячусь за кустом китайской розы. Меня жутко нервируют эти скáчки из дому в мастерскую и обратно. Я пробралась к «кадиллаку», достала из багажника пневматику 22-го калибра, оглядела тихую улицу. В этом районе всегда пустынно, но мало ли чего.

Я спряталась за домом, позади большого цветущего куста. Соренсон опять выходит на двор. От движения включается свет, из-за чего я отпрыгиваю обратно за розовой куст. Что-то затрещало у меня под ногами, но Соренсон, кажется, не слышит – возится в полутьме с замком на двери мастерской, слабый свет помогает мало. Я навожу пистолет на ее толстую жопу в лайкровых шортах – в такую сложно промахнуться.

– Черт бы тебя побрал, – говорит она сама с собой; я нажимаю на курок, слышу хлопок, потом: – О-у-у-у… что за… Господи… о-о-о… о… о-о-о… – И вижу, как Соренсон с разинутым ртом трет себе жопу и, потрясенная, оглядывается по сторонам.

Морщась от боли, она поковыляла к дому, массируя себе ягодицу, а я осторожно выбралась из своего укрытия, через открытые ворота вышла на улицу и свернула за угол к машине. Беру телефон, набираю номер Соренсон:

– Лина Эс? Люс… – Голос вдруг сорвался на высокую, развязную ноту. – Ну, чего там у тебя, подруга?

– О Люси, плохи дела! Меня кто-то в зад укусил! Не понимаю, что это было!

– Укусил? В смысле? Жук?

– Наверно, но такое ощущение, что нож воткнули, очень больно!

– А куда? В смысле, куда он тебя укусил?

Тишина. Потом:

– Я же сказала, в зад.

– Вау…

Я чуть не заржала, но поборола смех.

– Прости, я думала, ты имела в виду фигурально, что кто-то укусил в зад, а не буквально. Выезжаю к тебе. Через полчаса примерно буду.

Она встречает меня на улице, до сих пор морщась от боли. Я иду за ней, глядя на вихляющую жопу.

– Ужасно болит сзади…

– Бедная, – сочувствую я; мы входим в гостиную. – Климат здесь такой, что полно всяких чужеродных гадов. По-моему, наши местные жуки вообще не кусаются. Я вчера смотрела на Пи-Эс-Би про питонов, как они борются с аллигаторами в Эверглейдсе…[42] – И я осеклась на полуслове, увидев беговую дорожку, которую Лина установила перед телевизором. Сказать «впечатляет» – значит ничего не сказать! – Да ты молодец!

– Я подумала, что можно сжигать калории за просмотром «Эйч-Би-О» и «Шоутайма».

Вот сука, специально тычет мне в лицо своими кабельными каналами, хотя прекрасно знает, что у меня только сетевые.

– Утренние страницы написала?

– Да… – говорит она и показывает на стол в кабинете и шесть листов бумаги на нем.

– Хорошо. – Я беру их в руки.

– Должна признаться, что только закончила, утром как-то забыла.

Я бросаю листы на стол.

– Но мне показалось, это полезно!

– Как ты думаешь, почему они называются Утренние страницы? Мм? Мм! Потому что писать надо утром, блядь! Так не годится! – зло рявкаю я.

– Не кричи на меня! У меня был тяжелый день!

Я сбавляю обороты, надо же ей жопу еще осмотреть.

– Ладно, Лина, извини, – смягчаюсь я. – Давай посмотрю, что там…

И вот она уже лежит на диване, я склонилась над ней. Штаны спущены до лодыжек, трусы она не сняла, а закатала в складку, обнажив большие белые ягодицы, покрытые гусиной кожей. Соренсон, наверное, самая белая баба на юге Флориды. И тут я такая поставила на этой белоснежно-белой жопе клеймо!

– Бо-бо, – говорю я, обрабатывая рану антисептиком. Рана уже растеклась желто-черно-синим пятном вокруг красной дырочки. – Чужеродные твари… Житья от них нет.

Блядь, можно же прям сейчас взять и раздвинуть эти колыхающиеся булки, посмотреть на лобковые волосы под трусами и… Нет, будем профессионалами.

– Сейчас промою… – Голос у меня почему-то стал низким и сиплым.

– М-м-м-м-м… – Соренсон мычит в подушку.

Промыв рану и налепив пластырь, я встаю:

– Готово.

Мы садимся рядом на диване и смотрим убойный 70-дюймовый плазменный телик; Соренсон ерзает, стараясь сместить центр тяжести с подстреленной ягодицы на целую. Снова сиамские близнецы: рассказывают подробно про эту патологию, показывают старые фотографии других страдальцев. Надменный пидор-ведущий комментирует:

– Сросшихся близнецов классифицируют по месту, в котором соединены их тела. Эми и Аннабель относятся к третьему по распространенности типу сиамских близнецов – близнецам-омфалопагам, которые составляют примерно пятнадцать процентов всех случаев. Тела у них соединены в нижней части груди. Сердце у каждой свое, но частично общая печень, пищеварительная система и некоторые другие органы.

– Гениталии что, тоже общие? Ёбаный стыд!

– Бедные девочки, – вздохнула Лина. – Вряд ли у них общее влагалище, но некоторые нервные окончания наверняка общие. В сущности, это значит, что если этот персонаж Стивен занимается сексом с одной, то, строго говоря, он занимается сексом с обеими. Ад. По сути изнасилование!

– Что?

– Против воли же Эми.

– Да ну нахуй! Ты шутишь, что ли!

– Да я тебе говорю!

– Я смотрю на это иначе. То есть ты говоришь, что ничего страшного, если бедная Аннабель не может ебаться с парнем, которого любит, потому что ее фригидная сука-сестра Эми, придаток этот, не может уступить, войти в положение?

– Какая мерзость, Люси. Что ты за феминистка вообще, если такое говоришь?

– Феминистка, которая время от времени дает мужикам. А ты, видать, принадлежишь к другой разновидности, – предполагаю я и вижу, как Соренсон краснеет. – Мне все не терпится спросить, как все прошло с Майлзом?

– Хорошо… – Соренсон смотрит на меня, ковыряясь в ногтях.

– Расскажи мне все в кровавых подробностях. Затащила его в постель-то?

– Хватит.

– Да ладно, Лина! Скажи, вы трахались?

– Не твое дело!

– То есть нет?

– Ты иногда превращаешься в какую-то болтливую мочалку на девичнике, Люси. – Она сделала губки бантиком, встала с дивана и забралась на свой тренажер. Скорость установлена только на 6 км/ч, но хотя бы она встала на него сама, без подсказок.

– Давай, Лина!

Я стараюсь не замечать жир, этот жуткий, уродующий ее жир. И что я вижу? Выпученные глаза, сжатый рот на мертвенно-бледном лице и еще россыпь родинок с одной стороны, похожая на созвездие; могла бы быть красивой, если бы не это напряженное, испуганное выражение лица. Вьющиеся волосы по плечо, которые она постоянно убирает с глаз за уши.

После «тренировки» мы идем к ней в мастерскую, и опять от запаха смолы и химикатов у меня начинают слезиться глаза. Я стараюсь проморгаться и замечаю на верстаке кучку отлитых ею пластмассовых костей. На проволоке, закрепленной на потолочной балке, висит теперь большой скелет какого-то инопланетного мужика. Выглядит жутко, хотя и выразительно.

– Круто получается.

– Я знаю, но тут есть еще над чем поработать, – говорит она, берет фотик и начинает снимать скульптуру, хотя у нее уже пришпилены к доскам фотографии той же работы, снятые с разных углов. Потом берет череп с верстака, поднимает на свет, приставляет к стеклопластиковой голове инопланетянина.

– Это же не человеческий череп? – спрашиваю я.

– Нет. Самца гориллы. Недавно умер – в зоопарке, в Атланте. Кучу денег пришлось заплатить, чтоб его заполучить. Но он, увы, не подойдет.

Она улыбается, а мне на секунду становится жутко, Соренсон ставит череп на место, и жуть проходит.