Е Цин со смехом покачала головой:

— Кажется, в детстве, ещё до того, как я попала во дворец. Матушка привезла меня в храм поклониться Будде, и мы со старшим братом случайно забрели сюда. Прошло слишком много лет, я уже мало что помню. Но ярче всего запомнилось, как старший брат полез на дерево сорвать мне плод, упал и повредил ногу, а матушка ещё и рассердилась.

Внезапно дверь одного из строений во дворе открылась, и оттуда, дрожа, вышла сгорбленная старуха с седыми волосами. Увидев Е Цин, она выдавила на морщинистом лице улыбку и поманила её рукой:

— Иди сюда.

Е Цин удивилась и заколебалась, а Мо Чжу выглядела настороженно.

Проходивший мимо большеголовый монах, нёсший воду, сказал им:

— Двум госпожам не стоит обращать на неё внимания. Эта старуха не в своём уме уже больше десяти лет. Говорят, в её доме случился сильный пожар, муж и сын погибли. Тогда настоятель сжалился над ней, потому что ей некуда было идти, и приютил в храме. Каждый день она сидит у лозы и называет плод на ней сыночком. Несколько лет назад один маленький благодетель с жадностью сорвал с лозы плод и съел его, так она едва не задушила его. Вам не стоит приближаться к этому двору.

Слушая это, Е Цин невольно вздохнула с сочувствием.

Видя, что время близится к полудню и Цзы Чжу, должно быть, уже приготовила постный обед, она спросила большеголового монаха, как вернуться в зал Приветствия.

Большеголовый монах указал им на тропинку:

— Вы, благодетели, пришли со стороны колокольни, верно? Тот путь делает большой крюк, а если спуститься с горы по этой тропинке, то она приведёт вас прямо к залу Приветствия.

— Благодарю вас, юный наставник. — Хотя Е Цин была не согласна с настоятелем в вопросе перемирия и переговоров, к остальным монахам она всё равно относилась очень приветливо.

Она повела Мо Чжу по тропинке, указанной большеголовым монахом, но старуха во дворе, волоча хромую ногу, выбежала следом. Она бормотала какие-то бессвязные слова:

— Дерево умерло, в этом году снова принесло один плод, в следующем году и лоза должна умереть. Через десять дней плод созреет, не забудь прийти сорвать.

Е Цин и Мо Чжу переглянулись.

Старуха же, глядя на плод лозы, затянула какую-то песню. Мотив был не похож на мелодии великой Хань, да и слова было не разобрать.

В душе Е Цин поселилось невыразимо странное чувство.

Спускаясь с горы, она ещё несколько раз оглянулась на старуху. Ей всё казалось, что взгляд, которым старуха смотрела на плод, и мелодия, которую она напевала, были такими, словно она и впрямь пела для своего ребёнка.

Е Цин испугалась собственной мысли.

Не успели они дойти до зала Приветствия, как на тропинке показался Сяо Цзюэ. Увидев Е Цин, он нахмурился:

— Разве у тебя на ногах нет волдырей? Зачем ты бродишь по горе?

Е Цин смущённо потёрла нос.

Сяо Цзюэ холодно взглянул на Мо Чжу:

— Ты именно таким образом присматриваешь за госпожой?

Лицо Мо Чжу побледнело, она поспешно опустилась на колени и попросила прощения:

— Ваше Величество, умоляю, не гневайтесь! Это моя вина.

Видя, что он собирается отчитать Мо Чжу, Е Цин тут же заволновалась и сказала:

— Служанка здесь ни при чём, это я захотела выйти поискать тебя.

Когда Сяо Цзюэ услышал вторую половину фразы, кончики его ушей покраснели, однако тон его не смягчился:

— Ты пошла на гору искать меня?

Видя, что этот парень начинает наглеть, Е Цин упёрла пухлые ручки в бока:

— Разве ты не говорил, что я толстая? Вот я и решила заодно прогуляться, чтобы похудеть.

Сяо Цзюэ слегка опешил, не ожидая, что разговор снова вернётся к этой теме.

Глядя на надувшуюся от гнева Е Цин, он какое-то время не мог подобрать слов для ответа.

Помолчав немного, он произнёс:

— Слышал, что ты в переднем зале вела с настоятелем философские беседы и уговорила его отправиться проповедовать буддизм западным цянам. Я сначала не поверил, а теперь начинаю верить.

Е Цин так разозлилась, что ей захотелось ударить его кулаком:

— Я спорила с настоятелем — разве не для того, чтобы отстоять чьё-то достоинство? А ты теперь ещё и насмехаешься надо мной из-за этого?

Сяо Цзюэ невольно рассмеялся, его большая ладонь сжала её розовые пухлые «лапки» и притянула её в объятия:

— Это не насмешка, а похвала. Моя императрица столь красноречива. Она действительно помогла мне решить одну проблему.

Сяо Цзюэ каждый год приезжал в храм, и монахи специально готовили для него комнату.

Во время еды Е Цин наконец услышала от Сяо Цзюэ о том, какие мнения сейчас при дворе существуют по поводу возвращения утраченных земель за заставами.

Военачальники, горячие и решительные по натуре, разумеется, только и ждали, чтобы немедленно вернуться к перевалу Яньмэнь с мечами в руках и изгнать западных цянов за пределы границ великой Хань.

Гражданские же чиновники считали, что военные слишком воинственны и не понимают, сколько сил и средств поглотит война, если она начнётся. Сейчас великая Хань, по их мнению, была уже подобна луку, натянутому до предела: народ повсюду роптал, и нужно было время для отдыха и восстановления сил. Лучше заключить мир с западными цянами, уступив им несколько городов. Это не только продемонстрирует, что великая Хань — государство, чтящее церемонии, но и покажет её силу и величие.

*П.п. Государство, чтящее церемонии — это не просто «вежливая страна», а цивилизованное государство, основанное на морали и порядке.

В начале правления покойного императора великая Хань как раз находилась на пике своего могущества. Покойный император опасался, что военачальники обретут слишком большую власть, опираясь на армию, и всегда отдавал предпочтение гражданским чиновникам в ущерб военным. Сяо Цзюэ правил всего два года и за это время ещё не успел изменить сложившийся при дворе перекос в сторону гражданских чиновников.

При нынешнем положении дел он с трудом выкроил силы для попытки вернуть утраченные земли, но среди военачальников, подобных генералу Го, которые в прошлые годы подвергались гонениям, не оказалось ни одного, кто мог бы возглавить поход. Вдобавок ко всему, некоторые гражданские чиновники всячески мешали, настаивая на мире, так что сейчас отношение большинства придворных склонялось к перемирию.

Настоятель храма Джоканг в своей беседе с Сяо Цзюэ также надеялся на перемирие.

Влиятельные аристократы, сумевшие взобраться на высокие посты, ещё сохраняли долю рационального мышления, но для простого народа божества и Будды были опорой в сердцах: что скажет Будда, тому они и поверят. Если монахи во главе с храмом Джоканг начнут будоражить народные сердца и выступать за перемирие, то Сяо Цзюэ, вздумай он начать войну, окажется в ещё более невыгодном положении.

Императорская власть использует страх и благоговение народа, чтобы управлять им, тогда как религия использует набожность людей и их духовную опору для проповедей. Если эти две силы вступят в жёсткое противоборство, страх и благоговение в конечном итоге проиграют набожности и духовной опоре, и именно это было самым страшным.

— Государственная казна каждый год должна выделять огромную сумму храму Джоканг. В предыдущие два года я удерживал эти средства, и в этом году многие придворные уже недовольны. — Сяо Цзюэ палочками положил немного овощей Е Цин и с ироничной улыбкой сказал: — Мне до смерти надоели эти лысые ослы, но приходится терпеть, потому что в сердцах народа они — божества и Будды.

Императорский престол казался высшей властью, но, лишь взойдя на него, можно было понять, что приходится постоянно делать выбор и искать равновесие.

Е Цин жевала овощи, глубоко задумавшись.

— Так вот какова была цель Вашего Величества, когда вы взяли меня с собой за пределы дворца, верно? — внезапно произнесла Е Цин.

На лице Сяо Цзюэ поначалу оставалась лёгкая улыбка, но, когда он услышал слова Е Цин, выражение его лица стало таким, словно он мечтал скатать её в шарик, чтобы излить свою злость.

Он отложил палочки и чашу, и Е Цин, струсив, тоже перестала есть.

Сяо Цзюэ проигнорировал её и молча налил себе воды.

Чем спокойнее он был, тем больше робела в душе Е Цин. Она мысленно ругала себя за то, что сболтнула не подумав.

— Ваше Величество... — Е Цин потянула его за рукав.

Сяо Цзюэ стряхнул её руку и с напускной небрежностью и самоиронией улыбнулся:

— Е Цин, в твоих глазах я тот, кто не гнушается никакими средствами? И моё хорошее отношение к кому-либо — это лишь лицемерие и притворство ради выгоды?

С последними словами он швырнул чашку прямо на пол. Осколки разлетелись во все стороны, и один маленький кусочек задел край одежды Е Цин.

Мо Чжу, Ван Цзин и остальные, стоявшие снаружи, попытались войти, но Сяо Цзюэ окинул их ледяным взглядом:

— Убирайтесь!

От этого крика Е Цин вжала голову в плечи. Растерянная и испуганная, она смотрела на разъярённого Сяо Цзюэ. Она не ожидала, что он так разозлится.

Сяо Цзюэ прижал руку к виску, на его лице отразилась боль.

— У тебя снова приступ? — Е Цин не на шутку испугалась и поспешила к нему, чтобы поддержать.

Как и прежде, Сяо Цзюэ оттолкнул её руку и лишь сказал:

— Ты тоже выйди.

Е Цин проигнорировала его. Она подняла с пола осколок чашки и слегка уколола им кончик своего пальца. Тёмно-красная капля крови мгновенно выступила наружу. С шумом втянув воздух от боли, она с несчастным видом протянула свою «лапку»:

— Выпей немного.

Действия Е Цин выбили из него всю злость. Он хотел что-то сказать, но к горлу подступил рыбный привкус, и он выплюнул полный рот крови.

Пошатнувшись, он едва удержал равновесие.

Е Цин побледнела от ужаса, поспешно бросилась поддерживать его и беспомощно спросила:

— Почему у тебя идёт кровь? Божественный лекарь Фан на днях сказал мне, что у тебя не будет приступов ещё полгода.

Словно осознав что-то, она пробормотала:

— Это твой приказ, да? Ты специально велел божественному лекарю Фану так сказать, чтобы я больше не давала ему крови, верно?

Сяо Цзюэ, бледный, с пятнами крови на губах, выглядел необычайно зловеще:

— Я же говорил, что твоя кровь меня не вылечит, а ты всё равно наделала столько порезов на своей руке... Глупая!

У Е Цин будто что-то застряло в груди — так тяжело стало на душе. Она почувствовала, как защипало в глазах, и слёзы полились крупными каплями:

— Сяо Цзюэ, ты просто обманщик!

Она принялась на ощупь искать осколок на полу:

— Кровь точно помогает, ты просто обманываешь меня!

Она подняла осколок и хотела полоснуть им по руке, но Сяо Цзюэ остановил её.

Хотя в его глазах читалось слишком много беспомощности и горечи, он произнёс нарочито лёгким тоном:

— Я только что назвал тебя глупой, и ты непременно решила доказать мне свою глупость ещё раз.

Он говорил это так беззаботно, будто и правда просто дразнил её, но рука, сжимающая её пальцы с осколком, сжалась так сильно, что костяшки побелели. Осколок вонзился ему в ладонь, и хлынувшая кровь смешалась с кровью, сочившейся из пальца Е Цин, так что уже невозможно было разобрать, где чья.

У Е Цин перехватило горло, она хотела что-то сказать, но не могла, а слёзы падали вниз, словно жемчужины с порванной нити.

Он поднял другую руку, чтобы вытереть её слёзы:

— Плачешь так горько — боишься, что тебя похоронят вместе со мной? Давай сделаем так: скажи, что любишь меня, и я не заставлю тебя делить со мной могилу.

Он улыбнулся ей мягко, но с озорством.

Всхлипывая, Е Цин почти прокричала:

— Я ненавижу тебя!

Автору есть что сказать:

П.п. Спойлер!

Кхм-кхм, не волнуйтесь, никакой жестокости! Скоро избавимся от яда и родим булочку!