С наступлением сумерек на берегу реки у пика Паньюнь, где стояла армия великой Хань, снова поднялся дым от костров.

На этот раз повара готовили уже не мясной суп, а прямо на огне жарили целого барана. Солдаты сидели вокруг костров, пили вино, ели мясо, и чувствовали себя невероятно счастливыми.

Аромат жареного мяса, унесённый вечерним ветром, достиг противоположного берега. В войске Ань-вана, где за целые сутки не удалось выпить даже глотка горячей воды, с разных сторон раздалось гулкое звучание сглатываемой слюны.

Солдаты, сбежавшие днём, тоже сидели в кругу и делили между собой зажаренного барана, а ещё, обернувшись к войску Ань-вана на противоположном берегу, кричали:

— Император предлагает сдаться. Любой, кто сдастся сейчас, не будет привлечён к ответственности!

Как только слова прозвучали, войско Ань-вана, и без того едва державшееся духом, больше не могло сопротивляться. Солдаты начали переходить реку вброд, густой вереницей, словно полчище чёрных муравьёв.

Узнав об этом, Ань-ван в ярости швырнул на землю жареного кролика, присланного с кухни, и даже наступил на него, громогласно выругавшись:

— Ничтожества! Всего лишь один день без еды и уже не в силах терпеть!

Личная стража, глядя на растоптанного Ань-ваном жареного кролика, лишь сглотнула слюну. Их провиант был полностью сожжён, и лишь после целого дня беготни по горам личная стража Ань-вана сумела добыть несколько диких зверушек.

Никто из них не смел есть добытое мясо — всё было предназначено для Ань-вана.

Увидев, что личный страж не сводит глаз с жареного кролика, Ань-ван разъярился ещё сильнее и с силой отвесил ему пощёчину:

— Это всё, на что ты способен!

Личный страж униженно склонил голову и не посмел возразить.

— В нынешних обстоятельствах что толку наказывать его? — Из-за широкой ширмы донёсся чистый женский голос, прозвучавший, словно небесная музыка.

Личный страж в трепетном страхе поднял голову и увидел, как из-за ширмы медленно вышла женщина в белых одеждах. Лицо её было столь прекрасно, что казалось неземным. На миг ему почудилось, будто перед ним бессмертная небожительница.

Позади Су Жу И служанка несла поднос с ещё одним жареным кроликом, только у того не хватало обеих задних лап.

Она слегка повернула голову и тихо велела:

— Раздели это мясо между воинами.

Служанка поклонилась, подошла к тому самому личному стражу и протянула ему поднос.

Тот, разрываемый страхом и радостью, не посмел протянуть руку, чтобы принять поднос, а лишь взглянул на Ань-вана.

Ань-ван недовольно нахмурился:

— Зачем отдаёшь им?

Су Жу И ответила:

— Воины ради вас идут на смерть. Конечно же, в сердце у вана есть желание разделить с ними и трудности, и радости. Просто вы рассердились на грубые уловки императора, и потому так сильно вспылили.

Су Жу И всё это время находилась за ширмой, и прекрасно слышала донесение разведчика о том, что армия великой Хань заманивает солдат жареным мясом, склоняя их к сдаче.

На её лице смешались и сострадание, и мягкость:

— Император великой Хань коварен и хитёр. Лучше всего у него получается сначала обещать, а потом забирать свои слова обратно. Так же он поступил и с моим отцом, и с теми министрами, что поддерживали Чэн-вана. Они тоже подвергались угрозам и соблазнам. Хотя мой отец был непреклонен, но, увы, нашлись люди, поверившие лживым речам пса-императора. Они выдали сведения, которые хотел пёс-император, но он тут же предал их и приказал казнить моего отца и всех остальных. А те воины, что сдались сегодня и ушли в лагерь великой Хань, вероятно, ещё не знают, что уже попали в пасть тигра…

Когда она дошла до этих слов, в глазах Су Жу И уже стояли слёзы, и глядя на неё, сердце у любого было готово разорваться.

Она вытерла уголки глаз и сказала:

— Если у вана есть хоть немного еды, то и вы не останетесь без куска. Возьми это мясо кролика и раздели его между воинами.

Если бы Ань-ван и сейчас не понял, что Су Жу И говорит всё это ради того, чтобы помочь ему укрепить боевой дух воинов, то он и впрямь был бы глупцом.

Когда страж снова посмотрел на него, Ань-ван слегка кивнул.

Страж тут же, преисполненный благодарности, взял поднос с кроликом и вышел.

Только после этого Ань-ван уставился на Су Жу И хищным, проникающим взглядом:

— Я думал, что после смерти Гу Линь Юаня ты больше никогда не захочешь иметь со мной дела.

При упоминании смерти Гу Линь Юаня на лице Су Жу И вновь проступила сдержанная скорбь:

— Ты же обещал, что не убьёшь его!

Ань-ван громко расхохотался:

— Так я и не убил. Это его собственный отец прикончил. Ты ведь сама опоила его лекарством, чтобы взять в заложники и вынудить старого пса Гу Янь Шаня отвести войска, разве не так?

Лицо Су Жу И побледнело, и она не стала отвечать.

Но Ань-ван и не думал останавливаться на этом. Он приподнял её изящный подбородок:

— Из-за чего ты печалишься? Неужели у тебя к нему ещё остались чувства?

Неизвестно, о чём он подумал, но Ань-ван усмехнулся:

— Гу Линь Юань и вправду был одержим тобой — не раз рисковал жизнью, чтобы найти тебя. Но это не скрывает того факта, что он трус! Он не думает ни о славе, ни о роде, и такой мужчина даже не способен обеспечить своей любимой женщине жизнь в богатстве и роскоши. Что же в нём есть такого, чтобы доверить ему свою жизнь?

Он ласково провёл ладонью по нежному лицу Су Жу И:

— Ты умная женщина, и знаешь, какой выбор будет для тебя наилучшим. Я понимаю, что в твоём сердце ещё осталось чувство вины перед ним, но это лишнее. Ведь если хранить это чувство вины, то оно лишь будет причинять тебе боль. Разве я не прав? Или, может быть, ты намеренно держишь эту вину в сердце, чтобы доказать самой себе, что ещё не лишилась совести? И, обманывая саму себя, оправдываешься тем, что у тебя не было иного выхода? Жу И, твоей безжалостности недостаточно, чтобы вершить великие дела.

Су Жу И отстранила его руку и холодно сказала:

— Всё, что есть, между нами, — лишь сделка. Ты обещал отомстить за моего отца!

Ань-ван лишь усмехнулся:

— Правда? А кто говорил мне, что выйдет замуж только в качестве главной супруги?

Су Жу И слегка поджала губы:

— Наш род Су — старинная знатная семья со строгими правилами. Дочерям рода Су не позволено становиться наложницами!

На мужественном лице Ань-вана проступила тень дьявольского очарования:

— А я думал, тебя привлекает трон императрицы — символ самой почитаемой женщины под небесами. Ведь ненависть твоя к императрице ничуть не меньше, чем к самому императору.

Лицо Су Жу И переменилось, и она с холодной усмешкой сказала:

— Кому нужен этот трон! Я столько страданий перенесла во дворце по милости тётки и племянницы из семьи Е! Мин Цуй, моя служанка, что с детства была при мне, была ими доведена до смерти. Как мне их не ненавидеть?

Она уставилась на Ань-вана:

— Что, думаешь, я пошла за тобой ради того, чтобы стать императрицей? Смешно! Раз уж у тебя с твоей ванфэй такая крепкая супружеская привязанность, возвращайся в Инчжоу, она тебя ждёт!

*П.п. Ванфэй — это официальный титул законной супруги вана.

Сказав это, она уже собиралась выйти из шатра, но Ань-ван обхватил её за талию, поднял на руки и понёс к ложу.

Он смотрел на её светлую нежную шею, и его дыхание становилось всё более тяжёлым:

— Моя милая Жу И, я же знаю, ты ко мне неравнодушна. Сжалься надо мной… отдайся мне.

Су Жу И с ужасом распахнула глаза:

— Ваше Высочество! Сражение вот-вот начнётся, что за нелепицу вы несёте?

Ань-ван усмехнулся:

— Ты так долго меня дразнила, что должна мне хоть что-то дать, верно?

На лице Су Жу И мелькнула паника, но она заставила себя говорить спокойно:

— Разве мы не условились, что после того, как ты взойдёшь на трон, мы сыграем пышную свадьбу? А сейчас, когда у меня ни имени, ни статуса, за кого ты меня принимаешь?

Ань-ван лишь ответил:

— Недаром ты дочь великого Су Тайши, у тебя и правда острый язык.

Он усмехнулся:

— Жу И, ты во всём хороша, только не стоило так открыто выставлять напоказ свои амбиции. Все красавицы восхищаются героями, а в твоём представлении лишь владыка Поднебесной достоин тебя, верно? Когда-то твои чувства к Гу Линь Юаню тоже были искренними, ведь тогда он был несравненным героем. Признай, тебе нравился не он сам как человек, а тот его образ, что называли героем.

Су Жу И спрятала мимолётную бледность лица и, очаровательно улыбнувшись, сказала:

— Ваше Высочество, вы говорите такие слова, потому что считаете своё поражение уже предрешённым?

Лицо Ань-вана мгновенно потемнело, и он с размаху ударил Су Жу И по щеке:

— Больше всего ненавижу женщин, которые мнят себя умными!

Су Жу И всё так же улыбалась:

— Похоже, я попала в самую точку.

Ань-ван некоторое время пристально смотрел на неё, и вдруг выражение его лица стало странным:

— Ты хочешь меня спровоцировать? Значит, ты просто не хочешь, чтобы я к тебе прикасался?

Он поднялся, снял со стойки поясной меч и направил острие прямо на Су Жу И, а в лице его сквозила насмешка:

— Лишившись этого лица, что ты будешь из себя представлять?

Когда клинок опустился, из шатра раздался пронзительный крик.

*

По мере того как беглецов становилось всё больше, советники Ань-вана придумали план: переодеть войско в беглецов, переправить через реку и уничтожить армию великой Хань, застигнув её врасплох.

Беглецам, переправлявшимся через реку, не разрешалось носить оружие.

Но при столь многолюдной переправе, да ещё с оружием, спрятанным за спиной, было бы чудом, если бы армия великой Хань этого не заметила.

Стрелы, словно ливень, обрушились на переправлявшееся войско, и вскоре пало множество людей.

Войско Ань-вана фактически завалило трупами участок переправы, и лишь потеряв целый авангард, наконец прорвалось на другой берег.

Но они были у подножья склона, тогда как армия великой Хань уже отступила на возвышенность. Ряд громадных валунов покатился вниз, сокрушив бесчисленное множество вражеских солдат.

С таким опытным полководцем, как Гу Янь Шань, закалённым в сражениях и державшим оборону, войско Ань-вана быстро лишилось духа: голод и усталость довершили дело, и поражение стало явным.

Отправить всё войско вниз с пика Паньюнь было лишь отвлекающим манёвром Ань-вана.

Без продовольствия, да ещё и на невыгодной местности, он, как человек, не раз водивший войска в бой, прекрасно понимал, что его шансы на победу ничтожны. Поэтому он бросил основные силы вниз, чтобы сдержать Гу Янь Шаня, а сам с горсткой приближённых скрылся по другой тропе.

До самой переправы они добрались без происшествий, и личная стража, следовавшая за Ань-ваном, почувствовала, что они избежали катастрофы. Однако Ань-ван тонко уловил неладное: весь путь оказался уж слишком лёгким. Словно кто-то нарочно вёл его дальше.

Несмотря на сомнения, в этот момент иного выбора не существовало.

Никто из их отряда не решился зажечь факел, и они продвигались вперёд в полумраке ночи.

Когда они проходили через густой лес, кони ни с того ни с сего начали спотыкаться, и всадники один за другим, с криками боли, попадали на землю.

Ань-ван понял, что, то, о чём он так беспокоился, наконец-то произошло. Он стиснул зубы и со всей силы хлестнул плетью, пытаясь прорваться сквозь окружение.

Но тут его боевой конь внезапно издал жалобное ржание, его передние ноги подломились, и Ань-ван, по инерции, был сброшен вперёд.

Шея тут же ощутила холод стали — несколько длинных мечей упёрлось ему в горло.

Вспыхнули факелы. Прищурившись, Ань-ван разглядел впереди императора в чёрно-золотых доспехах, на ахалтекинском скакуне, с холодным суровым лицом.

— Ночь холодна, роса обильна. Куда же держит путь мой императорский дядя? — Сяо Цзюэ слегка приоткрыл тонкие губы. В его холодности сквозила изящность.

Ань-ван усмехнулся:

— Мальчишка-император… выходит, я тебя недооценил.

— Дерзкий мятежник! Смерть у порога, а ты всё ещё упрямишься! — крикнул Ван Цзин. Он взглянул на Сяо Цзюэ и отдал приказ своим людям:

— Связать его!

Ань-ван же сказал:

— Племянник-император, мы столько лет не виделись… Дядя приготовил для тебя особый подарок.

Он сунул руку за отвороты одежды на груди, нащупывая что-то внутри.

Глаза Сяо Цзюэ сузились, он вдруг понял, что что-то не так, и громко крикнул:

— Остановите его!

Однако было слишком поздно. Ань-ван швырнул на землю громовую бомбу. С оглушительным «бум!» раздался взрыв, клубы дыма окутали всё вокруг, и во все стороны посыпались искры.

Несколько солдат, стоявших рядом с Ань-ваном, закашлялись так, что не могли открыть глаза. Они ощутили холод у горла, и сознание тут же покинуло их.

Когда дым рассеялся, на месте осталось лишь несколько солдат и труп одного всадника.

Лицо Сяо Цзюэ потемнело. Он уже собирался отдать приказ своим людям преследовать, но вдруг раздался резкий, пронзительный свист, и со всех сторон послышались волчьи завывания.

В кромешной тьме леса засверкало множество жутких бледно-зелёных глаз.

Один из солдат посветил факелом, и дикий волк, оскалив зловонные клыки, завыл и отступил на несколько шагов, не решаясь подойти к огню. Но в тот же миг позади него, из лесной тьмы, вырвался ещё один волк.

Солдаты и стая волков схлестнулись в яростной схватке.

Сяо Цзюэ сидел на своём боевом коне, и лицо его так стремительно бледнело, что это было видно каждому.

Знакомая боль вернулась — будто бесчисленные муравьи грызли его плоть изнутри, а под кожей вспыхнуло пламя, жгучее и невыносимое.

Издалека донёсся безумный хохот Ань-вана:

— Мальчишка-император, ты доволен моим подарком?

Увидев состояние Сяо Цзюэ, Ван Цзин сразу понял: болезнь снова дала о себе знать. Его лицо помрачнело, и он в панике машинально сунул руку за пазуху, нащупывая противоядие.

Но болезнь Сяо Цзюэ обычно давала о себе знать лишь раз в полгода, а лекарство, которое прежде дал божественный лекарь Фан, давно закончилось. Новое противоядие ещё не было готово, и под рукой у него оказался другой флакон.

Это лекарство днём прислал божественный лекарь Фан, сказав, что если с Его Величеством случится что-то непредвиденное, можно сперва дать ему это средство.

Он не стал задумываться о том, что находится в этом флаконе, и сразу протянул его Сяо Цзюэ:

— Ваше Величество, лекарство!