Ань Фу, услышав шум в комнате, поспешно привёл людей и силой ворвался внутрь вместе с ними. Войдя в комнату и увидев, что Сяо Цзюэ сильно харкает кровью, все пришли в ужас.

Ань Фу много лет служил при Сяо Цзюэ и многое повидал, он знал о болезни императора и был самым спокойным из всех присутствующих. Повернув голову, он приказал Ван Цзину:

— Прикажи окружить храм Джоканг. В это время никому не дозволяется входить в храм для возжигания благовоний. И срочно отправь гонца во дворец за божественным лекарем Фаном!

Ван Цзин понимал, что дело не терпит отлагательств, поэтому тут же развернулся и вышел, чтобы раздать указания императорской гвардии.

Хотя Сяо Цзюэ покинул дворец инкогнито, ради обеспечения его безопасности гвардейцы всё время следовали за ним, переодевшись в обычную одежду.

Настоятель, услышав, что у Сяо Цзюэ внезапно обострилась старая болезнь, повёл за собой монахов высшего ранга, и все они вместе принялись читать сутры перед Буддой, молясь о благополучии императора.

Видя, что у всех на лицах написано, будто вот-вот рухнет небо, Сяо Цзюэ с усталым видом раздражённо нахмурился:

— Я ещё не умер, почему у вас такой вид?

Голоса монахов, читающих сутры снаружи, были отчётливо слышны даже во внутренних комнатах зала Приветствия. Сяо Цзюэ надавил на виски, где вздулись вены:

— Скажите монахам, чтобы они прекратили читать сутры, от этого шума у меня болит голова.

На лице Ань Фу застыла печаль, он с трудом выдавил улыбку и произнёс проникновенным тоном:

— Ваше Величество, выдающиеся монахи молятся о вашем благополучии.

Уголки губ Сяо Цзюэ едва заметно приподнялись и, хотя лицо его было бледным, взгляд оставался чрезвычайно агрессивным, дерзким и вызывающим:

— От судьбы не уйдёшь. Неужели, встав на колени перед Буддой и моля его, можно выпросить у Янь-вана ещё пару лет жизни?

Ань Фу с покрасневшими глазами позвал:

— Ваше Величество...

В этом обращении «Ваше Величество» скрывалось слишком много эмоций.

Сяо Цзюэ отвернулся, наконец перестав мучить своего старшего евнуха.

Он перевёл взгляд на Е Цин. Когда он посмотрел на её лицо с ещё не высохшими следами от слёз, в его глазах мелькнули жалость и печаль:

— Ты что, плакса?

Не дожидаясь ответа Е Цин, он добавил:

— Если ненавидишь меня — не плачь. И в день моей смерти тоже не плачь, чтобы я мог уйти спокойно.

Е Цин молчала. Она лишь сидела на краю кровати, крепко сжимая его мизинец и не отпуская, а в глазах стояла невыносимая жгучая боль.

Сяо Цзюэ некоторое время смотрел на неё, а затем обратился к Ань Фу и остальным:

— Выйдите пока, я хочу сказать императрице несколько слов.

В этих словах прозвучало что-то похожее на последнее распоряжение перед смертью. Цзы Чжу первой не выдержала и разрыдалась, и её плач, словно острый нож, разорвал до предела гнетущую тишину. Мо Чжу и Вэнь Чжу, взяв её за руки, вывели из комнаты.

Ань Фу горестно вздохнул. В последний раз взглянув на императора, который вырос на его глазах, он обернулся и словно разом постарел на десять лет. Выходя, он с лёгкой дрожью притворил за собой дверь.

Когда они остались вдвоём, Сяо Цзюэ медленно произнёс:

— Я оставил тебе пустой императорский указ, уже скреплённый печатью. Когда меня не станет, ты сможешь делать всё, что захочешь, и идти куда пожелаешь, никто не посмеет тебя остановить.

Изначально он хотел рассказать ей об этом только в самый последний момент, но в последнее время его состояние ухудшалось с каждым днём всё сильнее, и он боялся, что когда действительно окажется на смертном одре, то просто не успеет сказать ей это.

Е Цин не ожидала, что он скажет именно эти слова. Она всё ещё не могла поверить, что жизнь этого человека действительно подходит к концу.

Она приоткрыла рот, желая что-то сказать, но горло так перехватило, что она не смогла издать ни звука.

Он протянул руку и стёр слёзы с её лица:

— Раньше я думал, что если умру, то непременно возьму тебя с собой, ведь я так тебя люблю.

Он улыбнулся, словно наивный ребёнок:

— Я и сам не знаю, за что полюбил тебя, но стоит мне только подумать о тебе, как на душе становится радостно. Скажу, и это, возможно, напугает тебя: я уже и яд приготовил. Говорят, он не причиняет боли, просто засыпаешь и больше не просыпаешься. Но мне жаль забирать тебя с собой. Жизнь так прекрасна! Весенний пейзаж, дождь, лёгкий ветерок, яркое солнце. Ты должна жить в этом мире, полном красок. Холодный гроб тебе наверняка не понравится. Ничего страшного, я подожду тебя там, а когда и твой срок настанет — мы упокоимся вместе в одном гробу...

Е Цин не смогла сдержать слёз, хлынувших из глаз, и наконец, всхлипывая, позвала:

— Ваше Величество...

Сяо Цзюэ всё так же улыбался:

— А-Цин, не плачь.

— Что в прошлой жизни, что в этой — я перед тобой виноват... — Он потянул её на себя, уложил на бок рядом и прижал спиной к себе: плечо к плечу, шея к шее, в позе неразлучных уток-мандаринок.

В глубине его чёрных, как тушь глаз, проступило множество непередаваемых эмоций:

— В прошлой жизни ты, вся в крови, умерла у меня на руках. В этой жизни я хотел защитить тебя от всех бед, но всё равно заставил вынести немало обид.

Он медленно погладил её щеку, и в его улыбающихся глазах читались нежность и горечь:

— Я прожил две жизни, небеса были ко мне благосклонны. Но... в конце концов, мне всё же немного не хочется с этим мириться...

— А-Цин, скажи, что любишь меня...

Эти слова прозвучали очень тихо, настолько тихо, что походили на мольбу.

Этот заносчивый и гордый император — когда это он о чём-то умолял других?

Е Цин закрыла глаза руками, из-под её ладоней ручьём текли слёзы:

— Сяо Цзюэ, скажи мне, как тебя спасти, скажи мне...

Она рыдала так, что начала задыхаться, её плечи неконтролируемо вздрагивали.

Сяо Цзюэ лишь сильнее прижал её к себе и со вздохом произнёс:

— Глупая девочка, я тебя напугал?

— Я знаю, я всё это уже давно знаю! Я не люблю тебя, не люблю. Не смей умирать! — Она вдруг повела себя совсем по-детски, думая, что если не скажет тех слов, которые он хочет услышать, он не умрёт так скоро.

Е Цин всегда считала себя человеком с холодным сердцем. Внешне она казалась очень дружелюбной, но мало кто или что было способно по-настоящему запасть ей в душу. Она просто довольствовалась тем, что есть.

Но неизвестно с каких пор она, сама того не заметив, уже привыкла к его присутствию.

Она никогда по-настоящему не думала о том, что будет, если однажды этот человек исчезнет из её жизни.

В глубине души словно в одно мгновение образовалась пустота, и от этой пустоты становилось тревожно и страшно.

Она словно заблудилась в бескрайней заснеженной равнине и вдруг совершенно перестала понимать, как ей жить дальше.

*

Храм Джоканг находился за пределами императорского города, поэтому божественному лекарю Фану потребовалось некоторое время, чтобы добраться.

Проверив пульс Сяо Цзюэ и проведя иглоукалывание, он велел приготовить отвар. Выпив его, Сяо Цзюэ, вероятно, почувствовал сонливость и быстро уснул.

Божественный лекарь Фан вышел из комнаты с очень серьёзным выражением лица.

Е Цин, вдоволь наплакавшись, напротив, успокоилась.

Вот только её чрезмерное спокойствие заставило Мо Чжу и остальных не на шутку встревожиться: они боялись, как бы она не наложила на себя руки.

— Как на самом деле обстоят дела у Его Величества? Надеюсь, божественный лекарь Фан скажет мне правду. — Е Цин, придерживая подол, присела в поклоне.

Божественный лекарь Фан не успел уклониться и был вынужден принять её поклон, испытывая одновременно стыд и сожаление:

— Ваше Величество, вы слишком много чести оказываете мне, старику. Этот яд гу в теле Его Величества... Я перепробовал всевозможные способы продлить жизнь червю гу, но теперь его время подходит к концу.

— Всегда можно найти ещё один способ. — Руки Е Цин, спрятанные в широких рукавах, сжались в кулаки так, что побелели костяшки, и она произнесла: — Разве вы раньше не говорили, что моя кровь способна подавлять червя гу? Сколько бы крови ни потребовалось, только скажите.

— Ваше Величество! Я пробовал! Целебных свойств плода маньло в вашей крови к настоящему времени почти не осталось. Сначала они ещё могли немного сдерживать червя гу, но сейчас это совершенно не помогает. — На лице божественного лекаря Фана отразились скорбь и сочувствие. Он безостановочно качал головой: — Воля небес! Всё предрешено! Грехи, совершённые Юнь Шэн, в конце концов пали карой на её собственного ребёнка!

Божественный лекарь Фан с горечью покинул зал Приветствия.

Е Цин некоторое время простояла во дворе. Ночной горный ветер был по-настоящему ледяным, но она не чувствовала холода, а её взгляд казался несколько отсутствующим.

Мо Чжу, которой было больно на это смотреть, попыталась уговорить её:

— Госпожа, на улице сильный ветер, как бы вы не простудились. Вернитесь лучше в комнату и отдохните.

Е Цин кивнула, но не сдвинулась с места.

— Амитабха, — раздался за спиной старческий голос, и следом послышался вздох.

Е Цин обернулась и, увидев настоятеля, присела в поклоне:

— Настоятель.

Настоятель спросил:

— Знает ли благодетельница о судьбе благодетеля Сяо?

Е Цин опешила и покачала головой.

Настоятель произнёс:

— В своё время астрономы из приказа по астрономии и календарю* рассчитали судьбу императора и сказали, что его участь — быть проклятой одинокой звездой. Это означало, что он принесёт погибель не только родителям, но и братьям, а также жене и детям. Как назло, его судьба оказалась настолько сильна, что все его кровные родственники обречены.

*П.п. Государственное учреждение, что отвечало за астрономию, календарные расчеты, гадание и пророчества.

Ночной ветер колыхал монашеское одеяние настоятеля. Он был настолько стар, что невозможно было определить его возраст. На иссохшем лице выделялась пара глаз, которые на первый взгляд казались обычными, но если присмотреться, возникало ощущение, будто в этом мире нет ничего, чего бы они не могли понять.

Он посмотрел на Е Цин и сказал:

— Покойный император приказал людям из приказа по астрономии и календарю изменить судьбу и сделать так, чтобы благодетель Сяо умер в раннем возрасте. Однако это принесло больше ущерба, чем пользы: император был подавлен звездой благодетеля Сяо. Тогда покойный император обратился за помощью к Будде, и с тех пор благодетель Сяо обязан каждый год приезжать в храм и проводить половину декады в уединении. Сколько за эти годы разрушительной энергии ушло из сердца благодетеля Сяо, я не ведаю.

Е Цин слушала настоятеля и почти ничего не понимала. Единственное, что она смогла уловить, — это то, что у Сяо Цзюэ тяжёлая судьба. Она горько улыбнулась:

— Вы хотите сказать, что его судьба уже предрешена?

— Вовсе нет, вовсе нет. Если у благодетельницы найдётся время, зайдите в зал Долголетия и посмотрите. Такова его судьба, но семена кармы, посеянные много лет назад, к настоящему времени также претерпели изменения, — сказав это, настоятель сложил ладони вместе, поклонился и ушёл.

Е Цин совершенно не поняла смысла слов настоятеля, но, поразмыслив немного, всё же позвала Мо Чжу и остальных сопроводить её в зал Долголетия.

Зал Долголетия был местом, где в храме выставлялись таблички долголетия. Когда они вошли внутрь, молодой монах, охранявший зал, поняв, что перед ним знатная особа, проявил особую почтительность.

Табличек было так много, что разбегались глаза. Е Цин так и не могла взять в толк, что именно настоятель хотел ей сказать, поэтому терпеливо осматривала один ряд за другим.

Мо Чжу оказалась сообразительнее и спросила у монаха, не устанавливал ли Сяо Цзюэ в зале табличку долголетия.

Молодой монах тут же указал на позолоченную табличку, стоявшую перед одной из ниш во внутреннем зале:

— Эту табличку долголетия установил благодетель Сяо.

Е Цин уже собралась посмотреть туда, куда указывал монах, но в тот миг, когда подняла глаза, она заметила одну из табличек в ряду, стоявшую ближе к левому краю.

Имя «Юнь Цзюэ» привлекло её внимание. Простые люди никогда не брали имена, содержащие иероглифы из имени императора, так как это считалось величайшим неуважением.

Она опустила глаза и посмотрела на надпись внизу таблички: «Установлено овдовевшей матерью Юнь Шэн».

«Грехи, совершённые Юнь Шэн, в конце концов пали карой на её собственного ребёнка!»

Слова божественного лекаря Фана эхом прозвучали в ушах Е Цин.

Юнь Шэн — это просто совпадение?

Её зрачки резко дрогнули. Если эту табличку долголетия установила мать Сяо Цзюэ...

— Госпожа, Его Величество установил для вас табличку долголетия, — с чувством произнесла Мо Чжу, взглянув на табличку в нише.

Но Е Цин было не до того. Она окликнула молодого монаха и спросила:

— Наставник, сколько уже лет здесь стоит табличка долголетия Юнь Цзюэ?

Молодой монах почесал лысую голову:

— Этого я не знаю. До того как я пришёл в храм, эта табличка уже стояла здесь. Но каждый год кто-то приходит возжечь благовония перед этой табличкой.

Сердце Е Цин бешено заколотилось в груди. Если... если эта табличка и впрямь установлена матерью Сяо Цзюэ, значит, она не мертва. А раз волчий яд гу был создан ею, то она точно знает способ, как от него избавиться.

Е Цин позвала Мо Чжу и остальных и бросилась вон из зала, даже не обращая внимания на то, что лопнули волдыри на её ногах.

Она принялась искать настоятеля, но монахи сказали, что не знают, куда он ушёл.

Тогда она бросилась на поиски божественного лекаря Фана, но ей сообщили, что тот, чувствуя стыд за то, что не может избавить Сяо Цзюэ от яда гу, ушёл преклонять колени перед тысячей ниш с Буддами.

П.п. Монах или паломник идёт вдоль стены с нишами и у каждой совершает земной поклон.

Неизвестно, от чрезмерного ли волнения или от чего-то ещё, но ладони Е Цин вспотели. Она поспешно велела разыскать божественного лекаря Фана.

Прождав в комнате некоторое время, она не смогла усидеть на месте и в конце концов сама направилась к тысяче ниш.

Ван Цзин нашёл божественного лекаря Фана раньше неё. Вот только лекарь, сжимая в руке тыкву-горлянку с вином, был совершенно пьян. Двое императорских гвардейцев несли его, а он, дрыгая ногами, громко рыдал:

— Не могу я вывести этот яд! Не могу...

Е Цин поднялась по каменным ступеням, задыхаясь от быстрого подъёма, и крикнула божественному лекарю Фану:

— Лекарь Фан, мать Сяо Цзюэ, возможно, всё ещё жива!

Божественный лекарь Фан обомлел. Он перестал выть и дрыгать ногами, вот только узел на ящике с лекарствами развязался из-за его недавних барахтаний, и ящик с грохотом покатился вниз по каменным ступеням.

Бутылочки и баночки разлетелись во все стороны.

У божественного лекаря Фана подкосились ноги, и он чуть не рухнул на землю.

Он взвыл дурным голосом:

— За что же мне такое наказание?!

Вырвавшись из рук гвардейцев, он, шатаясь, побежал собирать свои баночки с лекарствами.

Глиняный горшок, в котором он до этого держал червя гу, тоже разбился. Толстый червяк гу, словно почувствовав что-то, зашевелился и стремительно пополз в одном направлении.

Увидев разбитый горшок, божественный лекарь Фан в отчаянии принялся причитать. Когда он поймал толстого червя, то заметил, что тот упорно рвётся в одну сторону.

Выражение лица божественного лекаря Фана стало странным.

Е Цин стояла прямо здесь, а в ней всё ещё оставались следы плода маньло. Червь должен был интересоваться ею, так почему же он полз вверх по горе?

Божественный лекарь Фан закрыл глаза и с усилием принялся втягивать носом воздух. На его щеках всё ещё алел пьяный румянец, отчего всё это выглядело немного забавно.

Подул ночной ветерок, и божественный лекарь Фан распознал в воздухе запах. Его лицо исказилось от изумления, и он задрожал от волнения.

Дрожащим голосом он произнёс:

— Мань... плод маньло? Откуда здесь взялся плод маньло?

Сказав это, он в сильном возбуждении бросился в ту сторону, куда рвался червь.

Он бежал так быстро, что потерял обувь, но даже не обратил на это внимания.

Увидев это, Е Цин и остальные последовали за ним.

Поднявшись по каменной лестнице, что вела вдоль тысячи ниш, Е Цин внезапно обнаружила, что наверху находятся те самые овощные грядки, мимо которых она проходила днём.

Божественный лекарь Фан был низеньким и полным, и когда он был пьян, его бросало из стороны в сторону, но сейчас он двигался на удивление ловко.

Добравшись до изгороди маленького дворика и увидев сидящую под деревом старуху, он внезапно застыл как вкопанный.

Е Цин подошла ближе и услышала, как божественный лекарь Фан спросил:

— Ты Юнь Шэн?

На морщинистом лице старухи проступила скорбь, и она произнесла:

— Дядюшка-наставник, давно не виделись.

П.п. Дядюшка-наставник — обращение к старшему брату учителя.

Божественный лекарь Фан, словно не веря своим глазам, оглядел её с ног до головы:

— Если ты жива, почему не вернулась в южные земли? Ты... почему ты так состарилась?

Старуха погладила лозу, обвившую засохшее дерево, её голос разносился ночным ветром:

— Я совершила ошибку много лет назад и теперь должна расплатиться за это.

Она посмотрела на божественного лекаря Фана:

— Я подсчитала сроки. Время того ребёнка, вероятно, подходит к концу в этом году. Осталось десять дней, ещё десять дней, и этот последний плод маньло созреет.

В свете луны божественный лекарь Фан посмотрел на тёмно-фиолетовый плод, растущий на лозе. Выражение его лица сменилось с потрясения на сострадание. Казалось, он наконец понял, почему старуха так сильно состарилась. Он вздохнул:

— Питать лозу собственной кровью... к чему тебе такие мучения?

Тон старухи был медленным и полным жизненных тягот:

— Лоза маньло не может расти вдали от южных земель. Я посадила несколько сотен, но в итоге выжила только эта. Я растила её три года, прежде чем она принесла свой первый плод, но я не успела отправить его старшему соученику.

Её взгляд упал на Е Цин. В нём читались некая покорность судьбе и улыбка:

— Должно быть, такова судьба этих двоих детей.

— В этом году эта лоза снова принесла плод, и вы как раз в это самое время прибыли в храм — это судьба. — Женщина, сгорбившись, поднялась на ноги. Ей явно не было ещё и сорока, но она выглядела как дряхлая старуха, которой скоро стукнет семьдесят.

Она посмотрела на божественного лекаря Фана и сказала:

— Возвращайтесь. Приходите за плодом через десять дней. И ещё... не рассказывайте тому ребёнку ничего обо мне.

Автору есть что сказать:

Стоит ли рассказать об этом императору? Голова кругом...