— Генерал Го? — окликнул Сяо Цзюэ.

Мужчина, который в этот момент варил лекарство, обернулся и первым делом увидел в руках солдата большое знамя с золотым драконом на чёрном фоне.

Его взгляд скользнул ниже и остановился на императоре, облачённом в парадное придворное одеяние из тёмно-чёрного атласа с вытканным золотым драконом. Молодой император был неописуемо красив. Прежняя беспечность и юношеская наивность давно исчезли, а в каждом взгляде, в каждом движении читались властность и спокойная уверенность человека, который долгое время стоит на вершине власти.

То, что и император, и императрица явились к чиновнику в придворных одеяниях, для самого чиновника было высочайшей честью и знаком особого расположения.

Выражение в глазах Го Да сменилось с первоначального изумления на глубокий, полный чувства вздох и, наконец, осталась лишь тёплая радость:

— Ваше Величество?

Он поставил бамбуковую трубку для раздувания огня у края очага, поднялся и почтительно поклонился:

— Я приветствую Ваше Величество.

Сяо Цзюэ шагнул вперёд, чтобы поддержать его, и сказал:

— Генерал Го, прошу, не нужно церемоний.

За прошедшие пять лет Го Да почти не изменился. Если и было различие, то лишь в том, что он несколько постарел, и в его волосах уже отчётливо виднелась седина.

Вновь увидев этого могучего военачальника, который когда-то лично обучал его на поле боя, бывшего Бога войны великой Хань, Сяо Цзюэ почувствовал, как в груди поднимается сложная, горьковатая смесь чувств.

Он жестом велел церемониймейстеру поднести тигриный знак в красной лакированной шкатулке и, глядя на Го Да, сказал:

— Генерал Го, когда покойный император лишил вас военной власти, я задал вам вопрос: согласитесь ли вы вновь принять командование войсками, если однажды я буду править этой землёй? Тогда вы не дали мне однозначного ответа. Сегодня я пришёл с вашим тигриным знаком. Скажите, готовы ли вы вновь принять его?

Го Да посмотрел на тигриный знак, лежащий в красной шкатулке, и на мгновение его захлестнули чувства. Он протянул широкую, как веер, ладонь, и коснулся тяжёлой, массивной поверхности знака, будто приветствуя старого друга:

— Старина, и не думал, что снова тебя увижу.

Из дома донёсся кашель. Рука Го Да на мгновение застыла на тигрином знаке, а затем он убрал её, посмотрел на императора и улыбнулся. В этой улыбке были усталость от жизни и безысходность.

— Благодарю за доверие, Ваше Величество, но я уже стар. Все эти годы я лишь пахал да сеял, а военное искусство давно забросил. Этот тигриный знак я, к своему стыду, не могу принять.

Если бы на его месте был кто-то другой, возможно, он попытался бы уговорить, но Сяо Цзюэ под руководством Го Да служил два года заместителем командующего. Для него Го Да был и наставником, и другом. Он также слишком хорошо знал его характер.

Раз он уже отказался, то дальнейшие слова были бессмысленны.

Сяо Цзюэ промолчал, но стоявший рядом церемониймейстер не выдержал и заговорил:

— Генерал Го, в битве у перевала Яньмэнь под конец прошлого года мы один за другим потеряли несколько городов! Это ведь те самые заставы, которые вы когда-то вместе с воинами великой Хань отстаивали ценой собственной жизни! Сейчас они захвачены западными цянами! Великая Хань в опасности! Мы надеемся, что вы, генерал, вернётесь из отставки!

В это глухое горное захолустье вести почти не доходили. Го Да знал, что снова идёт война, но не подозревал, что армия великой Хань потерпела столь сокрушительное поражение.

Лицо его напряглось, взгляд опустился, и было ясно, что внутри он борется сам с собой.

Кашель, доносившийся из дома, стал сильнее. Этот звук словно нажал на какую-то невидимую пружину в Го Да. В одно мгновение он стёр со своего лица всю сложную гамму чувств, пробормотал «прошу прощения», вернулся к очагу, налил в грубую глиняную чашу чёрного, как смоль, отвара и понёс его в дом.

Жилище Го Да было до крайности убогим. Под карнизом, кроме табуретки позади очага, не было больше никаких сидений.

Ван Цзин хотел одолжить у соседей скамью, чтобы император и императрица могли присесть, но деревенские дома находились внизу, у подножия горы. Лишь Го Да построил своё жилище на середине склона, поэтому поблизости не было соседей.

Поднявшись на этот крутой горный склон, Е Цин, будучи изнеженной женщиной, почувствовала сильную боль в ногах. Пока Го Да относил лекарство, она, пользуясь передышкой, медленно обошла небольшой плетень, разминая уставшие ноги.

Неподалёку собралась группа деревенских жителей. Они перешёптывались и бросали взгляды в их сторону, и по их лицам было видно, что настроены они не слишком дружелюбно.

Е Цин слегка нахмурила брови. Отношение этих людей к семье Го Да казалось ей странным. Она как раз собиралась отправить кого-нибудь разузнать, что в деревне говорят о семье генерала Го, как вдруг услышала детский плач.

Под тутовым деревом за плетнем стояла грязная, сопливая девчонка. За спиной у неё была бамбуковая корзина, доверху набитая тутовыми листьями, а к её горлу был приставлен блестящий клинок солдата.

Ради безопасности, пятьдесят отборных воинов, которых Сяо Цзюэ взял с собой, оцепили всю территорию вокруг дома генерала Го.

Вероятно, эта сопливая девчонка хотела подойти, чтобы набрать тутовых листьев, вот солдаты её и задержали.

На щеках сопливой девчушки алели два пятна румянца, такого, какой часто бывает у деревенских женщин, вероятно, от многолетнего воздействия ветра и солнца.

Е Цин взглянула на Сяо Цзюэ и, увидев, что он не намерен вмешиваться, сказала солдату:

— Это всего лишь ребёнок, просто отпустите её домой и не пугайте.

— Слушаюсь! — громко и чётко ответил солдат.

Он уже убрал клинок, но одного его мощного голоса оказалось достаточно, чтобы девчушка всё равно расплакалась от страха.

Е Цин заметила, что деревенские, судя по всему, хотели подойти и забрать ребёнка, но что-то их удерживало. Они лишь перешёптывались между собой, не решаясь даже громко окликнуть девочку, чтобы та вернулась.

Детский плач порой раздражает без всякой причины, и по выражению лица Сяо Цзюэ было ясно, что он начинает терять терпение.

Е Цин помнила слова божественного лекаря Фана о том, что резкие эмоциональные всплески могут пробудить дремлющего в теле императора гу. Опасаясь, что Сяо Цзюэ и впрямь доведёт до безумия этот детский плач, Е Цин велела одному из охранников отнести девочку на руках к деревенским.

Она увидела, как дородная, с широкой спиной женщина дёрнула девочку себе за спину. И поскольку та всё продолжала плакать, женщина, ругаясь вполголоса, со всей силы ущипнула её за руку.

Девочка, словно оцепенев от страха, больше не смела реветь во весь голос, а лишь всхлипывала, захлёбываясь слезами.

Женщина тут же принялась браниться:

— И как только я родила такую дармоедку! Жрёшь больше свиньи, а как до работы — сразу ленишься! Я велела тебе нарвать тутовых листьев для шелкопрядов, а ты опять побежала к охотнику Го! Тебе бы только брюхо набить его едой, вот отравят тебя однажды, а ты даже не заметишь!

Сказав это, она снова бросила взгляд в сторону Е Цин. Увидев, что та пристально смотрит на них, жадный взгляд женщины лишь на мгновение задержался на её одежде и украшениях, прежде чем ушёл в сторону.

Она с отвращением посмотрела на грязную девчонку перед собой:

— Плачешь и плачешь, только это и умеешь! Только что стояла так близко к жене того чиновника и даже не догадалась попросить у неё чего-нибудь хорошего. Лучше бы тебя тот солдат зарубил — так хоть можно было бы с них компенсацию вытребовать!

Рядом стоявшая старуха сказала:

— Жена Да Чжуана, не ругай ребёнка при всех, люди же засмеют.

Дородная женщина с возмущённым лицом сказала:

— Эта паршивка всё норовит сбежать к охотнику Го! Не раз я заставала, как они с женой сажают её за стол, да угощают имбирными сладостями! Кто знает, может, они раньше людьми торговали! А я рассчитываю, что, когда эта дрянь выйдет замуж, возьму выкуп, что даст её будущая семья, и сыну жену приведу! Если супруги Го её обманом выманят да продадут в чужие края — выходит, я зря растила её все эти годы?

Старуха снова скосила глаза в сторону плетня и понизила голос:

— Я видела, как чиновник только что очень вежливо разговаривал с охотником Го. Кто знает, может, охотник Го после этого разбогатеет да поднимется!

Услышав это, глаза дородной женщины расчётливо забегали, затем она снова посмотрела на девочку:

— Неужели такую соплячку охотник Го возьмёт себе в наложницы?

Старуха бросила на неё взгляд, полный досады:

— У охотника Го и его жены все трое сыновей умерли, а сама госпожа Го уже который год прикована к постели. На нового ребёнка им рассчитывать не приходится. Раз им приглянулась твоя девчонка, так отдай её им на воспитание — и дело с концом, заодно заведёшь полезную связь. А если охотник Го и правда добьётся успеха, без выгоды твоя семья уж точно не останется!

Дородная женщина явно приняла эти слова близко к сердцу и теперь смотрела на дочь так, будто та превратилась в золотой слиток.

Каким бы богатым и процветающим ни был округ, под его началом всегда найдётся несколько убогих уездов.

Хуэйлун как раз и был тем самым знаменитым на весь Хучжоу захолустьем. Но поскольку Хучжоу расположен недалеко от Янчжоу, даже этим деревенским бабам было известно о «тощих лошадях из Янчжоу»*.

*П.п. «Тощие лошади из Янчжоу» — так в старину называли девочек, которых с детства покупали в бедных семьях, а затем в богатых домах Янчжоу, содержали на строгой диете и годами обучали искусству, музыке и этикету, чтобы потом продать в наложницы или куртизанки знатным господам.

Каждую раннюю весну богатые дома Янчжоу, где выращивали таких «лошадок», отправлялись в бедные земли соседних округов, чтобы скупать девочек. Лишь в тех глухих местах, где семьи с трудом сводили концы с концами, родственные узы ослабевали настолько, что детей продавали, как скот.

В Хуэйлуне многие семьи, если дочь была хоть немного хорошенькой, продавали её в начале весны. В этом году дородная женщина тоже водила свою дочь, но ни один из тех, кто приехал выбирать девочек, на неё не польстился. С той поры женщина смотрела на собственную дочь с ещё большим презрением.

Дочь её старшей сестры по материнской линии стала «тощей лошадкой из Янчжоу». Пусть её в итоге и не выбрал ни один важный чиновник, но, применив некоторые уловки, она вступила в связь с тем самим хозяином, который когда-то её выкупил и объявил своей «приёмной дочерью». Она пользовалась особой благосклонностью, и благодаря этому семья её старшей сестры стала процветать.

Когда люди доходят до определённой степени нищеты, стыд и нравственность становятся в их глазах пустой насмешкой. Лишь бы жить получше и что с того, что это против всяких правил и устоев? Дородная женщина не раз в гневе и ненависти к самой себе думала, зачем она родила такую никчёмную дочь.

Но теперь, после того как старуха натолкнула её на мысль, она вспомнила о дочери своей сестры и тут же сообразила, что вполне может позволить своей дочери пойти по тому же пути.

Пока её дочь подрастёт, госпожа Го, скорее всего, уже умрёт. Если тогда охотник Го возьмёт себе новую жену, — а мужчины, как известно, легко поддаются влиянию своих жен, — то её дочь в семье Го, в положении приёмной дочери, определённо не будет иметь никакого статуса. Как же тогда она сможет извлекать выгоду? Лучше подождать, пока госпожа Го умрёт, и сделать дочь наложницей охотника Го!

В голове дородной женщины счёты уже трещали от быстрого перебирания. Взгляд, который она бросала на дочь, стал куда добрее, и она даже взяла у неё бамбуковую корзину.

На таком расстоянии Е Цин не могла разобрать, о чём шепчутся деревенские, но, увидев, что женщина вдруг стала обращаться с девочкой ласковее, немного успокоилась.

Она предположила, что, возможно, свирепый вид женщины был вызван чрезмерным беспокойством за ребёнка. Ей доводилось видеть многих таких родителей: если с ребёнком случалась какая-то беда, они первым делом принимались кричать и браниться, а уж потом с болью говорили, как сильно переживали.

Вскоре из хижины вышел Го Да. В одной руке он держал пустую чашу из-под лекарства, в другой — два стула.

— Прошу прощения за то, что заставил императора и императрицу ждать. Моя жена слаба здоровьем и ей нужно вовремя принимать лекарства. — Он расставил стулья во дворе и жестом пригласил Сяо Цзюэ и Е Цин сесть.

— С нами императорский лекарь, позвольте ему осмотреть вашу супругу, — сказала Е Цин.

Го Да покачал головой, на его лице появилась горечь:

— За эти годы мы обращались ко многим лекарям, все говорят — это сердечная болезнь.

Как только он произнёс «сердечная болезнь», Е Цин и Сяо Цзюэ погрузились в молчание. За один год потерять троих сыновей, увидеть, как мужа лишают военной власти и отправляют в изгнание в глухомань — любому на её месте было бы невыносимо тяжело.

— Пусть хоть императорский лекарь проверит пульс вашей супруги. А я зайду, поговорю с госпожой, развею её тоску, — сказала Е Цин, ненадолго замешкавшись.

Сяо Цзюэ и Го Да, вероятно, ещё не всё обсудили, так что, если она зайдёт к госпоже Го и составит ей компанию, это не будет нарушением этикета.

Проще говоря, это не что иное, как обычай, по которому хозяин принимает гостей-мужчин, а хозяйка — женщин.

Го Да на мгновение заколебался, а затем кивнул.

Е Цин в сопровождении императорского лекаря и двух служанок вошла внутрь. Соломенная хижина снаружи казалась совсем небольшой, но внутри оказалось, что устроена она была на удивление основательно*, несмотря на скромные размеры.

*П.п. «Воробей хоть и мал, но все пять внутренних органов (печень, сердце, селезёнка, лёгкие, почки) присутствуют в полном комплекте» — идиома, которая используется для описания чего-то небольшого по размеру или масштабу, но обладающего всеми необходимыми элементами, функциями или полнотой.

Тут имелись и шкафы, и сундуки, и стол с табуретами — всё деревянное, без затейливой резьбы, но видно было, что сделано добротно и тщательно.

Госпожа Го лежала на кане* у окна. На юге обычно не спят на канах, и Е Цин подумала, что, вероятно, из-за слабого здоровья госпожи Го и её боязни холода генерал Го специально сложил для неё эту лежанку.

*П.п. Кан — печка-лежанка, из кирпича и глины.

— Я больна и не могу оказать императрице должных почестей... кхе-кхе-кхе... — Госпожа Го только это и успела произнести, как её снова скрутил кашель.

— Что вы, госпожа Го, что за слова. Это мы пришли без приглашения и доставили вам неудобства. — Е Цин сделала два шага вперёд и слегка похлопала госпожу Го по спине, помогая ей откашляться.

Госпожа Го была одета в выцветшую от стирки холщовую одежду, волосы убраны деревянной шпилькой. Лицо было неестественно бледным от долгих лет болезни, а в уголках глаз уже залегла сеточка морщин. Видно было, что сил у неё немного, и во взгляде жила усталость, но в целом от неё веяло необыкновенно мягким и кротким спокойствием.

Возможно, в молодости госпожа Го и не слыла редкостной, ослепительной красавицей, но несомненно была живой, одухотворённой красавицей Цзяннани.

Вспомнив генерала Го, похожего на железную башню, и глядя теперь на столь изящную и мягкую госпожу Го, Е Цин вдруг поняла, что значит выражение «закалённую сталь можно обернуть вокруг пальца»*.

*П.п. Самое суровое, непреклонное, железное (часто — мужчина-воин) под влиянием любви, нежности или красоты (часто — женщины) становится удивительно мягким, покорным, нежным.

Когда кашель госпожи Го наконец утих, Е Цин обратилась к вошедшему с ней императорскому лекарю:

— Проверьте пульс госпожи Го.

— Благодарю за милость Ваше Величество, но это у меня старый недуг, — вежливо отказывалась госпожа Го.

— Придворный лекарь всё же искуснее лекарей за пределами дворца. Умоляю вас, госпожа, позвольте ему вас осмотреть. Генерал Го некогда верой и правдой служил великой Хань, и горько сознавать, что, вернувшись в родные края, он и его семья терпят такие страдания. И Его Величество, и я испытываем глубокий стыд. Вы с генералом столь любящая пара, если удастся облегчить ваш недуг, возможно, у него на сердце станет светлее, — сказала Е Цин.

Госпожа Го с улыбкой покачала головой:

— Ваше Величество, простите мою дерзость, но я не стану уговаривать супруга вернуться на службу.　

Услышав это, Е Цин сразу поняла, что госпожа Го ошиблась в её намерениях, и поспешила объяснить:

— Госпожа Го, не поймите меня неправильно. О подвигах генерала Го я наслышана, и считаю, что именно покойный император поступил несправедливо по отношению к вам. Когда Его Величество взошёл на трон, у власти были коварные чиновники, а на границах свирепствовали варвары. Последние два года император был целиком поглощён наведением порядка при дворе и потому не имел возможности навестить вас обоих. В своё время Чэн-ван, подняв мятеж, тайно присвоил тигриный знак генерала Го. Даже желая вновь призвать генерала Го к службе, Его Величество не мог вернуть ему прежний тигриный знак и опасался, что это вызовет у генерала Го недопонимание и разочарование. Лишь теперь, когда тигриный знак был возвращён, Его Величество лично привёз его сюда, чтобы просить генерала Го вернуться на службу. Независимо от того, согласится ли генерал вновь служить великой Хань, я и Его Величество в равной мере питаем глубокое уважение к вам двоим. Узнав же, что госпожа Го много лет страдает от недуга, мы решили пригласить императорского лекаря для вашего лечения.

То, что император лично явился с тигриным знаком, само по себе было свидетельством более чем достаточной искренности.

Услышав это, госпожа Го не смогла сдержать слёз. С тех пор как они вернулись на родину, все эти годы они ни единым словом не обмолвились о своём пребывании на границе, но деревенские жители всё равно подвергали их всевозможным подозрениям и отчуждению.

В душе госпожи Го жила обида на императорский двор. Отдать командование войсками и вернуться в родные края — это, конечно, был их собственный выбор. Но вот уже два года, как Сяо Цзюэ взошёл на трон, и за всё это время он ни разу не поинтересовался судьбой Го Да. Госпожа Го не знала, что думает об этом сам генерал, но ей было горько и обидно за него: в глубине души она считала, что с ним поступили бесчестно, а все правители безжалостны и бессовестны*.

*П.п. Идиома «Волчье сердце и собачьи лёгкие» — жестокий, свирепый, бесчеловечный, бессовестный; злодей.

Ранее, когда Го Да снаружи у очага варил лекарство и произнёс «Ваше Величество», она сразу поняла, кто к ним пришёл.

Когда Сяо Цзюэ спросил Го Да, согласится ли тот вновь взять власть в руки, ей это показалось горькой насмешкой. Столько лет тишины и равнодушия, а как только понадобился человек, так сразу явились лично. А когда все птицы будут перебиты, они, вероятно, снова разыграют старую историю: хороший лук уберут подальше*.

*П.п. Это отсылка к знаменитой китайской исторической поговорке-предостережению «Когда птицы истреблены, то лук прячут». Образно — забывать за ненадобностью после того, как дело сделано; мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Она нарочито громко закашляла. Го Да понял её без слов, и именно поэтому отказал императору.

Порой затаённая годами обида рождается не из корысти. Нужно лишь одно — понимание, которое даст почувствовать, что все прошлые жертвы были не напрасны.

Госпожа Го рыдала, не в силах сдержаться, и, превозмогая слабость, попыталась подняться, чтобы поклониться Е Цин.

— Благодарю императора и императрицу за то, что не забыли нас…

— Госпожа Го, что вы делаете? Скорее ложитесь, — Е Цин поспешно уложила её обратно на кан, а Вэнь Чжу подложила под спину мягкую подушку.

И слёзы госпожи Го хлынули потоком — словно сорвался камень, столько лет лежавший у неё на сердце. Она, захлёбываясь рыданиями, выговорила:

— Мои дети… все трое погибли за перевалом Яньмэнь! Старший уже был помолвлен с дочерью старшего командира Чэня, но внезапно погиб. А в тот год у нас с мужем могла бы родиться дочка... Когда войска западных цянов внезапно атаковали лагерь, я бежала и, оступившись, сорвалась с горы. Ребёнок, которого я носила уже пять месяцев, не выжил.

Услышав это, Е Цин почувствовала тяжесть на сердце. Она похлопывала госпожу Го по спине, пытаясь дать ей хоть каплю утешения.

Госпожа Го продолжила:

— Военные лекари сказали, что я подорвала здоровье и больше не смогу иметь детей. Тогда я думала, что не смогу оставить мужа без наследника, и хотела уговорить его взять наложницу. Но он лишь улыбнулся и сказал, что, лишившись военной власти и вернувшись домой, он стал всего лишь простым деревенским жителем и ему ни к чему «три жены и четыре наложницы»*…

*П.п. Три жены и четыре наложницы — гарем, а также в переносном смысле символ роскоши, праздности, распущенности и недоступных для простого человека излишеств. 

Она плакала, плакала, а потом вдруг сквозь слёзы рассмеялась, но смех её был горьким:

— После выкидыша прошло всего около месяца, когда муж завернул меня в толстое военное одеяло и понёс на спине — от пограничных застав до самого Хучжоу... Тело у меня слабое, болезни следуют одна за другой, но странным образом именно после того выкидыша не было никаких последствий.

— Хуэйлун — место бедное и глухое. Здесь нет ничего хорошего, но мы оба выросли на этой земле. Наши корни здесь, и опавший лист всегда возвращается к своим корням*. Лекари, которые меня осматривали, говорили, что мне осталось жить совсем недолго. Я не боюсь смерти, мне просто тяжело расставаться с ним…

*П.п. «Падающий лист возвращается к корням» — идиома о возвращении на Родину после долгих скитаний.

Взгляд госпожи Го скользнул к двери, губы её тронула слабая улыбка, но в глазах стояла печаль.

— Дети наши ушли... как же я оставлю его одного на этом свете?.. Пусть Ваше Величество сочтёт это женской слабостью или же моим эгоизмом, но пока я жива, я не хочу, чтобы он возвращался на поле боя. Большую часть жизни мы прожили в лишениях и скитаниях, и оба уже состарились. Пусть он проживёт остаток дней в покое, как обычный деревенский житель…

К концу её голос стал ровным и спокойным.

Е Цин слушала молча, лишь чувствуя, как глаза наполняются влагой. Голос её был немного хриплым, когда она тихо произнесла:

— Хорошо.

Автору есть что сказать:

Мини-сцена:

А-Цин: (со слезами на глазах): Что за неземная любовь у генерала Го и его супруги!

Пёс-император: Тише, дорогая. У нас будет ещё слаще!

Некий автор: Стоп! Запрещено разбрасывать собачий корм! (бессильно негодуя, упёршись руками в бока)

П.п. Разбрасывать собачий корм — выставлять напоказ романтические отношения, демонстрировать любовь на публике, «кормить» одиночек своим счастьем.