Фонарь угасал, и несколько секунд Келлхус держал его в ладонях, словно пытался вернуть к жизни теплом собственного тела. Огонек зашипел и совсем потух.

Но темнота поглотила не все. Келлхус увидел слабое свечение справа, откуда слышалось журчание текущей воды. Он не стал использовать Напев, чтобы не выдать свое присутствие, и продолжал путь во мраке.

Звук приближался, становился все более гулким. Тонкий туман оседал на коже, волосах и одежде. Свечение различалось все отчетливее – красноватый отблеск на мокрых камнях. Дважды Келлхус останавливался и ощупывал пол, желая удостовериться, что не сбился со следа отца.

Следы вывели его на балкон над широкой пещерой. Поначалу он видел только огромные завесы воды, низвергавшейся из мрака, так что казалось, будто балкон плывет вперед. Затем Келлхус заметил внизу точки света. Их было несколько, они выстроились поперек платформы, до которой водопад не доставал. Огни отражались на маслянистой поверхности небольшого пруда. Келлхус понял, что это жаровни, тускло горящие во влажном воздухе.

Отец?

Келлхус спустился по широкой лестнице, высеченной в стене. Камень и здесь был покрыт изображениями героических деяний поверх фривольных барельефов. Келлхус рассматривал высокие своды: на каменной резьбе наросла корка минеральных осадков, отложившихся за тысячелетия. Водопады пропадали во тьме – с ревом, с кружащейся на воде белой пеной. Они рушились вниз с огромной, угрожающей высоты.

Десятки желобков, похожих на разрезанные пополам туньерские боевые рога, лежали вдоль края водопада. Они были направлены так, чтобы вода текла вниз, к полу. Однако только три из них достигали пенного потока, остальные сломались. Они позеленели от времени, но сверкали медью там, где вода еще катилась по ним.

От водопадов поднималась лестница. Она доходила до обширного зала, где встречалась со своим зеркальным двойником и расширялась монументальным веером. На ступеньках валялись бронзовое оружие и доспехи – остатки некогда проигранной последней битвы. Когда Келлхус приблизился к основанию лестницы, в грохот потока вплелись голоса ручейков поменьше: журчание капель и плеск воды, текущей по камням. Воздух наполняла пещерная сырость.

– Они собирались здесь сотнями, – раздался голос из мрака, звонкий, несмотря на оглушительный рев водопада. – Даже тысячами. Перед Чревомором…

Куниюрская речь.

Келлхус остановился на ступенях, вглядываясь во тьму.

Наконец-то.

Перед ним открылось пространство – широкое, как арена цирка в Момемне, устланное обломками. Там, где когда-то пали воины, еще остались маленькие холмики праха. По широкому искусственному пруду, вырезанному в полу посреди зала, бесконечно разбегались волны. Вода, как черное зеркало, отражала свет жаровен, горевших у дальнего края пруда. Над ними нависали толстые бронзовые лица и каскады водопада. В конце желобов стояли громадные бронзовые статуи – коленопреклоненные, тучные и нагие, с проделанными в спинах сквозными отверстиями, пустыми головами в масках и огромными челюстями. Они сидели на корточках полукругом, выражение их лиц менялось в красноватых отблесках. Из глаз и ртов статуй струилась вода, с плеском падая на камни. Пустая голова одного истукана была отбита и лежала у дальнего края пруда; ее единственный глаз выступал над поверхностью черной воды.

– Омовение было для них священным, – продолжал голос.

Келлхус спустился с последней ступени широкой лестницы, медленно пошел по полу. Он привык слышать сквозь голоса, а этот голос был гладким, как фарфор – ровный и непостижимый. Но Келлхус очень хорошо знал его – как свой собственный.

Обойдя пруд, он увидел бледный силуэт. Человек сидел, скрестив ноги, за стеной воды, что извергалась изо рта одного из каменных монстров. Белокожий человек, скрытый гремящей прозрачной пеленой.

– Огни горят для тебя, – произнес он. – Я давным-давно живу во тьме.