Завеса воды рисовала между ними мерцающие линии и размазанные тени. Келлхус уже не пытался вглядываться сквозь них.

– Власть, – говорил Анасуримбор Моэнгхус, – это всегда власть над кем-то. Если ребенок может стать кем угодно, то в чем разница между фаним и айнрити? Или между нансурцем и скюльвендом? Как податлив человек, если любой, попадая в жернова обстоятельств, может стать убийцей! Ты быстро усвоил этот урок. Ты посмотрел на большой мир и увидел тысячи тысяч: их спины гнутся на работе, их ноги раздвигаются, их рты твердят писание, их руки куют сталь… Тысячи тысяч, каждый вертится в кругу одних и тех же действий, каждый – винтик в великой машине наций… Ты понял, что, как только люди перестанут кланяться, императорская власть падет, кнуты будут отброшены, рабы перестанут повиноваться. Для ребенка быть императором, или рабом, или купцом, или шлюхой, или кем угодно – это значит, что остальные вокруг тебя ведут себя соответственно. И люди ведут себя так, как подсказывают им их убеждения. Ты увидел эти тысячи тысяч, разбросанных по миру и живущиж согласно иерархии, в которой действия каждого полностью подстроены под ожидания других. Место человека, понял ты, определяется убеждениями и представлениями других. Вот что делает императоров императорами, а рабов – рабами… Не боги. Не кровь. Жизнь народов определяется действиями людей, – говорил Моэнгхус. Голос его преломлялся в густом шуме воды. – А люди действуют согласно своей вере. А верят они в то, во что их научили верить. И поскольку они не замечают того, как их учат, они не сомневаются в собственной интуиции…

Келлхус осторожно кивнул.

– Они верят этому абсолютно, – сказал он.

...

Он вцепился в руку Эсменет и поволок ее к развалинам мавзолея. Она улыбалась сквозь слезы, ее лицо было душераздирающе прекрасным, а позади, где-то левее ее щеки, крошечный – не больше веснушки – над дымом и пламенем возвышался Первый храм.

У юго-восточного угла мавзолея камни разрушились до самого основания. Ахкеймион перешагнул развалины, примял траву. Втащил Эсменет в пятнистую тень, где укоренились молодые деревца. Насекомые жужжали в последних солнечных лучах. Они снова поцеловались, обнялись еще крепче. И опустились на землю, холодную и жесткую, поросшую травой.

«Нет, – шептал кто-то у него в душе. – Не так… не так!»

Ахкеймион понимал – они оба понимали! – что они делают. Они выжигали одно преступление другим… Но не могли остановиться. Хотя он знал, что потом Эсменет возненавидит его. Знал, что именно этого она и хочет… Нечто непростительное.

Она плакала, она что-то шептала. Но Ахкеймион сейчас мог различать только крики боли, страсти и укора.

«Что я делаю?»

– Я не слышу тебя, – прошептал он, возясь с подолом ее платья, обернувшегося вокруг ног.

Что это за исступление? Что за ужас притаился у него в душе?

Сейен сладчайший! Как бьется сердце!

«Пожалуйста. Пожалуйста».

Эсменет мотала головой, закусив пальцы.

– Мы обречены, – шептала она. – Он любит меня… Он убьет…

Ахкеймион вошел в нее.