Ночь была безбрежная. Земля была бескрайняя.

И все же они отступали. Они отступали.

Шаг-шаг-прыжок. Чары пространства. Пересечение миров.

Зайцы убегали с его дороги. Дрозды вспархивали из-под ног. Шакалы, высунув язык, бежали рядом с ним и отставали.

– Кто ты? – задыхаясь, спрашивали они, когда сердца их не выдерживали.

– Ваш хозяин! – кричал богоподобный человек, обгоняя их.

Он не шутил, но он смеялся. Смеялся, пока не задрожали небеса.

«Ваш хозяин».

...

Как душа может вынести такое оскорбление?

Чародей раскачивался взад-вперед в свете свечей, шептал, шептал…

– Назад-назад… нужно начать сначала…

Но он не мог. Пока не мог, нет. Никогда он не испытывал такого. Никогда на чаши весов его сердца не бросали таких слов.

Он знал, что скюльвенд хотел убить его последнего, величайшего ученика. Он знал, кто эти тени у ног варвара. И когда они вышли из палатки, Ахкеймион увидел ее лицо в лунном свете так же ясно, как в ту ночь, когда она раскачивалась и стонала над ним.

«Ты предал его. Предал Воина-Пророка… Ты сказал варвару, куда он пошел!»

«Потому что он лжет! Он крадет то, что принадлежит нам! То, что принадлежит мне!»

«Но мир! Мир!»

«Да пошел он, этот мир! Гори он огнем!»

– Все сначала! – воскликнул он.

«Пожалуйста».

Перед ним, развернутые на шелковых простынях, лежали листы пергамента. Он выхватил перо из чернильницы и забормотал… Быстро записал все факты, что сбивали его с толку, и заново начертил схему, сгоревшую в Сареотской библиотеке.

Затем, помедлив, он написал: «ИНРАУ» – потому что не нашел в сердце памяти о своей печали. Теперь это ничего не значило. Его так сильно трясло, когда он писал: «КОНСУЛЬТ», что ему пришлось опустить перо и крепко прижать руки к груди.

«Ты предал его!»

«Нет! Нет!»

Когда он закончил, ему показалось, что у него в руках тот самый утраченный пергамент. Он задумался о сходстве вещей и о том, что от повторений слова не меняются. Слова бессмертны, но им не все равно.

Жирной чертой он зачеркнул слово «ИМПЕРАТОР» и вывел под ним «КОНФАС», думая обо всем, что рассказал скюльвенд о новом императоре. Сейчас Конфас наступал на Священное воинство с запада – с моря.

– Предупреди их, – сказал Найюр. – Я не хочу, чтобы Пройас погиб.

Ахкеймион быстро нацарапал несколько новых строк, обозначив все связи, которые он не хотел замечать после своего похищения Багряными Шпилями. Собственная рука казалась ему слишком твердой для безумца, каким он был – теперь он знал это.

Ахкеймион написал: «ДУНИАНЕ», а на пустом пространстве слева: «АНАСУРИМБОР КЕЛЛХУС».

Он задержал перо над этим древним именем. Две капли чернил – кап-кап – упали на письмена. Он смотрел, как они растекаются, словно по миллионам мельчайших вен, и уничтожают слово.

И почему-то это заставило его написать сверху: «АНАСУРИМБОР МОЭНГХУС».

Это не имя сына Келлхуса, рожденного Серве, но имя его отца – человека, призвавшего Келлхуса к Трем Морям…

Призванный!

Ахкеймион погрузил перо в чернильницу. Руки его были легки, как у призрака. Медленно, словно его подталкивало зарождающееся плохое предчувствие, он написал вверху слева: «ЭСМЕНЕТ».

Как ее имя могло стать его молитвой? Как она попала в гущу чудовищных событий?

Где же его собственное имя?

Он смотрел на законченную схему, позабыв о времени. Священное воинство уже просыпалось. Крики и топот копыт долетали в палатку и проходили сквозь Ахкеймиона. Он стал духом, который лишь наблюдает, но не задумывается о том, что видит, словно в этих письменах заключена тайна…

Люди. Школы. Города. Народы.

Пророки. Любовники.

Этим живым понятиям не хватало структуры. Всеохватной идеи, способной придать им смысл. Только люди и их противоречивые заблуждения… Мир был мертв.

Урок Ксинема.

Сам не зная почему, Ахкеймион стал соединять все начертанные имена со словом «ШАЙМЕ» внизу в центре. Одного за другим он привязывал их к городу, готовому пожрать столько людей, невинных и виновных. Кровожадный город.

Ее имя он привязал последним, поскольку знал: ей Шайме нужен больше, чем остальным, за исключением, возможно, его самого. Рядом с законченной черной чертой он провел еще одну. И еще. И еще. И еще. Он вел перо быстрее и быстрее. Пока в безумии не исчеркал весь пергамент. Рана за раной, рана за раной…

Он верил, что перо стало ножом.

А пергамент – татуированной кожей.