Его использовали, его обманывали – всегда, с самого начала… Так утверждал скюльвенд.

– Но я не то, что другие! – протестовал Ахкеймион. – Клянусь моим сердцем, я не верю!

Скюльвенд пожал могучими плечами в шрамах.

– Он понимал это, признавал твою важность. Делал ее основой для еще большей преданности. Правда как нож, и все мы изранены!

– Что ты говоришь?

Пергамент в его руке истекал чернилами, пока Ахкеймион шел по лагерю. Он протискивался сквозь толпы вооруженных и вооружающихся айнрити. Не обращая внимания на тех, кто кланялся ему и называл его «святым наставником», он миновал конрийскую часть лагеря и оказался в тидонской, более неряшливой. Там Ахкеймион увидел пожилого мейгейришского рыцаря с длинной седой бородой, стоявшего на коленях перед потухшим костром.

– Возьми руку мою, – читал старик нараспев, – и преклони колена пред…

Рыцарь неожиданно открыл глаза и сердито взглянул на Ахкеймиона, стирая слезы. Слова следующего стиха – «тем, кто легко поднимет» – повисли в воздухе, непроизнесенные. Затем рыцарь обернулся, подобрал оружие и снаряжение. Вдали пропели рога.

«Возьми руку мою» – один из сотни гимнов в честь Воина-Пророка. Ахкеймион знал их наизусть.

Он посмотрел в проход между палатками. Там опустились на колени другие люди, кто поодиночке, кто вместе по двое-трое. Ахкеймион обернулся и увидел судью, увещевавшего несколько десятков кающихся. Куда ни глянь, повсюду глаза встречали Кругораспятие – на чехлах щитов, на одежде и на знаменах. Весь мир поклонялся ему.

Как такое могло случиться?

То, что Келлхус сказал в Яблоневом саду, было правдой: преклонить колена пред Богом – значит высоко подняться среди павших. Слуги отсутствующего царя строго охраняли его место. «Все, что я делаю, – говорили благочестивые, – я делаю для Него». Они повторяли слова писания столь древнего, что его метафоры подошли бы для истолкования любой ненависти, любой цели. Словно все, что лежит за пределами тусклого и грязного круга этой жизни, – не более чем оболочка, скрытая за горизонтом. Стоит только протянуть руку и достать оружие…

Коленопреклонение! Что это, если не возмутительная ненасытность? Не стоит жалеть сластей, когда скоро подадут мясо! На столе будет лежать весь мир, его чары станут музыкой, его капризы станут угощениями для благочестивых. Все для них.

А другие? Им остается только молиться.

– О чем ты говоришь? – кричал Ахкеймион скюльвенду.

– Я говорю, что даже ты, гордо отвергающий все, даже ты – его раб. Он сидит у источника твоих мыслей и наливает их в свою чашу как воду.

– Но моя душа принадлежит мне!

Мрачный, гортанный, язвительный смех. Словно все страдальцы – в конце концов всего лишь глупцы.

– Отсутствие мыслей он ценит дороже.

Келлхус дал ему уверенность, хотя отнял у него Эсменет. Ахкеймион даже считал свои страдания доказательством. Если Келлхус причиняет мне боль, говорил он себе, все происходящее реально. В отличие от многих, вера Ахкеймиона не основывалась на иллюзии. Сны Сесватхи уверяли его в собственной значимости, достаточной для ужаса или гордости. А спасение было слишком… абстрактным.

Любить обманувшего – какое испытание! А он так привык… так привык…

Теперь все опрокидывалось, неслось по ступенчатым обрывам в лавине голода и ненависти, летело, летело…

«Шайме».

Он не знал, куда все летело.

«Истина – это нож, и мы все изранены…»

Что творится?

Знание чего-то – это в некоторой степени понимание того, где кто стоит. Неудивительно, что Ахкеймион прижал руки к груди, испугавшись падения. Даже здесь, на широких Шайризорских равнинах, он боялся упасть в длинную тень Шайме.

«Спроси себя, колдун… Есть ли у тебя что-то, чего он еще не отнял?»

Лучше бы ему быть проклятым.