Скюльвенд задыхался. Он был здесь. Сидел, привалившись к стене этого безумного места, в залитой белым светом комнате в конце коридора. Бледный. Нагой, если не считать набедренной повязки.

«Он здесь…»

Много часов Найюр крался по этим омерзительным залам. Он следовал за Серве и ее братьями, шедшими по запаху Келлхуса. Кроме жаровен у водопада в пещере, другого света не было. Глубже и глубже. В самое сердце тьмы. Через ад гнусных изображений.

Они, сказала ему Серве, идут по разрушенным подземельям кунороев – давно погибших предшественников людей. И Найюр знал, что ни одна дорога не уведет его от Степи дальше, чем эта. Сердце колотилось. Он увидел на мгновение своего отца Скиоату – тот манил сына сквозь тьму.

И вот…

Вот он – Моэнгхус!

Серве напала первой. Ее меч мелькал, превратившись в размытую тень. Но Моэнгхус остановил ее голыми руками, вспыхнувшими голубым светом, и отшвырнул прочь хрупкое тело… Тут же на него набросился брат Серве. Он пытался рассечь чародейские руки, крутился и пинался, нырял и скользил – безуспешно. Моэнгхус схватил его за горло. Жертва разевала рот и билась, а слепец оторвал ее от земли. Голубое пламя охватило тело, голова запылала, как свеча. Голова твари распалась, и человек бросил на землю обмякший труп.

В это время Найюр крался по коридору. Его онемевшие ноги заплетались, и он опасался, что шагает слишком тяжело. Скюльвенд вспомнил, что так же подкрадывался к Келлхусу, когда нашел того полумертвым на кургане отца в окружении убитых шранков. Вспомнил леденящий ужас ночных кошмаров. Дыхание, подобное иглам. Но сейчас все иначе! Тогда Найюр собирался уйти из родного края, от своего народа, от всего, что считал священным и сильным. А сегодня он достиг своей цели. Здесь был

он…

Он!

Три черные змеи обвивали его шею, одна изгибалась над правым плечом, другая свернулась на блестящей макушке. Найюр увидел рану у него в животе, розовую кровь на набедренной повязке, но не мог вспомнить, кто нанес удар.

– Найю, – проговорил слепец.

Голос Келлхуса! Черты Келлхуса! Когда сын успел стать копией отца?

– Найю… ты вернулся ко мне…

Змеи смотрели на Найюра, высовывая язычки. Безглазое лицо умоляло, притягивало к себе, выражало раскаяние и изумленную радость.

– Я так и знал.

Найюр остановился на пороге, в нескольких шагах от человека, разбившего его сердце. Он окинул комнату настороженным взглядом, увидел справа неподвижную Серве, разметавшую по окровавленному полу светлые волосы. Посмотрел на оборотней, подвешенных в путанице цепей и блоков, на стены, испещренные нечеловеческими изображениями. Зажмурился от неестественного света, чудесным образом озарявшего резные своды.

– Найю… оставь меч… Пожалуйста.

Скюльвенд моргнул и увидел свой зазубренный клинок, хотя не помнил, как обнажил его. Свет лился по нему, словно вода.

– Я Найюр урс Скиоата, – сказал он. – Самый жестокий из людей.

– Нет, – мягко сказал Моэнгхус. – Ты лжешь, чтобы спрятать свою слабость от других людей, столь же слабых, как и ты.

– Это ты лжешь.

– Но я вижу твою суть. Я вижу… твою истину. Я вижу твою любовь.

– Ненавижу! – закричал Найюр так громко, что зал откликнулся тысячегласым шепотом.

Хотя и слепой, Моэнгхус опустил глаза задумчиво и печально.

– Столько лет, – проговорил он. – Столько зим… Все, что я показал тебе, изранило твое сердце, оторвало тебя от Народа. И теперь ты считаешь, что я виноват во всем, чему тебя научил.

– Кощунство! Обман! – Горячая слюна обжигала небритый подбородок скюльвенда.

– Тогда почему это тебя терзает? Разоблаченная ложь разлетается как дым. Ранит правда, Найю, да ты и сам знаешь… Ибо ты горел в ее огне много лет.

Найюр вдруг ощутил мили почвы над их головами, вывернутую изнанку земли. Он забрался слишком далеко. Он спустился слишком глубоко.

Меч выпал из потерявших чувствительность пальцев, жалобно зазвенел по полу. Лицо Найюра дрогнуло, как дергается схваченный хищный зверь. Всхлипывания отдались эхом от резных стен.

Моэнгхус обнимал его, окружал его собой, лечил его бесчисленные шрамы…