Необходимость тирании

7

“Налётчик Лэнда” и “Сборщик Лэнда”

Двенадцатый

Последователь Несозидающего бога

Аркхан Лэнд считал себя миролюбивым человеком. В первую очередь он был техноархеологом, который посвятил жизнь повторному открытию чертежей и данных Стандартных шаблонных конструкций, потерянных в Тёмную эру технологии. Он был достаточно известен в этой области и по праву гордился этим фактом.

Кто в течение многих лет с риском для жизни пробивался вглубь сквозь коренные породы и своды хранилищ Либрариус Омнис с её ордами смертельных ловушек и встроенных оборонных систем? Постойте, это был Аркхан Лэнд. Кто нанёс на карту область катакомб под поверхностью Священного Марса размером с небольшую страну? Что ж это снова был Аркхан Лэнд. Кто обнаружил древние чертежи для возобновления производства основного боевого танка “Налётчик” и вернул их в сферу человеческих знаний? И снова это был ни кто иной, как Аркхан Лэнд.

В легионах появилась раздражающая привычка называть новую машину “Лэндрейдер”, не обращая внимания на повторное открытие. Аркхан составил длинное и подробное сочинение с целью опровержения этой тенденции, озаглавленное “Достойные примечания и трактаты, имеющие непосредственное отношение к основному боевому танку “Налётчик Лэнда”: Возрождение древнего чуда”.

И затем он вернул на поверхность Красной планеты подробные – и полностью расшифрованные – планы сельскохозяйственного комбайна “Сборщик”, после чего поражённое руководство попросило его провести презентацию для важных особ с множества миров-кузниц. Машина не только оказалась эффективной в использовании, она стала самим символом тройной пользы массового производства: недорогой при создании; простой в эксплуатации; лёгкой и безопасной в управлении для неподготовленных пользователей.

По заверениям его покровителей “Сборщик” коренным образом изменит жизнь на зарождавшихся сельскохозяйственных мирах Империума.

Впрочем, Аркхан Лэнд и так это знал. Ему не требовались ничьи объяснения. Иначе, зачем же тогда, по их мнению, он так упорно работал для возвращения этих чертежей на поверхность?

Его вступительная речь на симпозиуме продлилась почти три часа. Некоторые из коллег и покровителей посчитали уровень самовосхваления чрезмерным, но Аркхан Лэнд был прагматичным человеком. “Сборщик” уже использовали на нескольких сотнях освобождённых имперских мирах. Пока его коллеги не совершат аналогичные революционные изменения в подходе человечества к сельскому хозяйству, его мало волновало их мнение о том, что такое достойная речь.

Он всегда был проницательным существом. Вне всяких сомнений необыкновенно одарённым человеком. К тому времени, как ему исполнилось пять стандартных терранских лет, Аркхан свободно говорил на пятидесяти вариантах готика и бегло ещё на нескольких десятках. Когда настало время аугментации, он проявил себя кем-то вроде пуриста; в одиннадцать лет он отказался от мнемонической имплантации и дополнительных когнитивных связей, потому что не хотел, чтобы его мысли “замедляла чужая технология”.

Став старше он, конечно же, аугментировал себя. Каждый иерарх Священного Марса посвящал своё тело технологической эволюции. Только благодаря бионическим и биологическим улучшениям адепты могли приблизиться к чистоте Омниссии. И всё же его модификации оставались едва различимыми и почти незаметными, казалось, что он наслаждался оригинальным воплощением своей человеческой формы.

Лучшим аргументом, который он приводил в пользу своего решения, был пример Императора.

– Омниссия, – говорил Аркхан критикам, – демонстрирует мало внешней аугметики. Те из вас, кто беспокоится о моём благочестии, посмотрите, кому я подражаю в своей скромности.

Как правило, это заставляло критиков замолчать.

Его склонность к коллекционированию археотека была легендарна, как и обширность самой коллекции. Именно это являлось его настоящей страстью, а не масштабная реконструкция тела, столь восхищавшая многих его коллег. Аркхан Лэнд очень любил свои механизмы, устройства и инструменты, многие из которых бросали вызов современному терранскому и марсианскому пониманию.

Одним из таких видов оружия – вполне возможно до сих пор занимавшее главное место в его арсенале – был громоздкий пистолет с причудливой системой фокусирующих линз, вращавшимися магнитными лопастями и спиральными катушками ускорителя, который вёл огонь целостными микроатомными зарядами размером с кончик пальца ребёнка. Он добавил звуковые глушители для компенсации чудовищного грохота при стрельбе, после чего установил на плече, чтобы всегда держать любимую военную реликвию при себе, но не носить на бедре или под одеждой, как какой-нибудь утомительно самонадеянный стрелок, желающий произвести впечатление на окружающих.

Последним штрихом стало затылочное подключение, позволявшее мысленно активировать оружие, которое следовало за каждым наклоном и поворотом его головы, и целилось туда, куда он смотрел.

Да, он считал себя миролюбивым человеком, хотя и обладал огнестрельным оружием, которое использовало ядерное деление при каждом выстреле. И он никоим образом не считал это лицемерием. Даже намёк на это расстроил бы его, Аркхан Лэнд относился к своей личной безопасности почти также же серьёзно, как и к исполнению долга.

В эти дни он и в самом деле был очень занят. В конце концов, надо было выиграть войну – и просьба о помощи от хранителей живого бога оказалась довольно лестной. Он играл ведущую роль в проектировании гравитационных суспензорных пластин для танков легио Кустодес, а также их – весьма красивых на его взгляд – гравициклов “Парагон”. Как они ревели! Шум двигателя являлся причастием к Омниссии. Тихо работавшая машина– машина со слабой душой. В этом вопросе для него всё было ясно.

Совсем другое дело, когда он превратился в мальчика на побегушках у нового генерал-фабрикатора, но с этим ничего нельзя было поделать, и он подозревал, что жалобы сочтут лукавством и мелочностью.

Новый генерал-фабрикатор. Каким непривычным всё ещё казался титул, хотя Кейн принял его сразу после падения Марса. “Возможно, потому что он так мало сделал на своём посту”, подумал Лэнд. Он сразу же счёл эту мысль недостойной, едва она пришла ему в голову, и всё же он понимал её справедливость. И он не единственный среди магосов думал так. Пока Священный Марс находится во власти архипредателя, никакие победы в других местах галактики ничего не будут значить для жрецов и провидцев Марсианских Механикум.

Сапиен устроился на плече Архама, хомоподобный наблюдал за людьми Дворца широкими моргавшими глазами. Иногда он шипел на проходивших мимо сервиторов, показывая тупые зубки. В последнее время маленький спутник пребывал в плохом настроении, причину которого Аркхан так и не смог понять до конца. Порой он жалел, что создал маленького компаньона неприспособленным к обмену бинарным кодом или человеческому общению. Но тогда это стало бы отступлением от исторических регистров, которыми он обладал, где ясно описывалось, что у обезьян было, когда они водились на Терре, а чего не было.

Он спорил с некоторыми учёными – как с Терры и Марса, так и с других миров – относительно достоверности этих архивов. Оказалось, что у каждого была своя точка зрения, подкреплённая собственными исследованиями, о том какими обезьяны являлись на самом деле. Особенно заблуждавшийся оппонент Аркхана настаивал, что существа могли свисать с деревьев на хвостах, что явно было чушью. Любой серьёзный учёный понимал, что хвост зверька использовался как хлещущее и колющее оружие и чтобы впрыскивать яд.

Ботинки Аркхана отзывались эхом среди подвесных лесов, соединявших одну башню с другой. Порывистый терранский ветер оставался слабым даже на высоте в тысячи футов над одной из сотен плоских равнин, которые геологически выровняли для фундамента Императорского дворца. Говорили, что на постройку Дворца ушло почти два века. Аркхан мог в это поверить.

Это означало, что Рогал Дорн и Имперские Кулаки перестроили его меньше чем за одну двадцатую часть времени, превратив королевский Дворец в крепость-бастион, во что – снова – Аркхан мог легко поверить. Космические десантники были очень усердными, когда направляли свои ограниченные разумы на одну цель.

И именно в этом и была проблема. Галактика горела именно из-за этого факта. Великое видение Омниссии находилось под угрозой из-за зависти меньших существ.

Сам Аркхан однажды был удостоен великой чести работать с Омниссией. Это был одновременно самый значительный и самый тайный опыт в его жизни. Приглашение застало его на Марсе, требуя ненадолго отправиться на Терру, что он с удовольствием и сделал. Вместо того чтобы приземлиться в одном из многочисленных звёздных портов, он, следуя особым предписаниям в приглашении, направил десантный корабль в израненную войной тундру на далёком севере.

Там он удостоился наивысшей чести войти в одну из секретных священных лабораторий Омниссии в самом центре потухшего вулкана. Затем он прошёл по лабиринту закрытых дверей и активных защитных систем, несколько раз натыкаясь на кости незадачливых нарушителей, пока не предстал перед Императором. И там он впервые увидел Бога Машину своими глазами.

– Не нужно кланяться, – сказал Император. Его голос оказался именно таким механическим и чистым, как и думал Аркхан, лишённым всех интонаций и акцентов. Такая монотонная чистота обычно появлялась только после значительной аугментации.

Аркхан поднялся, как сказали. Он не увидел военачальника, которого многие утверждали, что видели. Он увидел учёного. Доспехи дерзкого завоевателя Терры сменил защитный костюм для работы в стерильных и враждебных окружающих условиях. Император стоял в центре Своей огромной лаборатории, где жидкость пузырилась в пробирках на полках и органы пульсировали в заполненных до краёв антисептическим гелем цилиндрах. Непостижимые машины и оборудование гудели, гремели и жужжали. Для неподготовленного глаза могло показаться, что они работали независимо друг от друга, но Аркхан сразу же понял правду: все подчинялись воле Императора, каждая функционировала как часть гармоничного хора, исполняя интеллектуальные указания Омниссии.

На нескольких столах лежали педантично составленные записи на новой бумаге, аккуратные стопки напечатанных схем и тонкие пластмассовые листы светокопированных планов. Встречались и памятники прошлого: древние свитки и пергаменты, прижатые по краям всем, что попалось под руку в роли пресс-папье. Аркхан ожидал увидеть разношёрстную смесь организованной высокой науки и беспорядка, характерную для святилищ многих гениев, и именно это он и увидел.

– Пожалуйста, прими мою благодарность, – произнёс Бог Машина, – что пришёл сюда.

– Это – честь для меня, – ответил Аркхан, чувствуя горькую досаду из-за слёз, грозивших испортить момент. Какими же раздражающими иногда могли быть эмоции. Однако сила заключалась в их преодолении, а не в вычищении бионикой. В этом он также истово подражал Омниссии.

– Мне нужна твоя экспертная оценка, Аркхан.

Было что-то в том, как Император произнёс его имя. Слуховые датчики не зарегистрировали звука, и всё же он услышал своё имя, произнесённое вслух. Аркхан счёл это слегка нервирующим и ужасно интересным, обещая себе поинтересоваться о природе эффекта. Он так никогда и не поинтересовался.

Император работал один, единственный повелитель в святилище запретного и забытого знания. Молния прочертила шрамы высоко в ночных небесах, прокатились гортанные раскаты грома. Хотя зал располагался глубоко под землёй, огни лаборатории замерцали в готической гармонии с бурей.

На центральной плите лежал труп. Громадное создание, существо с чрезмерно развитой мускулатурой и толстыми венами, которое настолько далеко отошло от человеческого шаблона, насколько можно было представить, но всё же сохранило связь с человечеством, как с прародителем. По правде говоря, оно напоминало нечто мифическое: морозных гигантов древних нордических кланов или богорождённого из конклавов Джарриш до Тёмной эры. То, что в нём осталось человеческого увеличили до гротескных и воинственных пропорций. Даже в смерти его грубое лицо искажал перекошенный рот, словно в жизни он знал только боль.

Император, одетый как любой учёный, стоял у плиты, положив руку на отвратительную топографию грудных мышц чудовищного человека. Его внимание было направлено на несколько соседних экранов и постоянно прокручивавшуюся на них информацию. Каждый экран показывал развёрнутый меняющийся поток биологических данных в цифровом, бинарном или руническом представлении. Аркхан тогда понял, что труп на плите вовсе не был трупом, до сих пор регистрировался пульс и прерывистая нечёткая мозговая активность.

Техноархеолог вышел из теней за ослепительным светом, направленным на тело. Он понял, что не может отвести взгляда от лица пациента и грубой ужасной кибернетики, внедрённой в череп лежавшего без сознания чудовища.

– Зубы Шестерёнки, – тихо выругался он.

Император казался слишком занятым, чтобы обратить внимание на богохульство. Крохотные схемы на кончиках пальцев испачканных кровью хирургических перчаток Омниссии прижались к груди гиганта. Они испустили ауру ультразвука – на нескольких соседних экранах под разными углами появились изображения примитивного внутреннего сканирования позвоночника и окружающей плоти. Дремлющее тело сильно дёрнулось и зарычало, словно от пронзившей нервную систему боли.

Аркхан посмотрел на искажённое страданиями лицо гиганта. Металлические зубы. Сморщенный лоб. Шрамы на шрамах. Протянувшиеся из головы кабели, напоминавшие кибернетические дреды.

– Ангрон, – выдохнул он имя.

– Да, – нечеловечески равнодушно подтвердил Император. – Я пытаюсь устранить причинённые Двенадцатому повреждения.

Император указал свободной рукой, также испачканной кровью, на три экрана, которые продолжали показывать мерцающий гололитический череп гиганта, мозг и позвоночник. Изображение было расколото десятками тонких чёрных усиков, которые были всем чем угодно только не органикой. Аркхан уставился на отсканированные изображения с медленно растущим пониманием. Учитывая опыт и образование его знание человеческой анатомии было абсолютным, но изображения на экранах не принадлежали человеку. Не соответствовали они и священным и одобренным путями аугметического вознесения.

Скорее они были богохульными.

– Полагаю, что ты видел это устройство раньше, – сказал Император. – Это так?

– Да, Божественный. В экспедиции в Гексархионские хранилища.

– Хранилища, которые снова закрыли твоим декретом, ратифицированным генерал-фабрикатором Кельбором-Халом, а всё найденное внутри осталось неизвестным.

– Да, Божественный. Знания представляли моральную угрозу и потенциальное искажение познания.

Пальцы Императора коснулись виска лежавшего без сознания примарха. – Но ты видел такое устройство.

Аркхан Лэнд кивнул. – В богохульных текстах, погребённых в Гексархионских хранилищах, оно называлось cruciamen.

Никак не прокомментировав услышанное, Император продолжил сканирование кончиками пальцев.

– Я никогда не видел его вживлённым и работающим, – признался Аркхан. – И никогда такую мощную модель, ни в стазисном поле, ни в хранилище. Устройства в закрытом подземелье были намного примитивнее этой конструкции.

– Я ожидал подобное.

– Зачем в Вашей бесконечной мудрости вы вживили это устройство в примарха?

– Я не делал этого, Аркхан.

– Тогда… к великому стыду признаюсь, что не понимаю, на что смотрю, Божественный.

– Двенадцатый и его легион называют их “Гвозди мясника”. – Император продолжал изучать информацию на экранах. – Ты смотришь на изменения моего оригинального шаблона Двенадцатого. Точнее говоря, ты смотришь на изменения примитивного гения. Перед этим осмотром я полагал, что улучшения, полученные Двенадцатым на Нуцерии, являлись источником его эмоциональной нестабильности. Моя гипотеза состояла в том, что они стимулировали в Двенадцатом чувство вечной, но, в конечном счёте, искусственной ярости. Но всё наоборот. Изменив краевую долю и островковую область мозга, хирурги нарушили умение Двенадцатого регулировать любые эмоции. Также они перестроили его способность получать удовольствие от любых чувств, кроме гнева. Только эти химические и электрические сигналы свободно перемещаются в его мозгу. Всё остальное или полностью подавляется или изменяется, чтобы причинять невыносимые страдания. То, что Двенадцатый до сих пор жив – свидетельствует о выносливости моего проекта примарх.

– Его собственные эмоции причиняют ему боль?

– Нет, Аркхан. Всё. Всё причиняет ему боль. Размышление. Чувство. Дыхание. Единственная передышка, которой он обладает, заключается в изменённом неврологическом удовольствии из химикатов гнева и агрессии.

– Как мерзко, – произнёс техноархеолог. – Извращение познания, а не очищение.

Император продемонстрировал только бесстрастный интерес. – Такая перенастройка физиологии, конечно, мешает высоким функциям мозга Двенадцатого. Весьма хитроумное устройство, учитывая его примитивность.

– Вы можете удалить его?

– Конечно, – ответил Император, всё ещё продолжая смотреть на экраны.

Аркхан изо всех сил постарался скрыть удивление. – Тогда, Божественный, почему вы не удалили его?

– Вот почему, – Император положил обе руки на голову Ангрона, кончики пальцев одной касались виска и щеки примарха, а другой покоились на бритой голове, где усики-кабели соединялись с плотью и костью. Изображения на экранах сразу сменились более чётким отпечатком прочного толстого черепа несчастного с грубой кибернетикой и шрамами на кости от глубоких хирургических лазерных разрезов.

– Видишь? – спросил Император.

Аркхан видел. Усики глубоко укоренились в плоти мозга, они пронизывали нервную систему и спускались вдоль позвоночника. Каждое движение должно было причинять примарху сильную боль, стимулируя злобу и гнев.

Что ещё хуже, краевая доля и островковая область мозга были не просто разорваны внедрением механизма, их хирургически атаковали и удалили ещё до имплантации. Вбитое в череп устройство не разрушило эти части мозга, а заменило их. Внутреннее сканирование показывало уродливую чёрную кибернетику на месте целых участков мозговой ткани примарха.

– Они – единственное, что сохраняет ему жизнь, – сказал Аркхан.

Император убрал руки с черепа спящего примарха. Большинство экранов сразу потемнели. Он заговорил, снимая хирургические перчатки. – Это было познавательно.

– Не понимаю, Божественный. Чем я могу быть Вам полезен?

– Ты уже принёс огромную пользу, Аркхан. Ты подтвердил мои подозрения о том, что это – cruciamen. Никто другой не смог бы сделать это. Поэтому я благодарен.

Аркхан ожидал бесстрастного поведения Омниссии, но увидев Его в такой личной обстановке, был невероятно поражён. Столь нейтральный. Столь нечеловечески нейтральный.

– Божественный, – произнёс он, прежде чем понял, что собирается что-то сказать.

– Повреждённый примарх – всё равно остаётся примархом, – продолжал отвлечённо размышлять Император. – В чём дело, Аркхан?

Лэнд замешкался. – Вы жизнерадостнее в этот момент, чем я ожидал, даже учитывая Вашу священную отстранённость от эмоций.

– А какой остаётся выбор? – Император положил испачканные кровью перчатки на ближайший хирургический стол, где лежали покрытые красными пятнами мокрые недавно использованные скальпели и другие инструменты. – Плакать над Двенадцатым, словно он мой раненый сын, а я его скорбящий отец?

– Ни в коем случае, Божественный, – осторожно подбирал слова Аркхан. – Хотя некоторые ожидали бы этого.

Император отцепил наручи костюма, а затем снял хирургическую маску, которая закрывала Его лицо. – Он не мой сын, Аркхан. Никто из них. Они – военачальники, полководцы, инструменты, рождённые служить цели. Как и легионы, рождённые служить цели.

Аркхан смотрел на спящего полубога, видя, как лицо Ангрона подёргивается и вздрагивает в болезненной гармонии с разрушенной нервной системой.

– С вашего благословения, Божественный, я хотел бы Вас кое о чём спросить.

Император в первый раз посмотрел на Лэнда. От взора Омниссии Движущая Сила в крови Аркхана потекла быстрее, покалывая, как слабая кислота.

– Спрашивай.

– Примархи. Говорят, что они всегда называют Вас отцом. Это выглядит таким… сентиментальным. Я никогда не понимал, почему Вы позволяете это.

Император некоторое время молчал. Когда Он заговорил, Его взгляд вернулся к огромной фигуре на хирургической плите. – Когда-то жил писатель, – начал Он, – сочинитель детских рассказов, написавший историю о деревянной марионетке, которая хотела родиться заново и стать человеческим ребёнком. И эта марионетка, этот покрашенный автоматон, вырезанный из дерева и желавший обрести плоть, кровь и кости, ты знаешь, как он называл своего создателя? Как такое существо называло своего творца, давшего ему облик, форму и жизнь?

“Отец”, – Аркхан почувствовал мурашки на коже. – Я понял, Божественный.

– Вижу, что понял. – Император повернулся к телу на плите. – Продолжительность жизни Двенадцатого и тактическая проницательность могут снизиться, но механизм боли усилит эффективность других аспектов и компенсирует это. Я полагаю, что верну Двенадцатого в его легион. Прими ещё раз мою благодарность, Аркхан. Спасибо, что пришёл.

Это был первый и единственный раз, когда он находился один рядом с Омниссией. Он мог использовать эту высочайшую честь, обнародовать её и почивать на славе. Но он не стал. Несмотря на то, что критики называли его тщеславным и напыщенным, Аркхан Лэнд хранил самую истинную честь в жизни в тайне ото всех. Он унизил себя, если использовал бы этот момент для личной выгоды. Он был доволен тем, что оставил его сокровенным часом радости, прекрасным вечером, когда живому богу потребовалось его знание.

Грохот лифта вернул его в настоящее, когда спуск в цитадель ордо Редуктор наконец-то закончился. Трёхслойные двери разомкнули замки в симфонии металлического лязга и заскрипели, открываясь одна за другой. Предупреждающие об опасности полосы протянулись во все стороны, когда последняя шлюзовая дверь наконец-то исчезла.

В вестибюле за ней его ждал Кейн. С тех пор как Аркхан видел его в последний раз, генерал-фабрикатор освятил себя тяжёлым вооружением. “Оно ему к лицу, – подумал Аркхан, – учитывая его прямолинейный и невдохновлённый подход к существованию”.

– Генерал-фабрикатор, – приветствовал он изгнанного правителя Священного Марса.

– Аркхан Лэнд, – ответил его повелитель и господин. – Следуйте за мной.

– Сию же секунду, доминус. “Занудная ты горгулья”. Могу я узнать, что вам нужно?

– Вы всё увидите, – Кейн повернулся, поехав назад на скрежетавших гусеницах и сложив руки напротив красной мантии. – Следуйте за мной.

– Куда мы направляемся?

– Беседовать с вестниками Благословенного Разрушения. Пока достаточно вопросов. Просто следуйте за мной.

Кейн, слегка покачиваясь, катился вперёд на гусеницах бронированной платформы между колоннами генераторов. Воздух был насыщен ладаном, а гудящие вентиляционные системы подавали углекислый газ и аргон в комплекс, разбавляя азот и кислород до неприятных, но пригодных для дыхания уровней, аналогичных терраформированной марсианской атмосфере. Кейн жадно вдыхал искусственный смог сквозь респираторные фильтры. Каждые его вдох становился священным ритуалом.

Температура глубоко внутри комплекса была непостоянной, системы регулирования микроклимата управлялись перегруженными процессорами, которые при необходимости меняли её от помещения к помещению. В этом конкретном хранилище переход от жара кузни до криогенного холода был достаточно резким, чтобы ощущаться, как физический барьер. Его тело дрожало в колыбели из толстых кабелей, пока гусеницы катились по неровному полу.

Аркхан Лэнд, этот монументальный раздражитель, шагал рядом. Сама необходимость присутствия техноархеолога вызывала у него горький стыд, но Кейн будет глупцом, если откажется использовать каждый инструмент в своём распоряжении. Лэнд был тщеславным и эгоистичным типом, но он был тщеславным и эгоистичным типом, обладавшим проницательностью – и жизненно важными чертежами – с которой мало кто мог сравниться.

И что особенно важно он играл ведущую роль в разработке антигравитационных устройств для боевых машин легио Кустодес. Уважение, оказанное Десятью Тысячами Лэнду, было для Кейна ценнее всего.

Попав в следующее хранилище, Кейн скинул капюшон. Заменявшие волосы провода и тонкие кабели дёрнулись от не слишком осторожного движения. Он продолжил путь, лучи коллиматорного прицела метались из стороны в сторону, когда он поворачивал голову, высматривая глазом и сканируя встроенным ауспиком.

Обитатели зала рассеивались с его неумолимого пути. Жалкие существа всё ещё в основном из плоти и в грязных нищенских одеждах были недостойны внимания генерал-фабрикатора. На Марсе они не посмели бы приблизиться к нему, но потеря родины негативно сказалась на их манерах, как и на когнитивных процессах и эмоциональных ограничениях многих адептов Механикум. Некоторые из них пытались молиться ему, когда он проезжал мимо, приняв за самого Омниссию, который спустился в чистилище их жизней.

Кейн заметил улыбку Аркхана Лэнда. Явно демонстрируемое богохульство забавляло его.

Если эти паразиты кузни в своих плачущих мольбах полагали, что генерал-фабрикатор явился спасти их, то это было их самой нелепой ошибкой. Он вытащил элегантный фосфорный пистолет-серпенту из искусственной древесины и марсианского красного золота, и, не целясь, выстрелил одному из кричащих нечестивцев в грудь. Это заставило остальных разбежаться.

Кейн давно лишился способности улыбаться, но почувствовал внутреннее тепло от того что прекратил их мелкое ошибочное богохульство. На самом деле это чрезмерно человеческое удовольствие на грани злорадства вызвали мозговые химикаты. Он убрал изящный пистолет в кобуру под одеждами, а одна из запасных рук прижала её к телу.

– Вы очень вдохновляющий лидер, – произнёс Аркхан Лэнд. Кейн взглянул на него, ища на лице любые следы насмешки. Он не обнаружил ни одного, хотя хомоподобный на плече Лэнда издал похожий на щебетание звук, напоминавший смех примата.

“Как только мы вернём родную планету, – подумал Кейн, – я с тобой разберусь”.

– Думаете, я не вижу ваш сарказм? – спросил генерал-фабрикатор, готовый держать пари, что услышал лицемерный комментарий.

– Нет, доминус. Ни в коем случае.

Лэнд казался искренним. Кейн подозревал обман, но не стал заострять внимание на такой мелочи. Он катился вперёд, техноархеолог шёл рядом и, в конце концов, они дошли до следующего шлюза. Оба подверглись опрыскиванию очистительными химикатами в виде мелких капель тумана, прежде чем получили разрешение войти в следующий зал. Гусеницы Кейна прочно сцеплялись с рельефной платформой, пока он спускался по наклонной лаборатории-мастерской, которая широко раскинулась перед ним. Ботинки Лэнда глухо стучали.

Сотни слуг и трэллов трудились вокруг плит с дезактивированными автоматами, собирая, ремонтируя и повторно герметизируя бронированные панцири из благословенного железа и священной стали. Адепты и жрецы низкого ранга, но всё же обладавшие некоторыми полномочиями, занимались более тонкой работой, чем их прислужники-трэллы, применяя свои экспертные знания к созданию и перепрошивке сложных внутренних схем или управляя интеграцией и установкой контейнеров с биомеханическими органами.

Ряды полусобранных военных роботов протянулись вдоль стен, они нависали над верстаками или спокойно лежали разобранные на хирургических плитах. Воссозданный марсианский воздух стал ещё прекраснее благодаря ароматам крови, масла и токсмы – священной синтетической нефтехимической смеси, которая заменяла все натуральные жидкости.

Голова за головой поворачивались в его сторону. Некоторые адепты кланялись, другие здоровались на бинарном коде или выгружали приветствия в ноосферную сеть для визуального потока данных генерал-фабрикатора. Большинство он проигнорировал, но с некоторыми поздоровался на бинарном канте, пока двигался между группами неисправных роботов на операционных столах. Каждую стену украшали большие знаки из тёмного металла и марсианского красного золота, которые представляли собой крепость и молнию, символ благословлённых мастеров разрушения Несозидающего бога, ордо Редуктор.

Он задал бинарный вопрос Лэнду, который к раздражению генерал-фабрикатора снова ответил неаугметированным голосом:

– Нет, – сказал Лэнд. – Я никогда не осмеливался приходить сюда раньше.

– Впечатляет, не так ли?

– О, да. Очень впечатляет.

– Промедление и тон вашего ответа указывают на неискренность.

– Вам следует научиться принимать вежливую ложь такой, какая она есть, – ответил Лэнд, добавив титул Кейна после очередной многозначительной паузы.

Сапиен щёлкнул языком и что-то прочирикал, звук показался совершенно непохожим ни на что издаваемое обезьянами Терры много тысяч лет назад, когда они ещё жили.

Молчаливый ответ Кейна представлял собой длинный список бинарных ругательств, которое его чувство собственного достоинства не позволило произнести вслух.

Круглая платформа лифта унесла их ещё глубже в комплекс. Символ крепости повторялся на стенах лифта шахты, и Кейн позволил себе момент искреннего восхищения в ноосфере, как его люди глубоко проникли в кору Терры, и насколько стойкими они оставались в своей решимости достигнуть так многого в непродолжительном изгнании с Красной планеты.

Лэнд, видимо, считал иначе. – Посмотрите, как мы распространяем щупальца, крепко вгрызаясь в почву нашего изгнания, словно деревья, которые пускают корни, чтобы никогда не переместиться.

Наконец-то Кейн почувствовал вспышку товарищества. Одинаковое видение. – Вы боитесь, что мы никогда больше не увидим Священный Марс.

Аркхан кивнул. Все сыновья и дочери Марса знали, что он оставил работу всей своей жизни незаконченной. На этот раз в ответ не последовало никаких ехидных намёков или непочтительных взглядов.

– Боюсь, нам становится удобно. Благодушие только сделает это изгнание постоянным.

Кейн произнёс согласный код, некое подобие успокаивающей улыбки, и направился вперёд. Ещё одно согласие между ними. Это хорошо. Это обнадёживало.

Они спустились ещё на девять уровней и покинули платформу у основания шахты. Переборки с лязгом и скрипом открывались, признавая их с рождёнными шестерёнками песнями. Очередная мастерская раскинулась перед ними во всех направлениях, неотличимая от первой, кроме одной очень важной детали – ледяной температуры, поддерживаемой выдыхающими туман климатическими механизмами в низком потолке.

Здесь адепты и их прислужники работали над самыми сложными мозговыми функциями когитаторов осадных автоматонов ордо и смертоносных противопехотных охотничьих машин. Их работа заключалась в сохранении и соединении чувствительных биологических компонентов, которые связывали человека и машину воедино. Искусство на этом подуровне требовало высочайшего и самого точного качества и именно здесь Кейн, наконец, нашёл адепта, которого искал.

Иеронима работала одна, что было вполне ожидаемым, Кейн хорошо знал её привычки. Она стояла, склонившись над хирургической плитой, все четыре механические руки занимались чашей с консервирующей жидкостью, в которой находились провода и кабели, соединённые с человеческим мозгом. Кейну всегда нравилось наблюдать за её работой. Пальцы Иеронимы специально сделали такими, что они на кончиках разделялись на три тонкие части, каждая из которых могла двигаться независимо от соседних секций, предоставляя уровень точного цифрового контроля, с которым мало кто из техножрецов мог сравниться.

Огромный горб венчал её изогнутую спину. Какая бы аугметика не скрывалась под её одеждой, она была явно восторженно бесчеловечной по своей природе. Кейн это всецело одобрял.

Она не стала смотреть, кто вошёл, хотя произнесла очень вежливое бинарное приветствие из-под капюшона. Поток кода не только приветствовал генерал-фабрикатора в её мастерской, но также содержал благодарность за то, что он оказал ей честь своим появлением. Если бы все его люди были столь же почтительными – Марс никогда бы не пал. Она поздоровалась с Аркханом Лэндом гораздо более краткой последовательностью звуков. Техноархеолог коротко кивнул в ответ.

< Магос домина, > произнёс Кейн, выпустив числовой код её имени вслух на почти инфразвуковой частоте. Едва заметная дрожь кончиков разделённых пальцев показала её удивление, когда она продолжила аккуратно покалывать намокший мозг. Вокруг них продолжалась работа.

– Событие, которое я представляю вашему вниманию, не может быть доверено ноосфере, – объяснил он, успокоив её благородное смущение.

Её ответ был столь же тихим, выверенным и предназначенным только его рецепторам и ушам Лэнда. В самом центре крепости Механикум на Терре самый безопасный способ общения оказался самым примитивным – они шептали.

Её капюшон дёрнулся, когда она наклонила голову, всё ещё уделяя главное внимание своей работе. – Что привело вас сюда, владыка Марса?

– Великая Работа, – ответил он, трансформируя ответ столь приглушённый и столь чистый, что он был почти дозвуковым.

Он с удовлетворением увидел, как кончики её разделённых пальцев снова дёрнулись. Она была слишком почтительной и также была в курсе сокращения ресурсов Механикум, чтобы рисковать передать свою работу подчинённым, но восхищение присутствием Кейна всё сильнее отвлекало её.

– Вы оказываете мне честь, – сказала она прямо и откровенно. Её частный тон прозвучал тоскливо, почти жаждущим новых данных.

– Оказываю, – согласился Кейн. – Война Омниссии в самом разгаре. Десять Тысяч и Безмолвное Сестринство, да славятся их имена за их славнейшую из служб, доставили волю Бога Машины в форме списка реквизиции.

Лэнд выгнул тонкую бровь, но ничего не сказал. Иеронима повернула капюшон к генерал-фабрикатору, посмотрев на него затенённым лицом с зелёными линзами разных размеров. Чтобы компенсировать это со спины размотался механодендрит и направил глазную линзу на чашу с мозгом. Удвоив источники зрения, она смотрела на Кейна и одновременно продолжала работать. Экраны с биосимволами, свисавшие с потолка свободным кольцом, показывали поток данных об активности мозга, пока Иеронима манипулировала им нежными прикосновениями.

Она ничего не сказала, потому что ничего ещё не должна была говорить. Пока. Генерал-фабрикатор Священного Марса не пришёл бы сюда беспокоить её списком реквизиции из ящиков болтов и роботов, которым предстояло стать клинковым мясом против врагов. Было что-то ещё. Что-то неожиданное.

– И, – добавил Кейн, – наконец появилась возможность. Аднектор-примус Мендель погиб. Его смерть оставляет пробел в руководстве Объединителями.

Иеронима всё ещё молчала. Кейн оценил её надлежащее почтение и внимание. Инстинктивно он едва не загрузил список реквизиции прямо ей, но не доверял ноосфере. Сколь ни объединёнными были Марс и Терра, они всё же оставались двумя империями под одним знаменем, двумя королевствами с одним королём. Их интересы не всегда целиком и полностью совпадали, а Загрей Кейн стал скуп на доверие в эти дни. Когда тебя вынуждают бежать с родной планеты в паническом позоре, это оставляет след в душе.

Псибер-обезьянка Лэнда спрыгнула с плеча хозяина на рабочее место Иеронимы. Зверёк следил за движениями тонких бионических пальцев и что-то чирикал сам себе. Никто не обращал внимания на его проделки, даже Лэнд.

Генерал-фабрикатор продолжил. – Кроме тысяч новых солдат и материально-технического обеспечения Десять Тысяч, с благословления Омниссии, просят Механикум предоставить полководца для новой армии, чтобы заменить Менделя. Для выполнения этого требования ваши последователи Несозидающего бога приступят к опасному созданию архимандрита.

Теперь вопреки всему коду и кредо Иеронима остановила своё служение. Щупальце механодендрита быстро скрылось под одеждой, и четыре руки сжались и разжались со щелчком, сложившись в когти. Все до единой глазной линзы на безликом лице зашумели и повторно сфокусировались:

– Вы требуете этого от меня, генерал-фабрикатор?

Кейн выпустил мощный поток кода.

Иеронима низко поклонилась – Вы оказываете мне честь, – повторила она с надлежащим почтением. – Ваша воля будет исполнена.

– Вы своей работой оказываете честь всем Механикум, – ответил Кейн. – Возьмите все материалы, которые вам требуются для запуска процесса, и наполните себя Движущей Силой. Пусть Омниссия благословит вас и ваше вознесение.

Аркхан Лэнд закашлял с отвратительной человечностью. – Всё это столь увлекательно, вот только…

Оба архижреца уставились глазами-линзами на всё ещё остававшегося человеком и крайне непочтительного члена своего триумвирата.

–… зачем вам нужен я?

С каким нежеланием Кейн признал это:

– Ваше видение. Ваше понимание действия запретного вооружения. Ваше знание тайн Гексархионских хранилищ.

Аркхан слегка повернул голову и прищурился. – То, о чём вы спрашиваете, навечно предано забвению по приказу генерал-фабрикатора. Вы знаете это.

– Я – генерал-фабрикатор!

Лэнд хмыкнул. – Настоящим ге…

– Оставьте свои попытки шутить, – предупредил Кейн. – Даже не вдыхайте такое чувство, техноархеолог Лэнд. Моё терпение не безгранично.

Лэнд согласился, удивлённо кивнув. – И всё же они много берут у нас и мало дают взамен.

Кейн ответил отрицательным прерывистым звоном, напоминавшим презрительный смех, издеваясь над самой идеей. У него больше не было настоящего человеческого лица, чтобы улыбнуться, о чём он ненадолго пожалел. Эффект биологического самодовольства порой оказывался полезен.

– Они много берут, верно. И всё же в ответ я взял с них слово, что путь на Марс останется под имперским контролем и контролем Механикум.

– Дом, – резко прошептала Иеронима. – Красный Марс. Священный Марс. Мать-Марс.

Аркхан Лэнд казался не столь впечатлённым. – Пустые обещания. Империум не может дать нам таких гарантий. Мы не можем вернуться домой, пока небеса Марса остаются в клетке.

Кейн испустил прерывистый поток кода от нелепой неточности гиперболы техноархеолога. – Я говорю ни об орбитальном штурме и ни о любой иной традиционной атаке. Я говорю о другом пути. Известном только среди высших эшелонов имперского командования.

Среди лязга и грохота непрерывно работающей промышленности пещеры Кейн наклонился ближе к своим доверенным лицам, чувствуя с какой нежностью слова покидают вокабулятор. Он чувствовал, как потекли слюни. Смазка повисла с решётки его рта.

– Омниссия однажды говорил о маршруте между Имперской Темницей и временно закрытыми вратами Аресианского хранилища. Я раньше не видел эту информацию даже в Античных архивах, но Его слово для меня – Всё. Этот путь находится в сети галактических магистралей и дорог, метафизически связанных с Его главной духовной машиной.

Иеронима молча смотрела на него. Каким-то неописуемым чудом даже Аркхану Лэнду нечего было сказать.

– Я говорю правду, – продолжил Кейн. – Я говорю величайшую и важнейшую тайную правду двойной империи Терры и Марса, и я говорю её тем, кто должен услышать. Судьба Механикум сейчас зависит от собравшегося здесь триумвирата.

И по-прежнему остальные молчали.

– Этот маршрут я потребовал укрепить и защитить любой ценой, – сказал Кейн. – По этому “Аресианскому пути” мы вернёмся на Марс.

Теперь Кейн видел, как мысли закружились позади человеческих глаз Лэнда. Размышления о принципах полёта и расстояния, о телепортации, об этой неоткрытой побочной космической технологии, которая являлась слишком священной, чтобы говорить о ней вслух и слишком драгоценной, чтобы поделиться. Он не понимал идеи паутины. И как он мог понять? Конструкция, если это вообще была конструкция, бросала вызов пониманию.

Но скоро он увидит. Да, он увидит.

– Как это возможно? – спросил Лэнд.

– Не важно, – ответил Кейн. – В своё время вы узнаете всё, что нужно.

– То есть вы не знаете.

– Не важно.

Иеронима снова показала себя смиренным и послушным союзником. Она ничего не сказала, ожидая разъяснений своего властелина. Кейн был устало благодарен за это.

– Аднектор-примус Мендель был человеком недалёкого видения и недостаточного патриотизма, – произнёс генерал-фабрикатор. – Поэтому на нас легло бремя трудиться ради насущных интересов Красного Мира. Мы трое будем наблюдать за работами по вознесению и вооружению архимандрита. Мы поможем Десяти Тысячам в их тайной войне и нанесём на карту пути этой паутины ксеносов. И затем, когда мы защитим Аресианский путь, мы поведём наших людей домой.