Глава 15. Встреча(3)

Чтобы не дать ситуации выйти из-под контроля.

Лукас посмотрел на Юн. Его взгляд был тихим и тяжёлым.

Прошло уже три недели с тех пор, как он в последний раз как следует осматривал её.

Когда Юн перевели в новый район, Лукас установил для неё строгие правила.

Закончил задание — проверь своё тело.

Есть травма — не игнорируй её. Обратись за лечением.

Не ври, что с тобой всё в порядке.

Он больше часа читал ей нотации, словно родитель, отчитывающий безрассудного ребёнка.

Честно говоря, даже тогда он не рассчитывал, что она станет его слушаться. Юн ни разу не осматривала себя после ранения. И никогда не считала нужным обращаться за помощью.

Но иногда, когда она стояла перед ним, а с её тела стекала кровь, будто это было сущей мелочью, Лукас испытывал такое глубокое отчаяние, что даже не мог подобрать ему названия. Особенно тяжело было смотреть на то, как сегодня Юн вновь пренебрегала собственной жизнью.

— …Хаа.

Лукас тяжело, устало вздохнул и с глухим стуком опустился рядом с ней.

Провёл сухой ладонью по лицу, затем запустил пальцы в волосы.

После этого, глядя на неподвижное лицо Юн, медленно произнёс:

— Доктор.

— …Да?

— Я отправил Юн к вам, потому что верил, что вы сможете её вылечить.

Его голос был холодным, словно ледяное шило впивалось между рёбер. Спокойным, но настолько тяжёлым, что воздух вокруг будто потемнел.

— Но в последнее время я начал сомневаться.

Лукас осторожно провёл рукой по тёмным волосам Юн. Они были мягкими и шелковистыми под его пальцами.

— Лечение продолжается уже несколько лет. И всё же её состояние ничуть не улучшилось.

Его взгляд вновь остановился на докторе. Ни тени улыбки, ни тепла — лишь тишина, глубокая и холодная, как замёрзший океан.

— Это потому, что вы некомпетентны? Или причина в чём-то другом?

Его глаза давили на доктора, словно падающее лезвие.

От одного этого давления у того пересохло в горле.

— Что скажете, доктор Валкер?

Голос Лукас был леденящим — тихим, но настолько острым, что, казалось, мог прорезать кость.

Доктор инстинктивно сглотнул, но почти сразу вернул себе привычную непринуждённую улыбку.

— С какой стати мне намеренно затягивать лечение Юн?

— Скоро узнаем.

Доктор молча цокнул языком.

«Он всё понял. Вот же неприятность».

Однако свои мысли он спрятал за невозмутимым выражением лица и вежливой улыбкой.

— Как пожелаете. А теперь, если позволите, мне нужно закончить её осмотр.

Губы доктора по-прежнему были изогнуты в плавной улыбке, но в глазах не было ни капли веселья.

─── ╾━╤デ╦︻ ───

Комнату наполняло бульканье кофейника, а насыщенный аромат кофе щекотал ей нос.

Чёрные глаза медленно открылись. Ресницы дрогнули, пока Юн пыталась понять, что происходит.

— Проснулась?

Доктор неторопливо подошёл к ней, прихлёбывая кофе и едва заметно улыбаясь.

— Ты…

Юн нахмурилась и попыталась сесть, но доктор надавил ей на плечо, не позволяя подняться. Она попыталась оттолкнуть его руку, однако сил оказалось гораздо меньше, чем она ожидала.

— Пока не вставай. У тебя закружится голова.

— Что вы мне вкололи?

— Всего лишь успокоительное. Но ведь ты чувствуешь себя немного отдохнувшей, правда?

— Отдохнувшей, как же.

Юн сжала и разжала кулак. Бровь дёрнулась при слове «успокоительное». Тело по-прежнему оставалось вялым.

— Ты ведь несколько дней не спала, верно? Даже если бы я действительно прописал тебе успокоительное, той дозы было недостаточно, чтобы вырубить тебя на целых два дня. Это организм просто отключился. Ты была в ужасном состоянии.

— …Два дня?

— Да. Два. Посмотри в окно. Солнце там не восходит — оно садится.

Доктор придвинул стул и, усевшись, закинул ногу на ногу.

— Из-за ранения на руке ты потеряла немного крови, но на подвижности это сказаться не должно. Я также обработал загноившуюся рану, синяки и ссадины, на которые ты даже не удосужилась взглянуть.

Он перелистнул медицинскую карту и, опустив очки на кончик носа, встретился взглядом с Юн.

— С этого момента, если получишь ранение, сразу приходи сюда.

Впервые его голос прозвучал совершенно серьёзно.

— Продолжишь в том же духе — однажды действительно лишишься конечности. Ты ведь так любишь свой пистолет? Без запястья ты его даже удержать не сможешь.

Юн сухо усмехнулась.

— Не притворяйтесь настоящим врачом.

— Я и есть настоящий врач. Просто я воспринимаю тебя не как пациентку, а как подопытную.

В глазах доктора появилась лукавая улыбка. Светло-коричневые радужки чуть блеснули.

— Ты всё ещё ненавидишь своё тело?

Голос оставался спокойным, но каждое слово было тщательно взвешено. Ему хотелось понять, что творится у неё в голове.

— Ты ведь знаешь о своей особенности. Но давай начистоту. Причина, по которой ты так быстро поднялась на вершину, не только в твоих навыках. Во многом тебе помогло именно твоё тело. И всё же ты продолжаешь его ненавидеть? Всё ещё хочешь его исправить?

В его голосе звучало неподдельное любопытство.

За пять лет лечения он ни разу не задавался этим вопросом. Но теперь ему действительно хотелось понять.

— Большинство людей с врождённой анальгезией мечтали бы избавиться от этого состояния. Это один сплошной недостаток. Но ты… Ты ведь имеешь меня, который латает тебя после каждого ранения, Молодого господина, готового ради тебя хоть весь мир сжечь, и целую гору подчинённых, которые умрут по одному твоему приказу. Так зачем тебе так цепляться за идею «исправить» себя? Не понимаю.

Он медленно погладил подбородок, искренне озадаченный.

Для него желание Юн вернуть себе нормальное тело звучало так, словно она хотела намеренно сделать себя слабее. Юн была командиром ударной группы — блестящим специалистом и непревзойдённым стрелком из снайперской винтовки. Но когда её впервые назначили на эту должность, она столкнулась с яростным сопротивлением.

Большинство членов организации составляли мужчины, и никто из них не желал её признавать.

Одно дело — принять её как равную. Совсем другое — признать своим начальником.

И всё же никто не вмешался.

Ни Босс, ни Молодой господин.

Никто не защищал её. Они лишь молча наблюдали.

А Юн?

Она сокрушила каждого, кто бросил ей вызов, совершенно без чьей-либо помощи.

Её тело стало главным фактором этой победы. Отличие от остальных сделало её мишенью, но в то же время заставило окружающих признать её силу. Юн инстинктивно знала, как использовать особенности собственного тела, чтобы никто не посмел её недооценивать.

Отсутствие боли не означало отсутствия страха. Но любой другой человек на её месте вздрагивал бы от каждого ранения.

В конце концов, умереть можно в любой момент, даже не почувствовав приближения смерти.

Но у Юн отсутствовал этот первобытный инстинкт самосохранения. В ней попросту не было базового стремления выжить.

Давно уже это перестало быть просто «безрассудством».

Она настолько бездумно бросала своё тело навстречу опасности, что порой выглядела до боли жалко.

Если бы доктор был обычным врачом, он бы искренне попытался её вылечить.

Но он не был обычным врачом.

Когда-то многообещающий доктор не просто так исчез в мире преступности.

Его изгнали из медицинского сообщества за то, что под видом научных исследований он ставил эксперименты на пациентах с редкими заболеваниями, попутно извлекая их органы.

Но его это совершенно не волновало.

Потерянная в светлом мире репутация с лихвой компенсировалась в тени. Здесь у него были все подопытные и финансирование, о которых он только мог мечтать, — более чем достаточно, чтобы утолить его ненасытную жажду исследований.

А когда Юн оказалась в его руках, она стала его личной подопытной.

С этого момента начались эксперименты, замаскированные под лечение.

Однако Юн быстро всё поняла.

Почти сразу она осознала, что всё, что он делал, было лишь очередным экспериментом, проводимым под предлогом лечения.

И всё же была лишь одна причина, по которой она никогда не сбегала из клиники.

Потому что… пусть и призрачная, но надежда вернуть своё тело в прежнее состояние всё-таки оставалась.

С точки зрения доктора, терять было нечего. У него появился подопытный, на котором можно было беспрепятственно ставить любые эксперименты.

Его не волновали чувства Юн.

Но три года назад что-то изменилось.

Его взгляд на Юн начал меняться.

Ему стало любопытно.

Почему она так отчаянно хочет избавиться от нечувствительности к боли? И почему Молодой господин настолько одержим идеей её вылечить? Если бы они узнали, что подобранный на улице камешек на самом деле оказался бриллиантом, разве не стоило бы огранить его и продать за целое состояние?

А не пытаться снова превратить его в обычный камень.

С точки зрения доктора, всё это было совершенно иррационально.

Он поправил очки, молча ожидая ответа.

Юн без единого слова села.

И как раз в тот момент, когда затянувшееся молчание стало почти невыносимым, тело доктора резко дёрнулось вперёд.

Грубая хватка на воротнике сжалась у самого горла, слегка перекрыв ему дыхание.

Он глухо хмыкнул—

И тут почувствовал на губах нечто непривычное.

Чмок.

Мягкий, совершенно неуместный в этой ситуации звук сопровождал короткий поцелуй.

Они отстранились.

Их лица всё ещё находились достаточно близко, чтобы ощущать дыхание друг друга. Кадык доктора дёрнулся.

Зрачки расширились от неожиданности.

Юн всё ещё держала его за воротник.

— Каково это?

— …Что?

От неожиданного вопроса он машинально ответил без привычной вежливости.

Юн ничего не сказала. Лишь потянула его ближе и прижалась ухом к его груди.

Тук. Тук. Тук.

Его сердце бешено колотилось.

Доктор опустил взгляд на макушку чёрных волос, прижавшуюся к его груди.

В любых других обстоятельствах он наверняка отпустил бы какую-нибудь шуточку.

Но сейчас…

Он застыл.

Тук.

Юн отпустила его воротник так, словно стряхивала с себя что-то грязное.

Её лицо оставалось бесстрастным — будто она вовсе не целовала его несколько секунд назад.

— Видите? Бьётся.

— ……

— Если бы вместо вас я поцеловала ту чашку, думаете, ваше сердце забилось бы так же?

— Что ты несёшь—

Не успел он презрительно фыркнуть в ответ на эту нелепость, как Юн схватила его за руку и прижала её к своей груди.

В отличие от его сердца, её сердце оставалось совершенно неподвижным.

Доктор невольно ощутил необъяснимое раздражение.

— Что бы я ни поцеловала — вас или ту чашку — для меня всё одинаково.

Она отпустила его руку и горько произнесла:

— Я не чувствую тепла. А вместе с ним не могу чувствовать и эмоций, которые оно вызывает.

— …И ради этого ты терпела все мои процедуры?

Доктор переваривал её слова так, словно пытался проглотить нечто слишком большое для его горла.

— Ради тепла?

Он повторил это с недоверием.

Эта женщина… терпела всё это ради такой мелочи?

— Ради тепла?

Глаза Юн вспыхнули — острые и ясные.

— Если бы не то самое тепло, которое вы так презираете, меня бы вообще здесь не было.

Слова сорвались с её губ, словно ядовитая слюна.

Доктор ничего не ответил, лишь молча смотрел на неё. И всё же что-то смутное, бесформенное внутри него наконец начало приобретать очертания.

— …Так вот почему ты так за него цепляешься.

В его голосе появилась уверенность.

— Тебя спасло чьё-то тепло?

Его светло-коричневые глаза пристально следили за ней.

Юн встретила его взгляд своим ледяным взором, но ничего не ответила.

Она поднялась и вышла из процедурной.

Оставшись один в тишине, доктор снял очки в серебристой оправе и прикрыл рот ладонью.

Под его ладонью появилась едва заметная улыбка.

Он с трудом подавил ухмылку, которая так и норовила растянуть губы, затем открыл ящик и достал медицинскую карту Юн. Файл был переполнен подробнейшими данными о её теле.

Но нигде — абсолютно нигде — не было ни слова о её психике.

«Почему я ни разу не подумал о психологической терапии?»

Дело было не в том, что он недостаточно изучил её состояние. Напротив, он исследовал его глубже, чем кто-либо другой. Но он никогда не пытался искать другие методы лечения.

Поскольку врождённая анальгезия считалась исключительно физическим нарушением, ему и в голову не приходило взглянуть на проблему с психологической стороны.

Он знал, что эмоции способны влиять на состояние организма.

Просто никогда не предполагал, что случай Юн может быть именно таким.

Будто в голове вдруг щёлкнул переключатель.

А затем он рассмеялся.

Плечи задрожали, и из его груди вырвался смех.

Громкий, раскатистый, совершенно неудержимый.

Светло-коричневые глаза засияли сквозь широкую улыбку.

— Что ж, хватит играться. Пора по-настоящему заняться лечением.

«А заодно, пожалуй, доведу того старика до сердечного приступа».

─── ╾━╤デ╦︻ ───

Юн стояла, скрестив руки на груди, и слегка склонив голову, смотрела на Лукаса.

Прошло уже двадцать минут.

Он не произнёс ни слова. Лишь продолжал изучать документы, словно Юн вообще не находилась в комнате.

«Впервые такое».

Обычно он скорее начал бы читать ей нотации, чем стал бы её игнорировать. Такое молчаливое наказание было ей совершенно незнакомо.

Впервые ощутив странную тревогу, Юн машинально прикусила губу.

Тук-тук.

После стука раздался лёгкий и жизнерадостный голос:

— Давно не виделись, Молодой господин.

В дверях стоял ухоженный мужчина средних лет в безупречно сидящем костюме. На его лице играла мягкая улыбка.

Аккуратно подстриженные усы придавали ему солидный, представительный вид.

Выражение лица Юн едва заметно изменилось.

Она замерла, задержав дыхание.

— Крёстный.

Лукас поднялся со своего места и подошёл к мужчине.

— Ха-ха, давно я не слышал этого обращения.

Дранте рассмеялся и похлопал Лукаса по плечу.

— О? Так здесь ещё и командир ударной группы.

Заметив Юн, Дранте протянул ей руку.

— Слышал, в последнее время вы отлично справляетесь.

Их взгляды встретились.

Несмотря на мягкую улыбку, в глазах Дранте сверкнул острый, почти хищный интерес. Он внимательно оценивал её. Всего лишь короткий обмен взглядами, но Юн почувствовала себя неуютно. Её бровь едва заметно дёрнулась.

Не говоря ни слова, она лишь слегка склонила голову и вышла из комнаты.

В глазах Дранте промелькнул странный блеск, пока он провожал её взглядом.

— Судя по всему, с её навыками общения ничего не изменилось.

— …Она не специально, — Спокойно ответил Лукас, негромко защищая её.

Дранте лишь усмехнулся и устроился на диване.

Лукас поставил перед ним чашку кофе.

— Ну что, как продвигается новое дело?

— Всё идёт хорошо.

— Не думаю, что семья Ховард будет сидеть сложа руки. Надеюсь, вы подготовились к этому?

Хотя Дранте больше не обладал непосредственной властью, бывший консильери по-прежнему отличался острым умом и внушительным влиянием.

В его голосе звучала проницательность, но вместе с тем и едва заметная гордость за своего наследника.

— Мы заблокировали им разрешения на ведение бизнеса. Какое-то время они не смогут продвинуться.

— Хо, значит, вы заблокировали им разрешения? Забавно. Полагаю, теперь они бегают кругами, даже не имея возможности начать?

Дранте от души рассмеялся и сделал глоток кофе.

— Что ж, Молодой господин. Расскажешь мне о своём новом бизнесе?

В его взгляде вспыхнул любопытный интерес.

Ему давно хотелось узнать, какое дело Лукас выбрал, чтобы приумножить богатство семьи Майер.

Лукас не стал медлить.

— Утилизация грунта и гравия. Мы используем собственную технику, перерабатываем грунт, получаем за это деньги, а затем перепродаём переработанный материал, получая дополнительную прибыль. Когда дело встанет на ноги, займёмся сносом зданий. Будем демонтировать строения, расчищать строительный мусор и перепродавать сталь, получая дополнительный доход.

Дранте молча слушал, медленно поглаживая усы. Затем удовлетворённо улыбнулся.

В отличие от Канукса, который расширял влияние в тени, Лукас закреплялся в легальном мире.

Быстрая адаптация к меняющимся временам.

Именно так и должна была развиваться настоящая организация — сочетая тёмные и легальные операции, чтобы добиться максимальной синергии.

Дранте был одним из тех, кто приветствовал выход Лукаса в легальный бизнес. Пока основные активы семьи не страдали, лучшего исхода и желать было нельзя. Он мог с уверенностью сказать, что нынешний Босс прекрасно воспитал своего сына.

Лукас поразительно походил на отца, Канукса, — и дело было не только в одинаковых красновато-коричневых глазах и резкой линии губ.

Их характеры, правда, сильно различались.

Канукс был смелым и напористым, тогда как Лукас сохранял хладнокровие и предпочитал действовать обдуманно.

Но деловая хватка у них была одинаково острой, как и способность повести за собой людей.

Взгляд Лукаса, пылающий уверенностью…

Даже такой опытный человек, как Дранте, ощущал его притягательность.

Он до сих пор ясно помнил молодого Канукса — его горящие глаза и мечты о будущем семьи Майер, настолько грандиозные, что едва умещались в его кулаках.

Их время уже прошло.

Но наблюдать за тем, как вперёд идёт новое поколение, было для старика настоящей радостью.

— Да, похоже, наш Молодой господин прекрасно знает, что делает.

Дранте не смог скрыть удовлетворения.

А затем как бы между делом затронул более серьёзную тему.

— Уже пора выбрать своего кавальере, не так ли?

Лукас на мгновение замер. Его рука застыла, когда он собирался поставить чашку кофе.

Дранте этого не заметил и продолжил всё тем же непринуждённым тоном:

— До Игры Декор осталось около трёх месяцев, верно?

— …Да. Всё верно.

День неумолимо приближался.

Взгляд Лукаса потемнел.

Игра Декор — мафиозная традиция, проводившаяся раз в пять лет. Для организаций это был праздник, демонстрирующий их могущество…

И одновременно — молчаливая война.

Правила были просты: кавальере, представляющий семью игрок, должен был собрать больше гербов противников, чем остальные, чтобы одержать победу.

Название «игра» лишь вводило в заблуждение.

Во время Игры Декор свободно свистели пули и мелькали ножи.

А число погибших неизменно было огромным.

Победившая семья получала колоссальную честь и настолько значительную финансовую награду, что это могло изменить сам расклад сил между организациями.

Именно поэтому мафиозные семьи рвались в Игру, с головой бросаясь в пламя амбиций.

Дранте погладил усы и спокойно спросил:

— Уже выбрал подходящего кандидата?

— Пока нет.

На короткий ответ Лукаса бровь Дранте неодобрительно дёрнулась.

— Чего тут раздумывать? Есть человек, который подходит идеально.

Лукас промолчал.

— Тц. Несмотря на свой ум, иногда ты бываешь до чёртиков тугодумным. Я говорю о Юн. Неужели ты действительно думаешь, что кто-то подойдёт лучше неё?

— ……

— Ты боишься использовать её, потому что она слишком ценна, чтобы рисковать ею ради одного сражения? Если так, я понимаю. Но если ты собираешься возглавить семью, тебе нужно научиться использовать людей там, где они нужнее всего.

В его голосе звучал суровый укор, однако Лукас по-прежнему молчал.

— Ты всё ещё пытаешься вылечить эту девочку?

— ……

— Ты ведь не хуже меня понимаешь: если вернуть ей чувства, организации от этого ни холодно ни жарко. Так что хватит тратить время впустую.

— Даже если её чувства вернутся, её навыки никуда не исчезнут.

— Тц-тц-тц… Почему же ты становишься таким мягким, когда дело касается именно её? Потому что сам её обучал?

Дранте тихо вздохнул.

— Я понимаю, что ты к ней привязался. Она ценный актив, и ты правильно делаешь, что хорошо с ней обращаешься. Босс, возможно, не говорит об этом вслух, но уверен, он доволен. И всё же…

На лице Дранте проступило недовольство.

— Здесь проходит граница. Она всего лишь способная подчинённая. Ты — будущий глава. Семья всегда должна быть на первом месте, выше любого отдельного человека.

Лицо Лукаса стало жёстким.

Он уже слышал эти слова.

Возможно, не именно в такой формулировке и не этим голосом, но слышал. И сейчас в его голове звучал вовсе не голос Дранте.

Это был голос Юн.

«Все знают, что моё тело — благословение для организации».

У Лукаса скрутило живот.

Он вспомнил, как Юн начала отказываться от лечения.

Сначала он решил, что она просто устала. Потом предположил, что всё дело в докторе.

Но что, если причина была не только в этом?

— …Вы когда-нибудь говорили ей что-нибудь подобное?

В его глазах мелькнул страх услышать ответ. Лицо напряглось.

— Я лишь объяснял ей, насколько она ценна.

— Крёстный!

Лукас внезапно повысил голос.

— Я просто говорил ей правду. Что может быть достойнее, чем осознание собственной значимости для семьи как солдата?

Не обращая внимания на вспышку Лукаса, Дранте невозмутимо продолжил:

Дранте не хотел, чтобы состояние Юн изменилось.

Она была блестящим снайпером, а её особенность приносила организации огромную пользу. Поначалу он и вовсе не обращал на неё внимания. Безымянная азиатская девчонка, которую притащили с Пятой авеню, не заслуживала его интереса.

Но стоило ей начать выделяться, как он её заметил.

Точность, безжалостность — ей не в чем было уступать другим.

До него дошли слухи о её необычном состоянии.

Разумеется, его настораживало её происхождение с Пятой авеню, но к талантам он всегда относился непредвзято.

А её особенность полностью его устраивала.

Когда он увидел, что она способна выполнять работу десятерых обычных мужчин, то по-своему начал её ценить.

А теперь лечение?

Смешно.

Она должна быть благодарна за то, что имеет, — а вместо этого хочет избавиться от своего состояния?

Абсурд.

Именно поэтому он препятствовал её лечению.

Он не позволил бы превратить столь ценный актив в бесполезный камень.

— Так что прекрати этот вздор с попытками вернуть ей нормальное тело и подготовь её к Игре Декор. Эта девочка принесёт семье Майер славу.

Голос Дранте был твёрдым.

Не дав Лукасу ответить, он поднялся и направился к двери.

— Я пойду. Не забудь мои слова.

Дверь закрылась за ним, и комнату окутала ледяная тишина.

Лукас пошатнулся и тяжело опустился на диван.

Теперь он знал.

Теперь он понимал цинизм Юн.

Тот усталый, смирившийся голос.

Он провёл ладонями по лицу. Сквозь дрожащие пальцы его глаза блеснули от мучительной боли.

«Как долго она всё это слышала? Все эти годы… Неужели она уже привыкла к такому отношению?»

Слова, замаскированные под похвалу. Слова, за которыми скрывалось тяжёлое давление.

В горле сжалось от боли.

Его крёстный был человеком, который вместе с его отцом восстановил семью Майер. Лукас вырос, восхищаясь преданностью Дранте семье.

Но теперь…

Он должен был задаться вопросом раньше.

Должен был понять, что такой человек, как Дранте, никогда спокойно не позволил бы Юн «вылечиться».

Теперь всё вдруг встало на свои места.

Остановившееся лечение Юн…

Крёстный был одной из причин. Лукас знал, что Дранте восхищался её особенностью. Но он никогда не думал, что это восхищение имеет условия.

Даже узнав, что Юн пытается избавиться от своего состояния, он лишь нахмурился и отмахнулся от этого.

Лукас был наивен.

Для него Юн была просто Юн.

Даже не будь у неё этой особенности, она всё равно оставалась бы для него дорогим человеком.

Но другие…

Другие видели в ней лишь полезный ресурс с редким состоянием.

И только это определяло её ценность.

Не человек.

Просто ценный актив.

Поэтому её без колебаний отправляли туда, где было опасно.

— Ты ведь справишься? С твоей-то особенностью?

И она справлялась.

Каждый раз.

Игра Декор не стала бы исключением.

Руки Лукаса задрожали.

Он чувствовал себя преданным.

Чувствовал вину.

Он не хотел отправлять Юн на Игру Декор.

Это было совсем не то, что её обычные задания. Гораздо жестче. Гораздо опаснее. Она оказалась бы одна против множества противников. И вероятность того, что она вернётся целой и невредимой…

Была ничтожно мала.

От одной мысли о том, что Юн снова может вернуться вся в крови, по спине пробегал холод.

Сердце тревожно колотилось. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Ему пришлось признать то, от чего он так долго пытался отмахиваться.

«Мне небезразлична Юн. Я хочу, чтобы она была счастлива».

Больше не было смысла это отрицать. Он был не настолько глуп, чтобы продолжать обманывать самого себя.

Дранте был прав.

Если Юн примет участие, они победят.

Но она получит тяжёлые ранения.

Всё было предельно ясно.

Он знал, какой выбор был правильным.

Но не мог заставить себя его сделать. Потому что ему было не всё равно. Её бесстрастное лицо.

Та кривоватая улыбка, которая появлялась, когда она выпивала. То, какой мягкой она становилась только рядом с ним…

Он любил в ней всё это.

Он не знал, когда именно это началось.

Но теперь Юн была повсюду в его жизни.

Сначала был долг.

Потом — беспокойство.

А теперь…

Он просто всегда оказывался рядом с ней. За восемь лет он успел полюбить в ней всё. То, как она нервно перебирала пальцами.

Как радовалась его готовке.

Даже её холодность к окружающим вызывала у него гордость.

Её навыки.

Её острый язык.

Её храбрость.

Она была бездомной кошкой, шипевшей на каждого, кто пытался к ней приблизиться…

Но стоило ей оказаться рядом с ним, как она сворачивалась клубком. Как он мог не влюбиться в неё?

Он признал это.

Он любил Юн.

Лукас всегда считал себя человеком, который способен отделять личные чувства от дел.

Но стоило Юн прийти к нему в крови…

Что-то внутри него ломалось.

Он оказался не таким рациональным, каким себя считал.

Да, Юн была не просто очередным солдатом.

Она была чудовищно талантливым снайпером. Если им нужна была победа, выбор был очевиден.

Но Лукас колебался.

Потому что Юн стала частью его жизни.

Он уже не мог представить ни одного дня, когда ему не пришлось бы беспокоиться о ней. Каждый день заканчивался одним и тем же: он спрашивал, как она себя чувствует.

Это стало привычкой.

И именно поэтому нынешняя ошибка причиняла ему ещё большую боль.

«Я был самонадеян».

Он думал, что заботится о ней.

Но заключение доктора, полученное два дня назад, говорило об обратном.

Несколько загноившихся ран.

Тело, покрытое множеством травм, которые никто не обработал. Некоторые чувства становятся очевидными, когда получают ответ.

Другие — лишь тогда, когда остаются без него.

В ту ночь ему казалось, будто его самого оставили позади. Даже после окончания лечения он не сдвинулся с места.

Доктор лишь раздражённо цокнул языком и ушёл.

А Лукас продолжал смотреть на спящую Юн.

Её лицо, скрытое под бинтами, напоминало лицо мертвеца. Он прижал лоб к её запястью, прислушиваясь к едва уловимому пульсу.

Этот крошечный стук говорил ему, что она жива.

И это приносило облегчение.

Но волна эмоций, обрушившаяся на него, всё не стихала.

Сильнее всего в ней была злость.

Он и представить не мог, что беспокойство способно перерасти в такую ярость.

И поэтому всю ночь он не сомкнул глаз.

Тьма постепенно отступила, и взошло солнце.

Когда утренний свет коснулся щеки Юн, Лукас наконец поднялся. Его сердце всё ещё не успокоилось. И всего несколько часов спустя Юн пришла к нему.

Тот момент…

Когда она молча развернулась и ушла.

Это происходило сейчас.

И теперь, вспоминая её лицо напротив Дранте, он вдруг понял, что даже не может вспомнить, какое выражение оно тогда носило.

— …Какой же я, чёрт возьми, идиот, — горько пробормотал он.