0

Белый, скованный льдом клинок и докрасна раскалённый клинок.

Выбирай, каким рубить, а каким — быть разрубленным.

Клинок за клинок.

1

Открыв глаза, я понял, что лежу на больничной койке.

— Н-ну и испугался же я...

Я уж думал — всё, циклу конец[1].

Вернее...

Думал, что на этот раз точно умер.

Всё тело ломило, и я попытался перевернуться, но живот тут же пронзила острая, стягивающая боль, и я, отказавшись от этой затеи, вернулся в исходное положение.

— Не двигайся, ладненько?

Скосив глаза...

Я увидел, что рядом с кроватью на стуле сидит медсестра Рабуми и читает книгу в твердом переплёте. Заметив мой взгляд, она закрыла книгу, поправила очки и, выдержав паузу.

— С возвращением, Ии~, — сказала она.

— Нечего заявляться сюда снова, не продержавшись на воле и десяти дней. Даже у сбежавших из дома подростков и то больше выдержки.

— .........

Вот оно что... меня привезли в больницу.

Точно, Хоуко-тян ведь вспорола мне живот...

— Ты был на волоске-е. Задержись скорая хоть на секунду, Ии~, ты бы помер.

— Ну не может быть, чтобы прямо секунда решала...

— Как минимум, это была самая критическая ситуация из всех, что с тобой приключались. Кровищи было море. И вообще, как медсестра могу сказать, что рана просто загляденье: внутренности повреждены с поразительной точностью. Самое настоящее смертельное ранение.

— Смертельное...

Серьёзно?

Вот ведь... безжалостная девочка.

— Повезло ещё, что желудок был пуст. Иначе всё обернулось бы совсем не смешно. Хотя куда уж тут смеяться. Ты что, на диете сидел?

— Диете...

А, точно. На Кюсю мы так заговорились, что я только кофе и пил. Ну а потом, само собой, было уже не до голода...

— Похоже на ножевое ранение. Кто это тебя так?

— Обычная ссора влюблённых. Попытался силой овладеть тринадцатилетней девочкой, но получил неожиданный отпор.

— Погоди-ка, я сейчас в полицию позвоню.

— Ага, за нанесение тяжких телесных.

— Не-а, за изнасилование.

— Я же шучу.

— А вот я не шучу.

Да нет, точно шутит.

Кстати...

Я взглянул на часы, висящие в палате.

Уже день... Вряд ли с того момента прошло всего пару часов. Наверняка уже наступил следующий день... Похоже, я проспал целые сутки.

— Не сутки, — сказала Рабуми-сан. — Ты дрых два дня.

— ...А?

— Сегодня уже тридцатое сентября. Агась.

— «Агась»?

И это говорит взрослый человек?

Нет, сейчас не до этого.

— Уже... тридцатое?

— Ага.

— ...............

Я торопливо попытался приподняться с кровати, но Рабуми-сан молниеносным движением пресекла эту попытку.

— Сказала же: не двигайся. Резко задёргаешься — и швы мигом разойдутся. Раскроются, как миленькие. Тебя только-только зашили, так что будь осторожнее. Швы ещё не сняли.

— Мне нужно идти...

— Чего?

— Есть одно место, куда я обязан пойти.

— ...Послушай, Ии~. В мире, знаешь ли, существует такое понятие, как «строгий постельный режим». И это прямо про тебя сейчас.

Она с силой вдавила меня в кровать. Словно желая закрепить сказанное, Рабуми-сан крепко стиснула мои плечи, и лишь после этого отпустила.

— Уж не знаю, куда тебе там приспичило, но это всё равно что на смерть идти. Отменяй, отменяй давай. Ты же не на свидание с девочкой собрался?

— Это точно... Ничего хорошего меня там не ждёт.

Даже если забыть о ранах...

Это всё равно что идти на смерть.

— Но...

— В твоём положении никаких «но» или «однако» быть не может. У тебя не просто тяжелые травмы. Состояние было критическим. Понимаешь? Критическим в буквальном смысле. Не в смысле пробок на дороге, конечно[2]. Вчера ты вообще лежал в реанимации. И только сейчас, наконец-то, пришёл в себя... У тебя дела были похуже, чем у Асано-сан.

— Миико-сан... — а-а... ну да. В этой же самой больнице лежит Миико-сан. — Рабуми-сан, как там её состояние?..

— Становится только хуже.

— Как прямолинейно.

— А смысл мне тебе врать?

Рабуми-сан медленно оглядела меня с ног до головы, словно изучая.

— ...Слушай, а это тоже твоя вина?

— Да... подробностей рассказать не могу, да и если расскажу, вы мне вряд ли поверите... Но всё же, по крайней мере в том, что случилось с Миико-сан, я чувствую... немалую долю своей вины.

— Какой ты серьёзный.

Рабуми-сан горько усмехнулась.

— Вот посмотри на меня. Вроде как сижу тут, за тобой присматриваю, а на самом деле просто отлыниваю от бумажной работы, которую давно пора сделать. Вот такая я несерьёзная, представляешь.

— Идите работайте.

— Тебе никогда не говорили, что ты взваливаешь на себя слишком много?

— Говорили.

Именно Миико-сан мне это и говорила.

Точно.

Так и было.

Что бы ни случилось — вечно взваливаю на себя всё подряд.

Ну... так оно и есть.

Возразить нечего.

Чужие жизни слишком тяжелы, чтобы нести их на себе, и брать их на себя вот так, походя, тоже нельзя. Я даже собственной-то жизнью не могу совладать, куда уж мне...

Куда уж мне.

...Да уж.

Может, эта роль изначально была мне не по силам.

Пусть даже человек в лисьей маске и видел во мне врага.

Как ни крути, меня насквозь видно.

Хоуко-тян наверняка это разглядела.

Разглядела так отчётливо, что ей стало тошно.

До тошноты отчётливо.

Сосуд, покрытый трещинами.

Сосуд, покрытый ранами.

Настолько жалкий, что на него больно смотреть.

Если всё происходящее — история, то...

Может, моя роль в ней уже подошла к концу.

Выступление на разогреве окончено.

А дальше... выход Хоуко и Моэты.

— ...

Но кто бы мог подумать, что те двое...

Возможно, странно было как раз то, что я ничего не замечал, но если так... если всё так, то, может, и впрямь будет лучше предоставить всё им.

Каждому своё место — так, кажется, говорят.

Раз уж внутри «Тринадцати Ступеней» затесался такой, как Нойз, то от моей роли не осталось и следа.

Поэтому...

Поэтому дальше всё сводится к вопросу гордости.

Моей гордости.

Вопрос.

Вопрос и ответ на него.

— Послушайте, Рабуми-сан.

— Чего тебе? Не строй такое серьёзное лицо, тебе совсем не идёт.

— Да так... Вряд ли о таком стоит говорить в больнице, но... знаете, мне довольно-таки тяжело... жить.

— Хм. Ну и ладно.

— А вам, Рабуми-сан?

— Да ничего особенного. Бывает, конечно, что всё бесит, но, в общем и целом, вроде как справляюсь.

— Вот как...

— Я вот, знаешь, ещё с тех времён работаю, когда медсестёр называли «сёстрами милосердия». Как бы сказать... Больница для меня — всё равно что родной дом.

Рабуми-сан продолжила:

— Поэтому я терпеть не могу тех, у кого нет желания жить.

— ............

— И за пределами больницы тоже. Ненавижу дебилов, которые лишь делают вид, что живут. По-моему, тем, кто не думает о завтрашнем дне, лучше бы сдохнуть.

— ...Пожалуй.

Лучше бы сдохнуть.

Смерть принесёт облегчение.

Умрёшь — и всё закончится.

— Знаете, Рабуми-сан... Моя жизнь — это сплошная проблема для окружающих. Я всю жизнь сеял вокруг себя только несчастья и беды. Втягивал в это всех вокруг, без исключений...

Искажая магнитное поле вокруг.

Искажая координаты вокруг.

Искажая всё сильнее и сильнее.

И всё летит под откос.

Всё становится туманным.

Всё становится зыбким.

Возможно, причины тому сущие пустяки.

Но именно из-за этих пустяков...

Все становятся несчастны.

Заходят в тупик.

Упираются в стену.

Сходятся в одной точке.

Ускоряются.

Да ты одним своим существованием мешаешь другим.

Именно поэтому тебе лучше умереть.

— Так было с самого детства... Да, если сейчас подумать, я и сам это вполне осознавал. Вокруг меня страдали и гибли люди — настолько, что словом «источник проблем» это уже не описать. Ни одно дело не шло как надо, а то, что всё шло не по плану, само по себе стало чем-то вроде плана... Я с самого начала знал все исходы. Знал, что ничего не выйдет. Поэтому я и полюбил всё неясное и нерешённое.

Полюбил ничего не доводить до конца.

Ведь я знал, что итог будет плохим.

Знал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Поэтому...

Я избегал лишь самого худшего.

— Наверное, я... просто искажал Историю. Ведь была последовательная История, с грамотно расставленными предзнаменованиями, с завязкой, развитием, поворотом и развязкой, с увлекательной динамикой. Ну да, с парой опечаток и ошибок, но даже они придавали ей очарования. Над такой историей можно было посмеяться, и, главное, получать удовольствие, а моменты, где положено пустить слезу, были поставлены безупречно... А я... я в одиночку всё это портил.

Портил все предзнаменования.

Портил Историю.

Для гадалки Химены Маки, обладавшей способностью «читать» Историю, я, должно быть, был поистине докучливым существом. Куда более докучливым, чем такая «опечатка», как Кунагиса Томо.

И человек в лисьей маске.

Для того, кто с такой алчностью жаждет увидеть Конец Света, Конец Истории, я — тот, кто искажает Историю — возможность, которой в принципе не должно существовать. Я, и тот серийный убийца, Зерозаки Хитошики — то, что ему ни за что нельзя упускать.

И из-за этого... всё снова искажается.

Искажается история Миико-сан.

Искажается история Хоуко-тян.

Человек в лисьей маске наверняка бы рассмеялся, услышав это.

Он не признаёт такого понятия, как личная история.

Не признаёт индивидуальности.

Кто бы ни сделал — всё едино.

Кем бы он ни был — всё едино.

Доведи он свою мысль до предела — сказал бы, наверное, что и не обязательно именно ему наблюдать за Концом Света.

Отрицание самого себя для него — пустяк.

Отрицание и утверждение — синонимы.

Отрицание и утверждение — равноценны.

Но... я.

Я ведь столько раз...

Столько раз говорил всякое.

Но всё это было не всерьёз.

Сплошная ложь.

Всё это — бессмыслица.

Ах...

Кто же прозвал меня Повелителем бессмыслиц?

— Со мной одни проблемы... Я и сам это понимаю. То, что люди строили долгими усилиями, я просто беру и разрушаю одним пинком. Даже когда я ничего такого не задумываю. А уж если во что-то вмешивается хоть капля моей собственной воли — неважно, ненавижу я это или, наоборот, люблю, — исход становится поистине разрушительным. Вот почему, когда умерла моя младшая сестра... я принял решение.

Да, я решил.

Это было первое решение в моей жизни.

Первое и последнее.

Единственное решение, которое было не бессмыслицей.

Любые другие мои решения — лишь его отголоски.

Лишённые всякого смысла.

Вот какое решение... я тогда принял.

— Я никого не полюблю и никого не возненавижу.

Никому ничего не дам.

А значит, ничего не приму.

Отвергну всё, что только есть.

В этом... заключалась единственная гордость Повелителя бессмыслиц.

Я решил не обращать внимания на существование других.

Я, способный любить,

Решил никого не любить.

Отверг и то, чтобы кто-то любил меня.

Даже если хотел, чтобы меня любили — отвергал.

Ради себя или ради других,

Я, способный убивать людей...

Решил никого не убивать.

Решил не убивать и себя.

Решил не становиться убийцей.

— Так должно было быть, и всё же...

Опять я это сделал.

Опять... всё испортил.

Мне так жаль.

Я хочу извиниться.

Но перед кем?

Чья это спина, перед которой я хочу извиниться?

— Почему... всё так обернулось.

Почему...

Почему все так легко ломаются?

Это ведь неправильно.

Несправедливо.

Ведь я ни о чём не просил.

Ведь я ни на кого не держал зла.

— Поэтому я уже...

Внутри меня живёт чудовище.

Слово «нелюдь» не способно передать всю степень его омерзительности.

— Я уже так давно...

Словно я лишился всего.

Тела, разума, сердца, души.

Словно я лишился даже собственного имя.

И без лишних слов было ясно...

— ...Хотел умереть.

Я мельком взглянул на Рабуми-сан.

Она дремала.

— ............

— А? Ты закончил?

— ...Да.

— Угу. Понятненько. Бедненький. Ну, раз уж так хочешь, так возьми да умри?

Совершенно равнодушный отклик.

В нём не было даже намека на упрёк.

— Я же сказала. Терпеть не могу тех, кто ноет, что хочет умереть.

— ...Ну, от вас, Рабуми-сан, я другого и не ждал.

— Чего-чего? Звучит как издёвка.

— В смысле «завидую».

— Может, хватит уже говорить так, будто смотришь на всё издалека? Мы же вот, лицом к лицу сидим.

— Насколько бы близко мы ни сидели, вам, Рабуми-сан... всё равно не понять моих чувств.

Той, у кого никогда не было мысли: «хочу умереть».

Хочу умереть.

Хочу умереть.

Сейчас я хочу умереть...

И так же сильно не хочу умирать.

Не хочу умирать.

Вот что я подумал.

Вот что я подумал, столкнувшись со смертью Химэ-тян.

Но и это, в конце концов, всего лишь еретическая мысль.

Разве обычный человек, живущий своей жизнью...

Будет желать не умирать?

Нет, не будет.

Они просто не осознают, что живы.

Для них то, что они живы, — не чудо.

А для меня — чудо.

Чудо, которого не должно было быть.

Я хочу умереть.

Но при этом совершенно не хочу умирать.

И даже если я не хочу умирать...

Желание умереть никуда не исчезает.

— Вам не понять моих чувств, Рабуми-сан.

— Ну, твои чувства мне и впрямь не понять... ты ведь вообще не пойми что такое, — начала Рабуми-сан, а затем продолжила: — А вот что чувствовали люди, окружавшие тебя... кажется, вполне понимаю.

— ...

— Я уже говорила, что давно в этой профессии. Сюда поступают самые разные люди со всевозможными ранами — как физическими, так и душевными. Раны, как ни крути, всегда болят. От них хочется плакать, они приносят несчастье. И это касается каждого.

— ...

— А несчастье, знаешь ли, заразно. Если несчастен один, то несчастны и все вокруг. Как говорится, чужое горе слаще меда, но когда его слишком много, становится просто тошно. Поэтому люди, приходящие в больницу, — будь то пациенты, их родственники или просто посетители, — все до единого ходят с кислыми минами.

«Атмосфера здесь мрачная», — сказала Рабуми-сан.

Мрачная и застоявшаяся.

Как бы красиво ни украшали коридоры и палаты.

Как бы до блеска ни натирали окна и полы.

Атмосферу не украсишь.

Атмосферу не отполируешь.

— Поэтому я одна стараюсь, веселюсь и шумлю изо всех сил, веду прямо-таки кампанию по улучшению атмосферы в больнице...

— Э...

Так у твоего характера была такая серьёзная причина.

А я-то думал, ты просто от природы такая.

Рабуми-сан ухмыльнулась.

— Хотя тебе-то, наверное, это было и не нужно, вот что я думаю.

«Думаю», — повторила она.

— Ты только за этот год загремел в больницу уже в шестой раз. И к тебе постоянно кто-то приходил. То соседи по дому, то девчонка с синими волосами, то женщина, похожая на модель... Я много кого проводила в твою палату.

— .........

— И у всех у них... были такие хорошие лица.

Рабуми-сан произнесла это, немного смутившись.

— Твои близкие... выглядят счастливыми.

— ...Счастливыми...

— По крайней мере, ты делаешь окружающих счастливее, чем сам себе надумываешь. К тому же, думаю... они все тебя любят.

— ...Рабуми-сан...

Те, кто безоговорочно... любят меня.

Те, кому становится легче просто от того, что я жив.

Если такие люди...

Если они в самом деле есть...

Хотя бы один, пусть даже один, если бы такой был...

— Хотя, может, они просто радовались тому, что упекли в больницу того, кого на дух не переносят.

— ...

Всё испортила.

Поразительная женщина.

Рабуми-сан со словами «Ну-с...» приподнялась со складного стула.

— Пожалуй, пора уже и делом заняться.

— То, что вы сейчас делали... тоже вполне себе дело.

— Ты так думаешь?

— Да. Думаю.

— Ну и славно.

С этими словами Рабуми-сан направилась к выходу.

Уже взявшись за ручку двери, она обернулась.

— Ах да, чуть не забыла. Ии~.

— ...Что такое?

— Как только я выйду, в эту палату до пяти вечера не зайдет ни врач, ни кто-либо ещё. А сменная одежда, которую принесла та самая горничная, с которой ты живёшь, висит в шкафчике. Но даже с учётом всего этого... тебе категорически запрещено тайком, чтобы никто не заметил, сбегать отсюда! — произнесла Рабуми-сан, погрозив мне пальцем. — Усёк? Если усёк, то отвечай.

— ...

Я...

Я твёрдо кивнул.

— Я понял, Рабуми-сан.

— Эй-эй, не так. Это ж значило: «Давай, беги по-тихому, пока никто не видит». Вот же недогадливый.

— Да понял я всё...

— Крутая я сегодня была, да?

— Ну, самую малость...

— Хе-хе-хе. Я для того и дурачусь каждый день, чтобы в нужный момент выдавать вот такие сногсшибательные речи.

— Крайне бесполезный подход к делу...

А как же разговоры про давящую атмосферу в больнице?

— Ня-ха-ха!

Рассмеявшись...

Рабуми-сан махнула рукой и вышла из палаты.

...

Всё-таки странная она медсестра.

Но, пожалуй...

Меня это немного взбодрило.

Всё как всегда. Если кто-нибудь не подтолкнет меня в спину, я не сдвинусь ни вперёд, ни назад, ни в каком-либо другом направлении.

Итак.

Что ж.

Теперь моя очередь выглядеть круто.

Разберусь наконец с этой своей вечной бессмыслицей.

Я медленно... спустился с кровати.

Рана на животе...

Ничего. Если ступать осторожно, идти можно.

Главное — избегать резких движений.

— ...С меня хватит.

Умирать... мне уже наскучило.

Пора бы начать жить.

Уже тридцатое сентября.

До конца всему осталось совсем немного.

2

Переодевшись, я сбежал из больницы, а оттуда решил поехать до квартиры на такси. Ни метро, ни автобусы до моего дома не ходили, а идти пешком было бы безумием, да времени уже совсем не оставалось. Академия Самиюри, которую человек в лисьей маске назначил местом проведения вечеринки, находилась довольно далеко. Когда я был там в прошлый раз (конечно, тогда это еще не были «руины академии», она нормально функционировала), я ехал на пассажирском сиденье машины Айкавы-сан, да ещё и половину пути был без сознания, поэтому не знал, сколько точно времени займёт дорога. Но на «Фиате» Миико-сан это точно заняло бы прилично времени.

Нужно спешить.

И всё же отправиться туда прямо сейчас я не мог. С пустыми руками заявляться туда нельзя, это слишком беззащитно. На такую дерзость я не способен. Я не настолько бесстрашен. Поэтому мне во что бы то ни стало нужно было заскочить домой.

— ...............

Может, покажется, что не время сейчас думать о мелочах, но всё-таки сесть в такси в Киото — это такое унижение...

Я прибыл к дому.

Само собой, я немного напрягся.

Рана на животе заныла.

Пусть я и думал, что Хоуко-тян и Моэта-кун уже давно отправились в академию Самиюри, избежать напряжения всё равно не удавалось.

Если вскроется, что я самовольно сбежал из больницы, в этот раз меня могут убить по-настоящему...

Страшно, очень страшно.

Осторожно оглядываясь, я вошёл в дом. Стараясь не шуметь и избегая скрипучих половиц, поднялся на второй этаж. На втором этаже жили только мы с Миико-сан, а поскольку Миико-сан сейчас в больнице, дальше можно было не беспокоиться...

Отперев дверь, я зашёл в свою комнату.

Мой дом, в котором я не был целых три дня...

Впрочем, прошло не так много времени, чтобы предаваться ностальгии, да и некогда было. И, само собой, ситуация не та. Если я быстро не соберусь, будет слишком поздно.

Из оружия у меня есть...

Патроны к «Иерихону» я расстрелял ещё в прошлом месяце, так что он отпадает. Было бы время, я бы, может, и раздобыл пули, но...

Выходит, из оружия только ножи?

Тонкий нож в форме тосу[3] и специальная отмычка (Анти-Лок Блейд).

Нож-тосу в комплекте с кобурой.

— Хм...

Как-то ненадёжно. У меня, конечно, есть и другие ножи, которыми я пользовался раньше, но на них особо не положишься. Да и толку от кучи ножей... я же не Зерозаки Хитошики в конце концов, они будут только мешаться...

Я случайно бросил взгляд на стену.

Точнее, на соседнюю комнату.

— Хм-м... Хм-м...

Точно... одолжу-ка я дубинку Миико-сан. Наверняка среди её антиквариата затесался и какой-нибудь японский меч, который тоже можно использовать как оружие, но, к сожалению, обращаться с мечами я не умею. Даже с деревянным А вот с дубинкой я как-нибудь справлюсь, если не пытаться фехтовать ею, как клинком. Даже если как оружие она не пригодится, такая раздвижная палка лишней точно не будет.

Выйдя из своей комнаты, я тут же вскрыл замок на двери Миико-сан своей отмычкой и, пробормотав: «Прошу прощения за вторжение», вошёл без спроса. Планировка здесь была точно такой же, да и бывал я тут не раз, так что прекрасно знал, где что лежит... Ну, пусть я и знал обстановку, столь бесцеремонное вторжение всё равно вызывало лёгкое чувство вины... но у нас чрезвычайная ситуация, да и ничего дурного я не замышлял.

— А... Точно.

Раз уж на то пошло, надо бы и у Химэ-тян кое-что одолжить.

Аренда за её комнату была оплачена на два месяца вперёд, так что вещи Химэ-тян ещё не собирали, разве что я немного прибрался. Кое-что — а точнее, ту самую «нить» Химэ-тян. Само собой, мне ни за что не освоить её технику, но применений у «нити» куда больше, чем у дубинки.

Вот только на первом этаже сейчас Нанананами...

В такое время...

Было бы славно, если бы она ушла в универ.

Заперев комнату Миико-сан, я спустился вниз. На цыпочках, крадучись, миновал дверь Нанананами и... подошёл к комнате Химэ-тян. Я тихонько проскользнул внутрь (надо признать, сейчас я вёл себя как заправский воришка) и принялся осматривать помещение — и без того тесную комнату, казавшуюся ещё меньше из-за кровати.

Искомое нашлось сразу.

На этом... пожалуй, сборы окончены.

Вроде всё.

— ...И почему второй месяц подряд всё оборачивается именно так?

Я вытряхнул всё содержимое сумки на кровать Химэ-тян и начал укладывать заново. Если не разложить вещи так, чтобы их было удобно доставать, в критический момент это может стоить мне жизни. В прошлом месяце моим противником был всего один человек, но в этом их целых тринадцать...

Один и тринадцать — разница колоссальная.

Хотя...

Нужно просто тринадцать раз повторить одно и то же.

Повторять я умею.

Сам тому не рад, но умею.

— Ладно. Сойдёт.

Вещи собраны. Теперь осталось нацепить кобуру, накинуть куртку — и готово. Погода сейчас стояла такая, что последнее время я ходил в одной рубашке, но без куртки кобура будет торчать на самом виду, а это никуда не годится. Ладно, напоследок вернусь в свою комнату и...

Стоило мне обернуться, как...

— ...............

В комнате уже кто-то был.

Без единого звука открывшейся или закрывшейся двери.

Этот кто-то стоял прямо у меня за спиной.

На мгновение я подумал, что это Нанананами, и потянулся за ножом...

Но нет.

Ошибся.

— Я принесла...

Она...

Чига Хикари произнесла это вслух.

— Вашу одежду.

— ...

На изгибе её руки висела куртка.

Моя куртка.

— Что-то не так?

— Нет...

Я убрал нож, сменил позу и присел на край кровати, повернувшись лицом к этой миниатюрной девушке, чьи глаза даже в таком положении находились почти на одном уровне с моими.

Хикари-сан...

Судя по её виду, она обо всём догадалась.

В таком случае...

— Я подумал... что вы, наверное, сочтёте меня безнадёжным.

— Вовсе нет.

Хикари-сан мягко и нежно улыбнулась.

— Думаю... это очень в вашем духе.

— В моём духе, значит...

Хотя я не хотел, вышло с оттенком самоуничижения.

— Знаете, Хикари-сан... ваша младшая сестра, Тэруко-сан, как-то сказала мне. Сказала, что такому, как я, лучше умереть. Что пытаться жить дальше, пряча в себе такое чудовище — слишком уж нагло с моей стороны.

— ...Вот как, — Хикари-сан горько усмехнулась, словно не в силах ничего поделать. — Ну, у Тэруко на этот счёт... свои взгляды.

— Взгляды Тэруко-сан?..

— Думаю, она вам просто завидовала.

— Завидовала? Кому? Мне?

— Или, быть может, ревновала, — продолжила Хикари-сан. — Как бы там ни было... Тэруко просто не могла признать. Не могла смириться с тем, что вы с ней — одного поля ягоды.

— Одного поля ягоды...

Что-то вроде замены, альтернативы.

И правда...

С Тэруко-сан у нас было нечто общее.

По крайней мере, в моём одностороннем восприятии.

— Ну, я вроде на всех чем-то похож, знаете ли. Но если говорить о настоящем сходстве, то моим двойником может быть разве что маньяк-убийца. И кто знает, где этот убийца сейчас...

— Вы — это только вы, и никто другой.

Почему-то Хикари-сан произнесла это сильным и строгим тоном, какого я никогда прежде от неё не слышал.

— Вам нигде нет замены. А потому — вам нет подобных.

— ...Хотелось бы в это верить.

Хотелось бы.

Как бы мне этого хотелось.

Слабо пробормотал я.

Что-то я... совсем раскис.

Да уж... никуда не годится.

Меня балуют.

Когда к тебе добры, хочется поддаться этой доброте.

В каком-то смысле,

Она была тем человеком, с которым мне хотелось избежать встречи даже больше, чем с Нанананами.

Чига Хикари.

— Знаете, в апреле, когда мы покидали тот остров... — начал я. — Ириа-сан предложила мне остаться. Это было первое такое приглашение. Остаться на острове... и стать частью семьи.

— Семьи...

— Наверное, так и стоило поступить? Отречься от всего, что здесь, и уйти в отшельники. Тогда я бы, по крайней мере, не доставил столько проблем жителям этого дома, и...

И не привлек бы к себе внимание Худшего.

И не исказил бы Историю.

А если бы и исказил... то не до такой степени.

Не до такой.

— Даже если бы вы так поступили... думаю, итог был бы тем же. Разве что всё развивалось бы чуточку медленнее, — однако Хикари-сан отвергла мою мысль. — Предыдущая жилица этой комнаты... кажется, Юкарики Ичихимэ, верно?

— ...Да. Айкава-сан вам рассказала?

— Совсем немного. Сказала, что её прозвище — Химэ-тян.

— Да. Всё так.

— Знаете, а у Химены Маки-сан... в детстве тоже было точно такое же прозвище.

— А?

— Химэ-тян.

Хикари-сан казалась слегка веселой.

— Окажись вы на месте убийства Химены-сан... вы бы наверняка отреагировали точно так же, как тогда, когда убили Юкарики-сан?

— ...

Я терпеть не могу ту женщину.

Ненавижу её.

Ненавижу, но...

И всё же... если бы она умерла у меня на глазах.

Тогда, наверное, я...

Я бы точно не смог.

Не смог остаться собой.

— В таком случае... вы бы всё равно пришли к тому же самому.

Маки-сан...

За два года до этого она уже знала о своей смерти.

Выходит, так оно и есть.

В конечном итоге, я...

Даже если бы и мог искажать Историю,

Сколько бы ни ускорял её ход,

Всё равно не мог ни остановить её,

Ни вырваться из неё.

Вот в чём дело?

Вот что это значило?

Маки-сан.

Она мне... ничего не рассказала.

Потому что, в конце концов, сама всё знала.

Знала, что как ни барахтайся, ничего не изменится.

Но...

Нет, не так.

Наоборот, именно поэтому.

Даже она...

Не могла предвидеть то, что произойдет после её смерти.

Вот оно что... До меня только сейчас это дошло.

Теперь, когда провидицы больше нет, теперь для всех, абсолютно для всех, это полностью неизведанная область.

Отныне невозможно предугадать, что будет дальше.

Человек в лисьей маске создал именно такую ситуацию.

Так вот почему он убил Маки-сан...

Его слова о том, что знание концовки портит удовольствие от истории, пусть и не были ложью, явно не являлись его главной целью. В любом случае, даже если Маки-сан и могла видеть Конец Света и Конец Истории — пусть и без промежуточных событий — язык не повернётся сказать, что она могла «прочесть» всё от и до.

Человек в лисьей маске, убив Маки-сан...

Погрузил саму Историю в хаос.

Точно так же, как из-за убийства Химэ-тян...

В хаос погрузился я сам.

— Слова, услышанные мной в тот день — о том, что всё это связано с убийством Химены-сан... Значит, вот какой смысл в них был.

— Ну... в общих чертах, да.

— ...Вот как. Как бы сказать... Знаете, Хикари-сан. Пусть сейчас я никчёмный, унылый неудачник, но раньше... раньше я таким не был...

— Не были таким? Что вы имеете в виду?

— Как бы объяснить... Я был более хладнокровным, отстранённым, Циничным сопляком, которому не было дела до других...

— Да, образ, пожалуй, вам подходит.

— И вот такой я — разве не смешон? Вы ведь уже сыты мной по горло, да? Ведь я... прямо сейчас, превозмогая рану в животе, собираюсь отправиться на верную смерть ради Миико-сан. Забыв о том, кем я был и как жил всё это время, я собираюсь действовать ради другого человека. После того, как я причинил стольким людям боль, я вдруг, видите ли, собираюсь спасти всего одного человека. Да и какое там «спасти», если всё это изначально — моя вина. А я ещё и смею бросаться громкими словами о самопожертвовании. Должно быть... со стороны я выгляжу невероятно жалким.

— Вовсе нет, — ответила Хикари-сан. — К тому же... не думаю, что вы когда-либо были столь холодны к окружающим. Взять хотя бы Томо-сан.

— Что касается Кунагисы... это, как я и сказал, моя вина, — ответил я. — К тому же, рядом с Кунагисой... вовсе не обязательно должен быть именно я. Ей просто нужен был кто-то, а не конкретно я. Так что я... просто воспользовался этим.

— Возможно, — кивнула Хикари-сан. — Но... кто вообще, кроме вас, смог бы быть рядом с Томо-сан? Рядом с той самой Кунагисой Томо?

— ...

— Никто, кроме вас, не смог бы полюбить Кунагису Томо. Спасти её смогли именно вы, и только потому, что вы — это вы.

Тихо произнесла Хикари-сан.

И снова её голос был сильным и строгим.

— Если вы забыли об этом, прошу, вспомните. Вы ведь всегда... всегда действовали исключительно ради других, не так ли?

— ...А?

— В апреле вы изо всех сил старались ради Соноямы-сан, ради меня, ради Томо-сан. И после этого тоже... Касугай-сан мне рассказывала. В мае вы действовали ради своей одноклассницы, Эмото-сан. В июне — ради Юкарики Ичихимэ-сан. В июле снова — или, точнее, как всегда — ради Томо-сан... И в прошлом месяце тоже.

— .........

— Вы всегда... действуете ради кого-то другого. Получаете раны ради других. Ранитесь сами, чтобы не ранились остальные. Берёте чужие раны на себя. Кому-то, может быть, и больно на такое смотреть, но... лично я хотела бы смотреть на такого вас вечно. Я считаю, что вы прекрасны. Поэтому... да, если называть это нелепостью, то это крайне нелепо, и если я и сыта по горло, то только этим. Как бы усердно вы ни делали вид, что терзаетесь сомнениями...

— ...Такой замечательный человек, как вы, просто не может сидеть сложа руки в подобной ситуации.

Я...

Взял свои вещи и встал.

Хикари-сан развернула куртку и зашла мне за спину. Я раскинул руки и позволил ей помочь мне одеться. Её движения были настолько плавными, что в них не чувствовалось ни малейшей заминки.

Да уж...

Вы лучшая горничная на свете.

Горничная из горничных.

Теперь я уже не смогу довольствоваться никакой другой.

Она заставляет моё сердце трепетать.

— Нет-нет, что вы.

Хикари-сан обошла меня спереди, заботливо поправила мелкие детали моей одежды, а затем отступила на два шага назад.

— Мою преданность можно купить за деньги.

— .........

— Однако... ваша смелость бесценна. Прошу, несите её с гордостью в своём сердце. Пусть я прислуживаю вам совсем недолго, для меня огромная честь служить такому человеку, как вы.

А затем...

Хикари-сан приподняла края своей юбки,

И глубоко поклонилась.

— Счастливого пути, Господин. Я буду всем сердцем... ждать вашего возвращения.

— Я пошёл!

С истинной силой, не имеющей ничего общего со слабостью,

И с её истинной добротой, не имеющей ничего общего с наивностью,

Она подтолкнула меня в спину...

И я шагнул в коридор квартиры.

Скрипучий коридор.

Полутёмный коридор.

Я поселился в этом доме... сразу же после того, как бросил программу ER и вернулся в Японию.

По рекомендации Миико-сан.

Для Миико-сан... все жильцы этого дома были словно семья. Так говорила Сузунаши-сан.

Честно говоря, я плохо понимаю концепцию «семьи», и единственным человеком, с которым я был достаточно близок, чтобы назвать его семьёй, была разве что Кунагиса...

Но атмосфера здесь всегда была приятной.

Если Миико-сан исчезнет, всё это рухнет.

Все будут горевать.

И Укигумо-сан, и Химэ-тян.

Я не мог этого допустить.

Не имел права позволить такому случиться.

Кстати говоря...

Говорят, для клана Зерозаки нет ничего важнее семейных уз... Если так, то, быть может, тот серийный убийца, Зерозаки Хитошики... когда-нибудь, где-нибудь тоже испытывал подобные чувства?

Казалось, что да, а может, и нет.

Если бы...

Если бы мы встретились ещё раз...

Я бы хотел расспросить его о семье.

Я не думаю, что мы когда-нибудь увидимся, и уж точно не горю желанием с ним встречаться, но... судя по моему прошлому опыту, я нахожусь в таком потоке событий, где с теми, с кем, как мне кажется, я ещё увижусь, я больше не встречаюсь, а с теми, с кем, казалось, больше не увижусь, — встречаюсь вновь. Поэтому, даже если слухи о смерти Зерозаки Хитошики правдивы, мне почему-то казалось, что мы можем скоро свидеться.

Но для этого.

Сначала я должен пережить этот сентябрь.

Выйдя из дома, я направился к парковке.

И тут...

На обочине дороги стояли двое.

Один справа, другая слева.

В сумерках, сквозь которые ещё пробивались лучи солнца, — они стояли у тротуара, словно в засаде.

Одним был юноша со слегка опущенными уголками глаз. Длинноногий, с узкой талией — гармонично сложенный и, судя по всему, очень ловкий. Одет в зеленую спецовку, видимо, прямо с подработки. Чёрная чёлка спадала на глаза, руки были сунуты в карманы, а в зубах он зажал сигарету.

Второй была девочка со причёской каре.

В белоснежном платье, а кожа — ещё белее. Лишь губы казались неестественно алыми. Она сверлила меня ледяным взглядом, будто презирала.

— Моэта-кун... Хоуко-тян.

Ишинаги Моэта и Ямигучи Хоуко.

Дезертиры из «Убивающих Имён»...

И, по совместительству, жильцы антикварного дома.

Они еще... не отправились в академию?

Чувство тревоги.

Ноги сами собой остановились.

Живот... заныл.

Рана снова дала о себе знать.

На нас навалилась тяжёлая, гнетущая тишина.

— Не волнуйся, братец Ии...

Прекрасным, успокаивающим голосом произнёс Моэта-кун.

— Хоуко больше не сможет причинить тебе вред. Ведь вы заключили договор господина и слуги. Она не может ни навредить тебе, ни... перечить твоим решениям.

— Господина и слуги?..

— Клан «Ямигучи» — это узкоспециализированные Ассасины, которые могут пускать в ход свои навыки убийства исключительно ради своего господина. Не заключив договор с кем-либо, они попросту не могут действовать.

А... кажется, Изуму рассказывал мне нечто подобное. И, если мне не изменяет память, в тот момент, когда Хоуко пырнула меня ножом, она обхватила мою голову и говорила что-то похожее.

Так вот оно что... Значит, этот ритуал был абсолютно необходим для того, чтобы Хоуко могла «действовать».

Чтобы проявить свою «силу», ей требовался «господин».

Договор между господином и слугой.

Только ради кого-то...

Только ради другого человека она могла применять свою силу.

— Хоуко явно не ожидала, что ты, братец Ии, так скоро придёшь в себя. Пока ты был без сознания, она не была связана твоей волей и могла действовать совершенно свободно.

— Не учла, — проворчала Хоуко-тян недовольным тоном, едва не цокая языком. — Знай я заранее — не стала бы церемониться и била бы точно по жизненно важным органам.

— ...Вообще-то, рана и так была смертельной.

— Надо было бить в сердце.

— Умру же.

И ударить меня ножом тоже... было необходимостью?

По крайней мере, для Хоуко.

Жутковато...

Выходит, это не просто способ «остановить меня». Тем самым она пыталась хотя бы на время моего пребывания в больнице избавиться от неизбежных ограничений, налагаемых её собственным договором.

Не стоит так внезапно использовать такие безумные лазейки...

Для меня, не знающего всех обстоятельств, такой поступок казался совершенно бессмысленным.

— Так или иначе, — продолжил Моэта. — Ошибка Хоуко заключалась в том, что она решила на скорую руку заключить договор всей её жизни, который для клана «Ямигучи» определяет всё. К тому же недооценила твою живучесть, братец Ии. Теперь-то Хоуко не в силах тебя остановить.

— Не в силах...

— Абсолютное подчинение.

— Абсолютное...

Я взглянул на Хоуко-тян.

Она свирепо зыркнула на меня.

Абсолютное подчинение...

Ч-что-то у меня аж сердце забилось.

— Хоуко-тян.

— ...Да. Чего изволишь, братик?

— Скажи «гав».

— .........!

Хоуко на секунду опешила, а затем, вернув себе привычное, невозмутимое выражение лица...

— ...Гав.

...произнесла.

Впрочем, эта холодность была лишь маской.

Всё тело девочки дрожало от унижения.

Она закусила губу, а на глазах навернулись слёзы.

...Кажется, я только что окончательно пал как человек.

Повелитель бессмыслиц, упустивший свою человечность.

Выходит, она подчиняется мне вовсе не с радостью...

— Хе-хе.

Усмехнулся Моэта-кун.

Кажется, он был зол.

— Как бы там ни было... теперь никто не может запретить тебе пойти туда, куда ты пожелаешь, братец Ии. И всё, что остаётся Хоуко — это бросить все силы на то, чтобы ты выполнил задуманное в безопасности, избежав новых ран.

— ...А ты, Моэта-кун?

Спросил я.

— На тебя ведь... такие ограничения не распространяются? Ты же, как-никак, «Бог Смерти». К тому же, зачем вам было ждать меня здесь? Могли бы пойти вдвоём, не дожидаясь.

— Ни я, ни Хоуко понятия не имеем, где находится академия Самиюри, — невозмутимо ответил Моэта. — Нам оставалось только ждать, когда ты станешь нашим проводником, братец Ии. К тому же, у нас не было транспорта. Пятнадцатилетнему мне и тринадцатилетней Хоуко добираться туда совершенно не на чем. Быть ребёнком так неудобно. Ох, беда-беда.

— Ну это же...

Это же... как-нибудь можно решить.

Уж вы-то вдвоём точно бы что-нибудь придумали.

Хоуко, явно раздражённая, перевела свирепый взгляд на Моэту: «Это Моэта настоял... сказал, что будет ждать тебя, братик, до последнего».

— Я же говорила, что это слишком опасно. Моэта, зачем ты хочешь и дальше ранить братика?.. Чего ты добиваешься?

— .........

Если уж говорить трезво, то опасность того, что сделала со мной Хоуко, превосходила абсолютно всё, что мне доводилось испытывать прежде, но да, момент был явно неподходящий, чтобы такое сказать.

— Знаешь, Хоуко.

Моэта очаровательно улыбнулся.

Характер у него явно был скверным.

Хоть они и были сводными, он приходился Хоуко старшим братом — красивым юношей, от взгляда на которого стыла кровь в жилах. Но в отличие от Хоуко, Моэта уже с виду обладает какой-то особой своенравностью, отбивающей желание его защищать.

— Я от всего сердца люблю и братца Ии, и сестрёнку Мии. Просто обожаю их.

— Тогда...

— У нас с тобой разные способы любить, Хоуко. Ты стремишься оберегать то, что любишь, а я люблю лишь то, что для меня по-настоящему ценно. Разве мы не обсуждали это вдоль и поперёк ещё вчера?

— .........

— Значит, я выиграл пари. Я верил, что братец Ии вернётся. Нет, я был в этом уверен, — Моэта-кун сделал манящий жест рукой. — Мы заждались тебя, братец Ии.

— ...Что ж, прошу прощения за ожидание.

— Только не говори мне... после того, как мы зашли так далеко, — Хоуко-тян устремила на меня взгляд, полный отчаяния, — Не вздумай сказать: «Я пойду один, не идите за мной».

— Это ведь ради Миико-сан?

Я...

Сделал шаг вперед.

И прошёл прямо между ними.

— Если это не ради меня — поступайте как знаете.

Я продолжил идти не оборачиваясь.

И тут к звуку моих шагов...

— ...Как пожелаешь.

Присоединился один.

— Я изначально так и собирался.

А затем и второй.

Не проронив ни слова,

Не глядя друг на друга,

Но идеально синхронизировав шаг, мы шли вперед.

Ямигучи Хоуко.

Ишинаги Моэта.

И... Повелитель бессмыслиц.

Трое таких разных людей, плечом к плечу.

Нет, есть ещё один человек...

Как раз самое время.

Как бы она ни любила затягивать с появлением...

Такой момент она точно не упустит.

Это уже предел.

Ну и заставила же она понервничать.

Но для эффектного появления... лучшего момента не найти.

Упусти она его — тогда это была бы не она.

Завернув за угол, мы вышли на парковку.

Между «Фиатом 500» Миико-сан и моей винтажной «Веспе» оставалось свободное, ещё никем не арендованное место. Там, где позавчера я рухнул на землю с пробитым животом. И сейчас там стоял...

Ослепительно красный автомобиль обтекаемой формы.

Стильный... кабриолет.

— ...

— ...

— ...

Никто не произнёс ни слова.

Даже не переглянувшись, мы разошлись и каждый направился к открытой машине, каждый на своё место.

Обойдя её справа, я уселся на пассажирское сиденье.

Хоуко и Моэта заняли места сзади.

Сели, закрыли двери.

Двигатель... всё это время был заведен.

Краем глаза я взглянул на водительское кресло.

Мне даже не нужно было проверять, но... я хотел увидеть это своими глазами.

Аккуратные, доходящие до плеч красные волосы. Бордовый костюм, рубашка с глубоким вырезом на груди. Короткая юбка и до нелепого длинные ноги — такие длинные, что кресло пришлось отодвинуть до упора назад. Внешность красавицы, таящая в себе смертельно опасный шарм, и тёмно-багровые солнцезащитные очки, полностью скрывающие глаза.

Одно её присутствие подавляло.

Подавляющая... мощь.

Подавляющее присутствие.

— Куда прикажешь, клиент?

Произнесла она... с циничной усмешкой.

Сильнейший Подрядчик человечества...

Айкава Джун собственной персоной.

И я, собрав все свои силы, чтобы прозвучать круто, ответил ей.

— С тобой — куда угодно, лишь бы вперёд.

* * *

1. В оригинале используется слово シリーズ — «серия», «цикл». Точно такое же слово используется в названии тайтла: 戯言シリーズ (Zaregoto Series / Цикл бессмыслиц)

2. Слово «тяжелое/критическое состояние» (重体, jyuutai) звучит точно так же, как слово «пробка, автомобильный затор» (渋滞, jyuutai). В японском тексте она говорит: «Это тебе не jyuutai (пробка) на дороге».

3. Тосу (яп. 刀子) — традиционный небольшой японский нож, как правило, используемый в быту или в качестве канцелярского ножа для резки бумаги и работы по дереву.