Якобу снилось падение.

Горение.

Погружение в пучину.

Ему снился конец всего и холод, что приходит после.

Но даже во сне его мучила ноющая боль. Он попытался пошевелиться и боль стала пульсирующей, расползаясь от груди к каждому мускулу.

— Смотри! Он двинулся!

— Да как, дурак? Он же утонул дни…

Якоб хрипло застонал, но воздух не шёл. В панике он перевернулся, выкашляв поток солёной воды.

— Груди Спасительницы! Он и правда живой!

Он рухнул на спину. Каждый кашель вонзался в рёбра, в бок, отдаваясь в кончиках пальцев ног.

Где-то кричали чайки. Волны шлёпали о дерево.

Дневной свет резал глаза. Но всё причиняло боль: свет, тьма, птицы, голоса.

Над ним склонились две фигуры. Ангелы на суде?

— Как он выжил? — прошептал один.

Не ангелы. Рыбаки. Молодой и старый, их бород хватило бы на набивку матраса.

— Это… — прохрипел Якоб, — долгая история…

Его снова вырвало водой. Он откинулся, ловя воздух со стоном. *Перестать дышать. Вот предел мечтаний. Но и этого лишён.*

Жив. Снова. С каждым осознанием – лёгкий укол разочарования.

Запах рыбы. Он лежал голый среди улова, выловленный сетью. Хохотать бы, если бы не боль.

— Кто правит Троей? — прошептал он.

Молодой моргнул: — Императрица Алексия.

— Хм. — Якоб запрокинул голову. Палуба скрипела. По небу плыли облака. — Хорошо.

Надеялся, что так.

Время покажет.

Якоб из Торна – некогда прославленный Великий магистр Золотого Ордена, несокрушимый Чемпион императора Бургундии, печально известный Главнокомандующий Ливонского крестового похода – сгорбившись, брел по Висячим садам в потрёпанной рыбацкой одежде. Пот катился градом, зубы стиснуты, руки обхватили тело, стараясь дышать мелко, чтобы не тревожить едва зажившие раны.

Базилика Ангельского Посещения маячила сквозь слёзы. Он остановился, прислонившись лбом к стволу дерева. Вся его долгая жизнь это череда возвращений на поля старых поражений, всё более изломанным.

— Выглядишь, как я себя чувствую, — барон Рикард растянулся на скамье, греясь на солнце, как древняя ящерица. От юного бога, что парадировал по городу несколько дней назад, не осталось и следа. Иссиня-чёрная грива поседела, изумрудные глаза помутнели, кожа обвисла, как старая сбруя. Впрочем, Якоб с его лицом, облезшим от морской соли, выглядел не лучше.

— Герцог Михаил проткнул меня. Дважды. Затем сбросил статую.

— Чтоб он гнил в аду, — хрипло рассмеялся барон. — Где мы трое однажды встретимся.

— Чем муки проклятых… — Якоб попытался выпрямиться, но боль заставила согнуться вновь, — отличаются от моих будней… не представляю.

— Вилки, огонь, и, судя по картинам… — Барон попытался жестикулировать, но рука в бинтах лишь дёрнулась. — Невообразимые предметы в заднице.

— Что художников так манит к жопам демонов?

— Скорее, к своим собственным. Некоторые платят за такое немалые деньги.

— За картины демонов?

— За предметы в заднице.

— Что для одного мясо… — Якоб, стоня, опустился на скамью рядом с бароном, — для другого яд.

Тень усмешки скользнула по иссохшему лицу Рикарда:

— Мы были ужасами своей эпохи. А теперь?

— Время не победить. Оно валит империи, свергает тиранов.

Барон повернул к нему глаза, жёлтые, с красными прожилками. Улыбка исчезла:

— Слышал?

Якоб почувствовал знакомую тяжесть. Смерть никогда не удивляла. Она шла за ним по пятам, но так и не догнала. Он подумал о бегстве. О прыжке обратно в море. Но были клятвы. Стиснул зубы, будто ожидая удара плети.

— Кто? — спросил он.

— Батист.

Якоб поморщился. Больно, как от клинка. Он видел много смертей. Но Батист всегда казалась такой… живой.

— Как? — прошептал.

— По словам брата Диаса… — барон пожал плечами, — высунулась.

— Вечно она лезла напролом. — Якоб вздохнул, глядя в небо. — Думал, первым умру. Но так думаю обо всех. И всегда ошибаюсь. — Кивнул на трость у скамьи. — Одолжишь?

— Конечно. — Рикард закрыл глаза. — В следующий раз я планирую, чтобы меня несли.

За века Базилика почти не изменилась. Те же ряды скамей, лики святых, горьковатый запах ладана. Тишину резали скрип сандалий Якоба и стук трости.

Но у святыни Второго крестового похода было новое: одна из двух пустых гробниц теперь занята. Свежая мраморная плита ярко белела среди древних героев. Рядом стояла Алекс, её диадема, кольца и жемчуга на платье сверкали в свете свечей. Услышав шаги, она обернулась и ахнула.

Якоб, опираясь на трость, перевёл дух:

— Что, мёртвых не видала?

— Ты жив!

— Всегда… — Он крякнул, когда она бросилась обнимать его. Боль пронзила рёбра, едва не повалив на пол.

— Прости! — Алекс отпустила его, придерживая перевязанную руку. — Ой. — Синяки вокруг глаз и шеи, струп на переносице.

— Два старых боевых коня, — пробурчал Якоб, держась за бок.

— Второму ещё хуже. Ты бровь потерял?

— Пожертвовал Пламени Святой Наталии. — Он потрогал ожог, съевший полброви и часть бороды.

Неловкая тишина повисла между ними. Оба смотрели на гробницу Второго крестового похода. На новую плиту.

— Ты слышал? — тихо спросила Алекс.

— Да, — ответил Якоб.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Алекс прокашлялась: — Думаю, заказать статую. Представь её рядом с Уильямом Рыжим.

— Она бы одобрила. — Якоб стиснул зубы. — Добавит месту блеска.

— Жаль, её нет – сама бы высекла.

— Она летом подрабатывала каменщицей. Запроси герцога Миланского.

— Зачем?

— У него есть её портрет. Для образца.

— Почему у герцога Миланского портрет Батист?

Якоб слегка улыбнулся: — Долгая история. — Кивнул на двух девушек у аналоя. — Новые фрейлины? — Брюнетка разглядывала иконы с благоговением. Блондинка оценивала всё взглядом барыжницы.

— Сироты из богадельни, — Алекс наклонилась, шепча.

— Им многому учиться.

— Меньше, чем мне в Святом Городе. — Она вздохнула. — Но хотя бы мы поймём друг друга. — Подозвала блондинку со свёртком. — Это тебе. — Развернула старый боевой стяг. — Кто ещё может сказать, что отдал за меня жизнь больше раза?

Якоб угадал форму, но даже он, видавший тысячи клинков, замер при виде меча.

Ножны отполированы временем до мягкого блеска, украшены серебром и камнями. Рукоять оплетена золотой проволокой, навершие – священное колесо из мерцающего минерала. Шедевр, древнее его самого.

— Говорят, сталь выкована на угле от колеса, на котором умер Спаситель, — прошептала Алекс.

— Святое дерьмо… — Якоб коснулся ножен. — Прекрасен. Насколько меч вообще может быть прекрасен.

— Принадлежал Джону Антиохийскому.

— Маршалу Трои. Он вёл армии Льва Слепого против эльфов… в Первом крестовом походе… — Якоб хмыкнул, поняв намёк.

— Ты уловил суть. — Алекс шагнула ближе. — Все твердят: эльфы вернутся голодными. Нужен генерал для нового похода. Кто лучше ветерана прошлых?

Алекс научилась убеждать. Далеко ушла от дрожащей девчонки из Небесного Дворца. Якоб закрыл глаза, затем резко открыл:

— Интересно, сколько мечей я носил. Первый выковал сам, мальчишкой. Кривой, но гордился. Думал, хватит на всю жизнь.

Он провёл пальцем по золотой гарде:

— Император Бургундии Одо вручил мне клинок после турнира за Шароле. Шедевр: рукоять – золотой дракон, крылья как перекрестье, глаза – рубины. Когда надеваешь… чувствуешь себя королём.

Якоб оскалился, сжикая узловатыми пальцами рукоять меча. — Был у меня клинок папского палача – лезвие с выбитыми стихами из Писания. Тупой конец, дисбаланс, слишком длинный, тяжёлый. Но когда обнажал его над осуждённым… — Он извлёк меч Джона Антиохийского, сталь заиграла в свете свечей, — То, чувствовал себя богом.

Алекс сглотнула. Он забыл, что она здесь, а сейчас в её глазах читался страх. Он вложил клинок обратно, пряча красоту лезвия.

— Когда я впервые пришёл в Трою, был оруженосцем твоих лет. Мечтал увидеть эльфов. Жаждал доказать себя великим воинам. — Он взглянул на статую Уильяма Рыжего. — Носить такой меч, вести армию для императрицы вроде тебя… тот мальчишка и мечтать не смел.

— Разве не поэтому ты должен согласиться?

— Поэтому я должен отказаться.

Алекс покачала головой: — Мы могли бы творить добро.

— Так всегда начинается. Правое дело. Добрая битва. Каждый раз думаю – будет иначе. Но добро стирается, а я становлюсь дьяволом. Потому и дал клятву Святейшеству. Должен её хранить. — С горечью пьяницы, отставляющего рюмку, он отнял руку от рукояти. — Джон Антиохийский был великим героем.

— Так говорят.

— И кровожадным предателем.

— Что?

— После Первого крестового похода он предал императора, попытавшись захватить Змеиный Трон. Развязал гражданскую войну, едва ли не страшнее эльфов. Тысячи смертей. Проиграл. Ослеплён. Изгнан. Умер в нищете.

— Чёрт. Этого в легендах нет. — Алекс сморщилась, глядя на меч. — Ладно, ты бы всё равно воткнул его в тролля. — Она передала клинок блондинке, та ухмыльнулась, разглядывая камни. — Проследи, чтобы вернули на место.

Девушка неловко присела в реверансе: — Благоразумно, Ваше Величество.

— Кто этот святой? — Алекс указала на икону.

Якоб взглянул на изображение размером с ладонь. — Святой Стефан. Покровитель воинов. Защитник отчаявшихся.

— Подходит.

— Тамплиеры крепили его образ на щиты. У меня был такой, но…

— Возьми. — Алекс сняла икону, протянула ему. — Не уйдёшь с пустыми руками.

Якоб оглядел неф: — Уверена?

— Или герцогство. Никея свободна. — Она махнула рукой на стены, усыпанные ликами святых. — Думаю, хватит на всех.

Якоб подошёл к гробнице Батист, коснулся плиты: — Мне следовало лежать здесь. После Второго крестового. Когда ещё был достоин.

Алекс пожала плечами: — Кто бы тогда защитил меня в отчаянии?

Он взял икону: — Может, злодей ещё способен на добро.

— А если сделает много – станет добрым?

— Возможно. Когда-нибудь. — Она верила. Он – нет.

— Вон пустая гробница. — Алекс кивнула на соседнюю плиту. — Придержу для тебя. На случай, если повезёт.

Якоб рассмеялся. Обнял императрицу, стиснув сквозь боль: — Удачи, Алекс. — Отпустил еë и заковылял к выходу.

— Думаешь, понадобится? — крикнула она вдогонку.

Он не обернулся: — Всем нужна.