— …Какая наглость, — лицо Иезекииля исказилось от гнева.

Он резко выкинул руку вперёд, мёртвой хваткой стиснул челюсть стоявшей перед ним на коленях жены и властно, выделяя каждый слог, процедил:

— Почему ты ещё там, в особняке, не спросила, почему я до сих пор тебя не покарал? Не вздумай храбриться только потому, что рядом нет твоего благородного полюбовника. Пребывание в глухом храме среди благочестивых святош временно пробудило во мне остатки милосердия. Но я не собираюсь прощать тебя. Не обольщайся, Герация. Я просто сдерживаю себя, пока мы не доберёмся до замка. Ты меня поняла?

— Кх… Пусти… Мне больно! — захрипела она, тщетно пытаясь разжать его пальцы.

— Герация, моя дорогая, прелестная жена. Ты, кажется, до сих пор держишь меня за слепого дурака, но я прекрасно знаю, кто отец твоего бастарда.

Задыхаясь от острой боли, Герация вскинула на него полные слёз глаза. Если бы она могла говорить, она бы прямо сейчас заставила его объясниться, но железные пальцы Иезекииля намертво вцепились ей в лицо. Извернувшись, она принялась отчаянно царапать ногтями его тыльную сторону ладони.

— Это ведь… Кх!..

Иезекииль напоминал раненого, обезумевшего хищника. Он грубо рванул Герацию вверх и наотмашь швырнул её на мягкое каретное сиденье. Герцогиня попыталась рефлекторно вскочить, но муж оказался быстрее. Под зловещий, тяжёлый лязг её ножных кандалов он навалился сверху и, дрожа от подступающего безумия, выплюнул имя человека, с которым она, по его твёрдому убеждению, совершила прелюбодеяние. В его хриплом голосе звенело неистовое, кровожадное желание убивать:

— …Чарльз. Твой бывший жених, мой единокровный брат, чьё имя ты затаённо шептала даже в своих снах, словно до безумия тосковала по нему. Ты ведь без конца тайно бегала из замка, лишь бы лишний раз встретиться с ним!

Герация в ужасе распахнула глаза, услышав имя, которое никак не ожидала сорвать с его губ. При чём здесь Чарльз?!.. Но в следующую секунду в её памяти со всей отчётливостью всплыл один единственный день.

«Неужели он узнал?..»

Однажды она действительно тайно встретилась с Чарльзом, ничего не сказав Иезекиилю. Её бывший жених сам пришёл к ней, умоляя выслушать его в последний раз. Их былая помолвка давно превратилась в прах, оборвавшись из-за неблагоприятных политических ветров, и ей, как замужней герцогине, не следовало соглашаться на это свидание.

Однако Чарльз был для неё не просто навязанным женихом. Они вместе росли, дружили с самого детства и провели бок о бок больше десяти лет. И Герация чисто по-человечески не смогла отказать в прощальной встрече другу детства, который потерял всё из-за ужасных преступлений собственной матери.

Но это вовсе не означало, что она изменила мужу! Герация могла поклясться в своей невиновности перед лицом самих небес.

«Прости меня, Герация. Мне так жаль… Но я просто не мог уехать, не повидав тебя напоследок. Это наша последняя встреча».

«Чарльз…»

«Герация, я так сильно люблю тебя. Я всегда любил только тебя».

«Чарльз, я… мне очень жаль. Мне невыносимо жаль тебя, но я не могу принять твои чувства. Моё сердце принадлежит другому…»

То свидание было наполнено лишь горечью неизбежного расставания. И она, и Чарльз прекрасно это понимали. Герация горько плакала, но твёрдо и решительно отвергла его признание, и Чарльз принял её отказ без единого слова упрёка. Он ведь изначально знал, что она ответит ему отказом.

«…Иезекииль. Чарльз, я искренне люблю своего мужа».

«…»

«Я говорю это сейчас, Чарльз, чтобы ты уехал со спокойным сердцем. На самом деле я давно…»

«Довольно».

«…»

«…Я понял тебя, Герация. Пожалуйста, не нужно продолжать».

«Мне так жаль. Чарльз, прости меня…»

Он всё равно уезжал навсегда. Ей следовало быть твёрдой, и она осталась верна мужу. Нанося Чарльзу эту финальную, жестокую рану, Герация раз и навсегда ставила точку в их общем прошлом. Она была абсолютно уверена в чистоте своей любви к Иезекиилю. Она до безумия любила человека, который сейчас стоял перед ней и дышал ядом.

— Раз в его жилах течёт кровь Чарльза, твой щенок действительно имеет законное право носить фамилию Серпенс. Вот только я не намерен воспитывать ублюдка, в котором нет ни капли моей крови. Так что прекрати разыгрывать эту комедию и держать меня за кретина. Осознавать, что тебя выставили слепым дураком, куда омерзительнее, чем сам факт твоей измены.

Но Богиня, что не так с этим человеком?! О каком грязном предательстве он твердит?! Острая, удушливая боль, заставившая напрочь позабыть о физических страданиях, насквозь прошила её измученное сердце. Герация подняла на мужа полные слёз лазурные глаза.

«Он сотворил всё это лишь потому, что ни на секунду мне не поверил… Верно?»

Герцогиня с ужасом осознала, что сильнее страха в её груди сейчас полыхает дикое, сокрушительное чувство преданности. Больше трёх лет она уверяла себя, что навсегда вычеркнула Иезекииля из своей жизни, но теперь, столкнувшись с истинной причиной его безумной ярости, неописуемая, чёрная скорбь целиком затопила её существо.

Однако вместе с тем где-то в глубине души, точно чистый родник, пробивающийся сквозь суровые скалы, заструилась робкая, спасительная мысль:

«Всё будет хорошо, если я просто всё ему объясню. Стоит мне рассказать, как всё было на самом деле…»

Раз всё это — лишь чудовищная ошибка, разрешить её будет проще простого. Ей нужно лишь подобрать правильные слова, и тогда он обязательно поймёт… Герация судорожно попыталась унять дрожь в голосе, изо всех сил цепляясь за эту крошечную, нежную нить надежды, колыхавшуюся на ветру.

— Нет, выслушай меня, Иезекииль! Ты всё неправильно понял! Между мной и Чарльзом никогда ничего… Ах!

Впервые с момента их жуткого воссоединения она добровольно назвала его по имени. Однако стоило имени «Чарльз» сорваться с её губ, как лицо Иезекииля исказилось неописуемой, поистине демонической гримасой, и он со всей силы зажал ей рот своей широкой ладонью.

— Заткнись.

— М-м-м!

— Пожалуйста, закрой свой рот, Герация. Никогда больше не смей произносить это имя при мне. Чтобы я ни разу не слышал его ни из твоих уст, ни в твоих мыслях.

Его реакция походила на безумный, неконтролируемый припадок. Намертво зажав ей рот, он в исступлении уткнулся лицом в изгиб её шеи. Тяжело, прерывисто дыша, Герация ощутила, как его острые зубы хищно коснулись загривка её белой шеи, а губы скользнули к самому уху:

— …Единственное имя, которое ты имеешь право произносить, — это моё.

***

— Что здесь происходит?!

Слуга, нёсший тяжёлый дубовый стол, испуганно замер от пронзительного, яростного женского визга. Повернув голову на звук, он увидел белокурую женщину, которая в бешенстве скрежетала зубами, указывая на него пальцем. Мгновенно узнав её, парень поспешно опустил ношу и низко склонил голову.

— Я спрашиваю, что вы здесь творите?!

— Ну… понимаете, госпожа… — пробормотал слуга под испепеляющим взглядом Шарлотты.

В этот момент из-за спины любовницы герцога выскочила её личная горничная и звонко прикрикнула:

— Твоя госпожа ждёт ответа! Ану отвечай живее, пока тебе язык не отрезали!

«Какая ещё господина… Лили, ничтожная тварь. Обычная грязная доносчица», — мысленно выругался слуга, низко кланяясь и угодливо потирая ладони, проклиная про себя и Шарлотту, и её обнаглевшую девку. Несмотря на всю свою ненависть, дворня до смерти боялась гнева этой женщины.

— Я… мы переносим мебель в ту дальнюю пристройку, миледи.

Тонкие брови Шарлотты гневно сошлись на переносице, стоило парню произнести слово «пристройка». Она нервно поправила на шее пушистый шарф из дорогого белого лисьего меха и переспросила:

— В угловой флигель? С какой стати вы тащите эти вещи туда?

— Я не знаю причин, миледи. Нам лишь передали, что такова личная воля господина…

— Что?!

Голос Шарлотты сорвался на визг при упоминании приказа Иезекииля. Она резко сорвала с шеи лисий мех, отбросила его и принялась лихорадочно, до крови грызть ногти.

«Значит, слухи не врут… Он действительно отыскал эту тварь!.. Она возвращается в Серпенс, и он собирается вышвырнуть меня из главного дворца в эту паршивую пристройку на окраине?! Даже на порог особняка меня больше не пустит?!»

Тревога, которую она с трудом подавляла последние месяцы, в одно мгновение переросла в панический ужас. Шарлотта, которая годами крутила замком как хотела, упиваясь статусом «миледи», на деле обладала лишь кучкой золота и фальшивой, показной учтивостью слуг. За все эти три года с момента побега Герации Шарлотта так и не получила ни капли реальной власти, как не имела и никаких прав на казну замка Серпенс.

— Вы хоть понимаете, кто мой сын?! Знаете, кто мать Мигеля?! Я! Я родила будущего правителя этих земель! И что в итоге?! Меня выставляют вон?! Да я вас всех живьём закопаю!

— Извольте уйти, миледи. Вам сюда проход закрыт.

Сколько бы Шарлотта ни исходила на крик и ни бесновалась, гвардейцы, оставленные Иезекиилем для охраны покоев, оставались непреклонны и недвижимы. Она неоднократно пыталась подкупить их, суя полные пригоршни золота, но рыцари даже не смотрели на монеты, чеканя одну и ту же фразу: «Мы доложим обо всём герцогу». Это неизменно приводило Шарлотту в ужас. Из-за их железного молчания она узнала о скором возвращении господина одновременно со слугами.

— Что ж… в таком случае я, пожалуй, пойду, — почуяв неладное при виде трясущейся от бешенства Шарлотты, слуга поспешно подхватил стол и скрылся в коридоре.

Горничная, стоявшая рядом, тоже испуганно отступила на несколько шагов, замечая, что её хозяйка окончательно теряет рассудок.

— …Нет, этого не может быть. Эта тварь, три года не показывавшая своего носа, ни за что не вернётся. А флигель… флигель он наверняка приказал обставить для каких-нибудь важных заморских гостей. Да, точно, мне незачем волноваться. Богиня! Как он вообще мог помыслить отселить меня в отдельный дом?! Я ведь мать его единственного наследника!

Кончики её идеально подстриженных ногтей были безжалостно обкусаны и деформированы от сильной, непрекращающейся дрожи. Мигель, внимательно и бесстрастно наблюдавший за судорожными движениями матери, вдруг тонко улыбнулся, подошёл и мягко взял Шарлотту за руку. Женщина вздрогнула и посмотрела на маленького сына.

— Матушка, ты очень сильно ошибаешься.

— Что?..

Слова Мигеля были настолько тихими, что предназначались лишь для ушей Шарлотты. Он прошептал их заговорщическим тоном, словно делясь величайшей детской тайной, и его крошечный пальчик медленно указал в сторону Востока:

— Герцогиня возвращается. Вместе с отцом.

***

Путь от затерянного в горах храма, где укрывалась Герация, до замка Серпенс занял около месяца, хотя верные рыцари гнали лошадей во весь опор. Наступившие суровые зимние бураны знатно задержали конвой в дороге.

Рыцари искренне радовались возвращению в родные края и первому, едва уловимому аромату приближающейся весны, но Герация лишь слабо приподняла тяжёлую занавеску каретного окна, безучастно посмотрела на проплывающий пейзаж и бессильно опустила руку.

«…Я всё-таки вернулась».

Из груди герцогини вырвался горький, обречённый вздох, стоило величественным шпилям замка показаться на горизонте. Для всех остальных этот вид означал долгожданный триумф и возвращение домой, но для неё этот исполинский каменный замок был ничем иным, как пожизненной, глухой тюрьмой.

— Ах…

Герация, не мигая смотревшая на приближающиеся крепостные стены, сильнее закуталась в шерстяное одеяло и глухо застонала. Вся её шея была усыпана багровыми, воспалёнными отметинами — следами безумной ночной ревности мужа. Женщина судорожно поправила высокий воротник платья, пытаясь как можно тщательнее скрыть эти позорные следы. Перед глазами вновь замелькали картины той страшной, мучительной ночи.

«Я не могу больше это терпеть…»

Ей жизненно необходимо было взять себя в руки и придумать, как защитить Эрзена, но её разум окончательно впадал в апатию, точно вслед за измождённым, слабеющим с каждым днём телом.

«Он даже объясниться мне не даёт… О Богиня, что мне делать?!»

Она окончательно терялась в догадках, стоило ей подумать об Иезекииле. За последние два месяца пути Герация бесчисленное количество раз пыталась достучаться до него, повторяя: «Ты совершаешь ошибку, ты всё неправильно понял!» Но стоило ей завести этот разговор, как Иезекииль лишь изливал потоки удушливого яда или молча буравил её леденящим, смертоносным взором.

«Неужели ему самому не тошно от собственной лжи?»

Более того, стоило имени Чарльза хотя бы случайно сорваться с её губ, как герцог превращался в истинное чудовище, ведомое слепой, первобытной ревностью. Каждый раз, когда его тяжёлая ладонь грубо зажимала ей рот, Герация цепенела от дикого ужаса, не в силах пошевелиться. Ей оставалось лишь безмолвно кусать губы под его пытками. И с каждым новым разом Герация отчётливо ощущала, как внутри её исстрадавшегося сердца окончательно разбивается что-то очень важное.