Сторона Б.

На крыльце лежало окровавленное тело юноши.

Я увидел его и сразу огляделся вокруг.

Стояло спокойное утро. Дом напротив отбрасывал длинную чёрную тень на мощёный тротуар. Кусты кампсиса в живой изгороди шелестели на ветру, перешёптываясь на непонятном людям языке. Издалека доносился шум проезжающего мимо грузовика дальнего следования.

И мёртвое тело — на лестнице передо мной.

Трупы в любой ситуации, как правило, слишком бросаются в глаза. Но с этим телом всё было иначе — он хорошо вписывался в пейзаж и сливался с обыденностью тихого утра.

Не сразу, но я понял, в чём дело. Грудь тела едва заметно приподнималась и опускалась. Юноша оказался жив.

Я окинул его взглядом. Он был одет в чёрное. Под чёрным плащом с высоким воротником виднелись такой же чёрный пиджак из костюма-тройки и чёрный галстук. Не чёрными были только рубашка на пуговицах и повязка на лице. Они представляли собой смесь белого и красного, и этот цветной узор напомнил мне иероглифы зловещего китайского пророчества.

Тело юноши лежало посреди лестницы, ведущей на крыльцо. По растрескавшимся бетонным ступеням тянулся кровавый след.

Вопрос. Что делать с этим телом, которое лежит передо мной?

Ответ прост. Если я дотронусь до него кончиками пальцев ног и приложу некоторое усилие, то оно скатится по лестнице вниз, на землю. Таким образом, оно окажется на общественном шоссе, а не на моём участке. То есть — на территории государства. Как известно, все нищие и несчастные на территории государства должны быть спасены милостью государства. А мне, простому и заурядному почтальону, следует вернуться домой завтракать.

Я поступил бы так не потому, что чёрств и лишен сострадания. Это вопрос выживания. Юноша, по-видимому, получил огнестрельные ранения. На его теле зияют раны. Возможно, он изрешечён пулями даже сильнее, чем мне видно отсюда.

Что это значит? Да ничего. Ничего, кроме того, что само его существование приносит множество проблем, в которые не стоит соваться.

Иными словами, он явно из тех, с кем простым людям лучше не связываться. Нормальному человеку следовало бы вообще сбежать в другой город, едва завидев его. Как библейский пророк Иона во второй раз сбежал от кита во время бури.

Я посмотрел на юношу. Потом на дорогу, на небо — и снова на него.

Затем приступил к действиям. Сначала я подошёл к нему, обхватил и приподнял.

Потом втащил его за ноги в дом и уложил на откидную кровать у стены. Он оказался намного легче, чем можно было представить, и донести его в одиночку не составило особого труда. Я осмотрел раны. Они были глубокими и многочисленными, но кровопотеря пока незначительная, и если сразу принять меры, он может выжить.

Я достал из глубины шкафа аптечку и оказал ему базовую первую помощь. Под верхнюю часть туловища я подложил полотенце, затем ножницами разрезал одежду, чтобы осмотреть раны и убедиться, что в них не осталось пуль. Чтобы остановить кровотечение, я пережал все важные места — подмышки, локти, лодыжки, колени — и замотал их чистым бинтом. Затем при помощи дезинфицированного жгута остановил кровь. Юноше повезло, что я мог оказать первую помощь буквально с закрытыми глазами.

Завершив процедуры, я скрестил руки на груди и посмотрел на юношу. Он дышал уже ровнее. Пули не задели дыхательную систему, кости тоже были целы. Но он не приходил в себя. Мой внутренний голос требовал вышвырнуть его наружу — нет ничего глупее, чем ухаживать за этим подозрительным типом. Интересно, стоит ли мне прислушаться к нему? Наверное, так поступил бы разумный человек.

Прежде, чем последовать этому ангельскому предупреждению, я снова оглядел юношу.

Лицо незнакомое. Не думаю, что мог знать его. К тому же из-за повязки, закрывающей большую часть лица, и не понять толком, кто это. Во всяком случае, он оказался гораздо моложе, чем я думал. Возможно, совсем ещё мальчик.

Меня охватило странное волнение. Что-то с этим юношей не так. Не то чтобы окровавленный человек, лежащий на пороге моего дома — это не странно само по себе... но я имею в виду беспокойство совершенно иного рода.

Я вгляделся в его лицо. Оно было бледным, усталым, глаза закрыты, дыхание настолько поверхностное, что приходилось прислушиваться, чтобы его уловить. Но всё же я ощутил в нём странную силу и уверенность, можно даже сказать, что...

Он словно намеренно оказался здесь, у моего дома.

Юноша смотрел на меня.

Я вскочил. Даже не заметил, когда он открыл глаза... Он двигался так, что я не замечал его движений, и смотрел так, что я не ощущал его взгляда. И в целом казалось, что этот юноша из тех, кого невозможно увидеть в обычной жизни.

Его глаза...

Я не очень-то наблюдателен. Но даже просто заглянув в эти глаза, я мгновенно понял несколько вещей. Во-первых, он явно убивал людей. И убил не десять, и даже не двадцать человек. А сотни. Если отнять столько жизней, то можно достигнуть обратной стороны просветления, которую не дано постичь другим людям — тёмной стороны за пределами света и гравитации. Отпечаток этого состояния сначала будет заметен в глазах, которые превращаются в чёрные дыры, а затем в очертаниях рта, выражающих греховную натуру, а не чувства и эмоции.

И я понял кое-что ещё.

Он знает меня.

— Кто ты? — невольно вырвалось у меня.

Голос, сорвавшийся с губ, был такой хриплый и сухой, что я едва мог поверить в то, что он мой. Если бы я не собрался с духом, то невольно отступил бы на шаг.

— Кто ты? — повторил я. Ответа не последовало. Я даже не знал, слышит ли он меня. В его взгляде не мелькнуло никакой искры, выдавшей бы, что слышит или хочет ответить. Если задать вопрос даже самому хладнокровному человеку, то в его глазах можно уловить какую-то реакцию. Но с этим юношей всё было не так. Он просто смотрел тёмным взглядом в определённом направлении — в мою сторону.

Пока что я не мог сказать о нём ничего, кроме того, что этот юноша достиг невероятно далёкого состояния — у него вовсе не было души. Пустой сосуд.

Едва я подумал об этом, юноша открыл рот.

Он пытается что-то сказать?

Я присмотрелся к его губам и прислушался, чтобы не пропустить ни слова.

Но юноша не заговорил. Просто придал своему рту иную форму. Он ничего не сказал, не выдал своих эмоций, просто шевельнул губами. И всё.

— Ты меня знаешь? — спросил я. — Почему ты лежал перед моим домом? Откуда у тебя эти раны?

Юноша посмотрел на меня, открыл рот и даже сделал вдох, снова будто бы собираясь что-то произнести — но в итоге промолчал. Просто закрыл рот, словно и не хотел ничего говорить с самого начала.

Что, если он не может разговаривать? Афазия или врождённое расстройство речи... Люди по разным причинам могут утратить способность разговаривать. Психические расстройства, повреждение мозга, ожог горла или операция по удалению глотки тоже ведут к потере голоса. Но я чувствовал, что всё это не относится к юноше. Он будто подавлял свой голос на подступах к горлу. Мог говорить, но не хотел.

— Не хочешь говорить — ладно. Но если ты останешься без лечения, то умрёшь. Понимаешь, что я говорю?

Юноша не ответил. Его глаза были полны тихой пустоты, и я решил, что он меня услышал. Ведь если бы он был глух, то посмотрел бы на меня с видом замешательства — или наоборот, с возмущением, показывая, что не слышит.

— Лечить тебя или вышвырнуть вон — решать мне. Если сейчас ничего не скажешь, то у тебя нет права решать. Ты понял? Если понял, то скажи.

Юноша уставился на меня. Прошли секунды, десятки секунд. Затем он отвёл взгляд и закрыл глаза. Молча и безэмоционально.

Он слышал и мог говорить. Но, кажется, ничего не скажет, потому что нас словно разделяла закрытая дверь. Огромная, толстая, стальная дверь, которая не откроется, сколько бы сил я ни приложил.

— Вот как. Тогда буду делать всё, что захочу, — сказал я.

Мои слова эхом отдались в пустоте и закатились куда-то в угол комнаты.

Так началась наша с ним совместная жизнь.

Хотя, строго говоря, совместной жизнью это не назвать.

Я даже не могу назвать это уходом за больным.

Это было своего рода техническое обслуживание — координация и мониторинг. Говоря метафорически, я будто завёл аквариумную рыбу.

Во всяком случае, юноша целыми днями лежал в постели. Он практически не двигался сверх необходимого для еды и туалета и не реагировал на мои слова и действия. Это экономило мне силы, но не приносило облегчения. Я не ожидал слов благодарности, да и с молчанием иметь дело проще, чем со злостью или жалобами, но всё же оно меня крайне беспокоило. Никогда в своей жизни я не ощущал ничего подобного.

И только попытавшись сменить повязку на его лице, я столкнулся с яростным сопротивлением. Реакция была настолько быстрой, что я и представить себе такую не мог. Он мгновенно схватил меня за запястье, когда я попытался прикоснуться к бинтам. Другие части его тела остались неподвижны. Словно его рука превратилась в отдельное существо, напавшее на меня.

Вообще-то заменить повязку было необходимо. Бинты, закрывающие большую часть его лица, кое-где уже посерели, а пятна крови приобрели мрачно-бурый оттенок. С точки зрения гигиены раненому просто нельзя такое носить. Однако мои попытки заменить бинты не увенчались успехом, и я в конце концов сдался, не в силах преодолеть сопротивление. Лишь аккуратно обработал их дезинфицирующим средством, чтобы он не умер от заражения.

Может быть, думал я, он боится, что я увижу его лицо, когда буду менять повязку. В его холодном жёстком взгляде отражалось странное упрямство. И раз он так стоически упорен в своём отрицании, то у меня нет иного выбора, кроме как смириться с этим. Однако, сколько бы я ни пытался — так и не вспомнил, где видел этого юношу. Я даже не мог понять, видел ли его вживую или на фотографии. Так что его опасения были совершенно необоснованны. Я даже говорил ему об этом, но реакции не последовало.

Значит, буду делать всё, что захочу.

Я готовил для него еду, переодевал его и менял повязки на теле. Мы не разговаривали. Всё равно он только молчал, да и я тоже не очень хороший собеседник. Его молчание было удобным. Но почему-то я не мог избавиться от ощущения, что оказался в лодке, которая плывёт неведомо куда.

Примерно в то же время на пороге дома объявилась полиция.

— Прошу прощения. Это полицейский из района S-гава. К нам поступило сообщение, что где-то неподалёку видели окровавленное тело молодого человека. Я хотел бы задать вам пару вопросов.

Через декоративное окошко в двери я разглядел говорившего.

Патрульные полицейские. Их было двое.

Я поёжился. На кухне как раз постепенно закипал чайник.

— Вас беспокоит полиция! Есть кто-нибудь?

Дверь затряслась от бесцеремонных ударов кулаком. Но она была заперта на ключ.

Я посмотрел на юношу, имени которого не знал. Он никак не реагировал на то, что происходило снаружи.

Что будет, если его найдут? Я быстро соображал.

Ему около восемнадцати, и он определённо замешан в какой-то преступной деятельности.

Он явно совершает преступления легко и не глядя, как дышит... Он с изнанки этого мира — тёмной стороны, принадлежащей людям ночи. Иначе бы обратился в больницу со своими ранами. Другими словами, полиция отнесётся к нему скорее как к случайно найденному кладу, чем как к раненому человеку. Он станет венцом их послужного списка арестов.

С другой стороны, лично я до сих пор не совершил никакого преступления. Просто заботился о раненом, которого нашёл. Конечно, долг гражданина — сообщить о человеке, получившем огнестрельное ранение, но если я скажу, что не разбираюсь и посчитал это колотой раной или чем-то вроде того — полиции ничего не останется, кроме как отступить. Хотя определить огнестрельное ранение несложно, преступления, заключающегося в невозможности идентифицировать его, в уголовном кодексе пока нет.

Словом, даже если я выдам юношу полиции, обвинить меня будет не в чем.

Я подошел к входной двери, чтобы ответить полицейским.

По пути я обдумывал, что бы такого сказать, чтобы избавиться от них. Если бы я действительно хотел сдать юношу, то не стал бы так заботиться о его здоровье.

Но моя глупая самоотверженность не достигла цели. Случилось нечто совершенно неожиданное.

Юноша бросился к входной двери.

Невообразимо быстро, точно вмиг отпущенная сжатая пружина, он распахнул дверь и набросился на полицейских.

Этого никто не ожидал. С неожиданной, немыслимой для раненого скоростью он запрыгнул на плечи полицейского, глаза которого округлились от ужаса, и впился пальцами в его лицо.

Закричав, полицейский яростно ударил юношу о дверной проём. Но это не помогло — тот намертво вцепился в плечи полицейского и вонзил пальцы ему в уши, вложив, кажется, все силы в то, чтобы оторвать их. Из горла его вырвался звериный рык.

Когда он вытащил пальцы, их кончики были в крови. Он тотчас втолкнул их обратно. В попытках свободной рукой поймать юношу полицейский рухнул на пол.

Деревянные половицы затрещали, будто пол проломился.

Полицейский помоложе, на которого никто не нападал, наконец вышел из ступора и выхватил оружие — револьвер двойного действия. Без предупреждения он навёл его на юношу... и я увидел огонь.

Пришлось мне вмешаться. Я бросился на полицейского и схватил револьвер, просунул большой палец между стволом и спусковым крючком. Таким образом боёк не ударит по капсюлю, а значит, пуля не вылетит. Я взглянул на полицейского и встретил его злобный взгляд.

За моей спиной раздался стук чего-то упавшего.

Чего-то металлического. Я хотел оглянуться, но было неудобно — правой рукой я держал револьвер, а левой упирался в стену. Плохо.

Белая дымка растеклась на самом краю поля зрения.

Я не заметил, когда и как был совершён бросок. Но, наверное, это сделал полицейский. Потому что я не храню в доме такие опасные вещи, как газовые гранаты.

Чёрное цилиндрическое оружие для личного ношения, извергающее несмертельный одурманивающий газ. Время действия — двенадцать секунд, объём выброса — 2,8 килолитра в газовом эквиваленте. Раньше такой газ использовался как альтернатива анестезии перед операцией: люди, вдыхавшие его, быстро теряли сознание — от нескольких секунд до десятка, в зависимости от концентрации. При вдыхании слишком большого количества газ опасен для жизни.

Я зажал нос. Затем огляделся в поисках юноши. У полицейских на вооружении нет газовых гранат.

Значит, эти ребята... не из полиции.

Краем глаза я уловил движение. Молодой полицейский, отбросив пистолет, накинулся на меня.

Мы сцепились и покатились по полу. Сильный удар в грудь — воздух без остатка вышел из моих лёгких.

Белый дым клубился перед глазами, когда я катился по полу, словно меня бросили на дно белого озера. Но длилось это недолго.

Закашлявшись, я вдохнул слишком много газа и мгновенно потерял сознание.

* * *

Звук.

Холодный, влажный звук.

Слишком знакомый и привычный — настолько, что поначалу неразличим. Подобно шелесту опавших листьев, далёкому шуму колес проходящего поезда или движению руки, этот звук скользит по краю сознания. Но он совсем не похож ни на шелест, ни на шум.

Потому что это звук избиения Оды Сакуноскэ.

Приглушённый, тихий, он звучит совсем безопасно. Как будто вдалеке упал мешок с песком. Но на самом деле этот звук таит угрозу.

Дазай это знает.

Потому что он слышал эти звуки столько раз, что вовсе перестал обращать на них внимание.

— Прежде чем начать, хочу тебе кое-что сказать, — произнес чей-то голос. Знакомый голос. — Я не из тех, кто любит насилие.

Это сказал мужчина с кожаной дубинкой в руках. Дазай видит это. Дазай наблюдает за мужчиной — наблюдает очень пристально. Глаза на лице, скрытом повязками, наполнены тьмой.

— Мне не нравится ни причинять кому-то боль, ни когда боль причиняют мне. Так что считай дальнейшее просто рабочим процессом.

Дубинка пришла в движение и резко опустилась вниз — на спину связанного Одасаку. Дазай пристально наблюдает за этим.

Дазай стоит в самой тёмной части коридора бункера. От Одасаку его отделяет не больше десяти метров. Из-за темноты и расстояния Одасаку и его мучитель не замечают Дазая. Они не заметили бы его, даже если бы он подошёл ближе. Он слился с темнотой настолько, что стал с ней единым целым.

Дазай наблюдает. Просто смотрит на то, как избивают Одасаку.

Дубинка снова приходит в движение. Одасаку стонет.

Взгляд Дазая, созерцающего насилие, неподвижен. Его глаза мертвенно спокойны, и в них нет ни малейшего намека на какие-либо эмоции.

Но каждый раз, когда дубинка опускается, длинные бледные пальцы Дазая вздрагивают. Сжимаются, словно хватаясь за что-то невидимое. Как будто избивают его самого.

Дазай слился с тьмой — вот почему никто не смог бы найти его.

Однако мучитель ощущает убийственную ауру, исходящую от Дазая.

— Кто здесь?

Он оборачивается и вглядывается во тьму — но там никого не видно. Мрак всё такой же чёрный и грязный, как обычно.

Мужчина останавливает пытку и подходит ближе, чтобы проверить, есть ли там кто-нибудь. Наработанная годами опыта интуиция кричит о близкой угрозе.

Мужчина доходит до того места, где стоял Дазай.

Но там уже никого нет. Только тьма. 

Словно никого и не было с самого начала. Словно тьма ненадолго приняла облик Дазая, а затем вернулась в прежнее состояние, и он исчез.

Мужчина сбит с толку — перед ним нет ничего, кроме всё той же бесконечной, неизменной тьмы.

Молодой полицейский ещё не знает, что с ним произошло.

Его похитили во время патрулирования бункера. Но он понял это не сразу — только когда очнулся и обнаружил, что находится в темноте и не может пошевелиться.

Он сидит в позе заключённого на бетоне, у груды щебня. Только что пришёл в сознание и пока не знает, во что ввязался. Но ещё до того, как очнулся, он ясно ощутил одно — боль.

Тело болело. Острые вспышки боли, покалывая кожу, разбегались по всему телу как сигналы тревоги. Но откуда исходит боль — он не понимал. Мозг всё ещё более чем наполовину был погружён в странное, вязкое, как грязь, беспамятство.

Он в заброшенном участке в глубинах подземного бункера.

Около десяти лет назад в этом отсеке произошел взрыв аварийно-спасательного кислородного баллона, и с тех пор он находился в полуразрушенном состоянии. Трещины расползлись, как живые существа, по потолку и стенам, везде валялись груды разнокалиберного щебня размером от кулака до автомобиля. Стальные стебли арматуры торчали из щелей, словно диковинные растения.

Он сидел в узкой части тёмного туннеля, заваленного обломками примерно высотой со стул. Точнее, его усадили так специально. Он не мог пошевелиться.

Его руки и ноги были обездвижены.

Обе руки, от локтей до кончиков пальцев, зажаты огромными обломками, похожими на сомкнувшуюся пасть. Вес обломков не так велик, чтобы раздавить руки, но и недостаточно мал, чтобы высвободиться самостоятельно.

— Что... — его голос сорвался от ужаса.

Он увидел свои ноги.

Два толстых стальных прута пронзали его ступни, уходя глубоко в пол.

Старыми, ржавыми арматурными стержнями толщиной примерно с большой палец были пробиты ботинки, кожа, ступни, подошвы обуви и пол, на который уже натекли лужи свежей крови. Как будто кто-то прибил его ноги. Но зачем?

— Тебе больно? — послышался из темноты хриплый голос.

Молодой полицейский испуганно обернулся в его сторону.

— Боль — это хорошо. Боль — доказательство того, что ты жив. Но есть в ней кое-что ещё лучше. Когда боль становится сильнее, она может контролировать, менять мышление, а иногда может даже разрушить личность. Ты знаешь, почему боль так хороша в этом, Тода Акихико?

Голос давил, звучал пугающе — неприкрытая опасность сочилась из него, как кровь из открытой раны. Этот высокий голос мог принадлежать подростку, но в нём не было ни капли человечности, которая слышна в мальчишеских голосах.

Человек-тень. Дазай.

— Боль показывает нам, что наша личность, душа — просто гипотетический конструкт, основанный на примитивных инстинктах. Таких, как боль и страх.

Дазай слегка улыбнулся. Поскольку большую часть его лица скрывали бинты, улыбку можно было увидеть только в тонком прищуре глаз и изгибе белого рта, похожем на лезвие сабли.

— Ты... тот самый раненый в доме... — хрипло пробормотал молодой полицейский по имени Тода, как в тумане. — Откуда ты знаешь моё имя?

— Я знаю почти всё, — сказал Дазай мягко и нежно. — Ты — член преступной организации «48». Сначала ты был местным полицейским, но присоединился к организации, когда тебя пригласил бывший начальник. Ты живешь под электростанцией, в нижнем течении реки Цуруми. Твои родители и младшая сестра держат завод по производству сакэ в Синсю. Ты не хранишь в банке деньги, которые получаешь за преступления, а прячешь их в сейфе на свалке. Это разумно.

— Что?..

Глядя сверху вниз на побледневшего полицейского, Дазай холодно добавил:

— Не волнуйся. Я не желаю тебе зла. Расскажи мне всё, что знаешь о картине.

— Что? Даже картина?! Кто ты такой, откуда ты меня знаешь?

— Неправильный ответ, — прервал Дазай и пнул его по ноге. Легко, словно перекатил камешек носком ботинка, но полицейский всё равно закричал:

— А-а-а-а-а!

Боль от стержней, пронзивших его ноги, разлетелась сквозь нервы и кости по всему телу.

— На самом деле я и разговаривать с тобой не хочу. Так что давай обойдёмся без пустой болтовни. Поговорим о картине. Откуда ты знаешь, что она принадлежит Одасаку? Откуда вы вообще узнали, что картина имеет ценность?

— Н-не... — лицо полицейского исказилось от волн сильной боли. — Не знаю...

— Вот как? — Дазай поднял брови. Но в остальном выражение его лица осталось спокойным и хладнокровным.

— Правда! Я новичок, я только что вступил, я почти ничего не знаю! Только то, что этот Ода прячет картину, которая стоит сотни миллионов!

— Тода-кун, — Дазай подошел ближе к полицейскому и положил руку на один из обломков, — мы в убежище твоей организации. При желании найдётся много кандидатов тебе на замену. Если ты думаешь, что спасёшься, заставив меня поверить в то, что ничего не знаешь — то ошибаешься. Мне ведь всё равно, будешь ты жить или нет.

Полицейский ощутил, как по всему телу заструился холодный пот. Юноша не лгал. Это было видно по его глазам. Для него полицейский был как мошка, случайно залетевшая на кухню.

— Я только что наблюдал, как вы умеете пытать. И меня это позабавило, — улыбка Дазая была тонкой, как лист бумаги. — Полицейские разбираются в расследованиях, но не в этом. Ваши пытки — детская возня, ими вы не заставите даже назвать время, которое показывают часы на стене. Хочешь узнать, что такое настоящая пытка? — Дазай взялся за обломок под ногами. Он весил несколько килограммов, так что двумя руками его можно было поднять без особых усилий. — Как думаешь, что я могу с этим сделать?

Дазай поднял обломок. Полицейский напрягся. Если такой камень резко опустить вниз, на голову, то череп расколется. Он не может сбежать, потому что его руки и ноги зажаты, увернуться невозможно.

Дазай некоторое время наблюдал за противником холодным взглядом. В конце концов его рот исказился в насмешливой улыбке.

— Нет, — он покачал головой. — Я не собираюсь бить тебя этим. Он тяжёлый, и у меня болят руки. Эксперты не тратят силы впустую. Правильный ответ таков, — Дазай положил обломок прямо на огромный плоский кусок щебня, который лежал на руке полицейского.

Полицейский нахмурился, ощутив прибавившийся вес.

— Вот и всё. Как, ты разочарован? Пытка всегда начинается с малого. Так у тебя будет больше времени для размышлений. Потому что сильнейший страх человека — это страх перед собственным воображением.

Затем Дазай поднял другой кусок щебня и положил туда же.

— Не придаёшь большого значения, пока их один или два — верно? А если будет десять? А двадцать? Твои руки зажаты, а веса на них будет становиться всё больше и больше. Сейчас тебе просто больно от давления, но всему есть предел. Очень медленно, со временем, твои кости переломаются, а кисти окажутся раздавлены. Я буду увеличивать количество камней постепенно, так что у тебя будет достаточно времени, чтобы представить всё это.

Кровь отхлынула от лица полицейского. В его глазах не осталось ничего осмысленного — только примитивные и простые эмоции.

— Вот оно, — Дазай мягко ткнул собеседника в лоб. — Это страх. Страх перед собственным воображением. Никто не может отнять у людей воображение. А теперь продолжим.

Еще один кусок щебенки лёг наверх. Нагрузка распространилась от костей до кончиков пальцев.

По лицу полицейского потёк холодный пот.

Очевидно, что будет дальше. Руки сломаются. Под тяжестью обломков кости — лучевая и локтевая кости предплечья, полулунная, ладьевидная и трехгранная кости запястья — окажутся под нагрузкой и начнут ломаться, начиная с той, на которую идёт максимальное давление.

Боль при переломе намного сильнее, отвратительнее и мучительнее, чем боль при повреждении плоти. Говорят даже, что не каждый может её вынести.

Более того, при обычном переломе кость ломается в том месте, где приложена наибольшая сила, и этим всё кончается. Но в этой пытке, когда сломается одна кость, напряжение сконцентрируется на следующей, которая тоже потом сломается. Переломы пойдут как по цепочке, и в конце концов кости превратятся в крошево, как после дробилки, а руки станут плоскими, как футоны из плоти и крови.

И на это уйдёт... много времени.

— Прошу, прекрати!

Полицейский кричал, пытаясь вырваться. Напрасно – его бёдра только слегка шевельнулись. Обе руки его были зажаты, а ноги пробиты стержнями. Он не мог не то что убежать — даже просто изменить положение тела.

— Отвечай на вопрос, — Дазай облокотился на доску, нагруженную щебнем.

— Ай-й-й-й-й-й!

Под весом Дазая кости обеих рук едва не затрещали от напряжения.

— Поговорим о картине. Я пришёл за этим. Вашу организацию уничтожить несложно, однако сначала нужно разобраться с картиной. Это первая часть моего плана.

— Первая часть? — растерянно переспросил полицейский. Он не мог понять, о чём говорит Дазай.

Возможно, в этом мире вовсе не было человека, который мог бы понять Дазая.

— Я знаю всё. О тебе, о твоей организации, обо всём, что случится, — голос Дазая срывался, будто что-то снедало его изнутри. — Всё, что мне нужно знать — картина. Иначе Одасаку умрёт. Я должен знать, где она, чтобы изменить будущее.

— Я не знаю, не знаю, не понимаю, о чём ты! Я просто шестёрка, я не знаю!

— Неужели?

Ещё один кусок щебенки. Полицейский застонал. Он попытался вытащить руки из-под обломков. Другого способа выжить не было. Его руки напряглись, показались побелевшие суставы... Полицейский задержал дыхание и приложил просто нечеловеческие усилия. Но смог лишь ненамного вытянуть руку.

И только.

— Не получится, — сказал Дазай голосом, в котором сквозила нежность. — Если бы ты приложил все силы, то смог бы вытащить руки. Но ты не сделаешь этого. У бетона грубая шершавая поверхность. Начнёшь вытаскивать руки изо всех сил — сдерёшь кожу. Чем сильнее будешь тянуть, тем тяжелее придётся. То есть чтобы вытащить руки, тебе придётся содрать кожу и ощутить обнажённой плотью бетон. Ты готов на это? Добровольно освежевать себя?

На лице полицейского отразился страх. Его рывки ослабли.

Он сжался, тяжело дыша.

— Вот видишь, — улыбнулся Дазай. — Твоя воля, твоя душа вопиют о том, чтобы вытащить руки. Но воображение порождает страх — и страх не даёт тебе сделать это. Как я и говорил, наша личность, душа — лишь гипотетический конструкт, основанный на примитивных инстинктах, таких, как боль и страх. Сейчас боль — твой царь и бог. Поэтому ты заговоришь. Я уверен.

Полицейский в ужасе дрожал всем телом. Это был страх боли, страх воображения... Но самым пугающим был юноша, стоявший перед ним — король страны Боли, её господин и повелитель.

— Ты? Кто ты?.. Как ты можешь?..

— Я специалист по боли, — сказал Дазай, наклонившись к нему, как будто раскрывал секрет. — Да. Тебе нужно хоть какое-то оправдание, поэтому скажу, кто я. Я — из руководства Портовой мафии.

Полицейский содрогнулся, точно в спазме. В глазах его отразилось сожаление. Он напрягся всем телом, на мгновение забыв об обломках на руках и стержнях в ногах.

— Понял, я расскажу. Я расскажу всё. Я не знал, что эта работа разгневает Портовую мафию! — Он затряс головой, крича: — Я заплачу, я отдам всё! Помоги мне, прошу, помоги!

Вот так просто полицейский и сдался. Дазай улыбнулся.

— Откуда ты узнал о картине? — спросил он.

— От одного... от одного торговца произведениями искусства. — Глаза полицейского налились кровью, он лихорадочно рылся в памяти. Он наконец понял, что каждое слово может стоить ему жизни или достоинства. — Он держит небольшую галерею на Портовой улице, но также замешан в изготовлении подделок. Нелегальный бизнесмен. В прошлом месяце его арестовали за продажу клиентам заведомо поддельных картин.

— Кажется, твой язык наконец развязался. — Дазай улыбнулся и сел на обломок. — И?

— Потом... Городская полиция покрывала его. Крупных обвинений предъявлено не было, за исключением одного большого дела. Своего рода шантаж.

— Вот как, — Дазай кивнул. — Продолжай.

Срывающимся от боли голосом полицейский продолжил рассказывать.

То была самая крупная сделка в жизни арт-дилера. Он втайне продал товар, украденный в Европе, — огромную картину, которую едва могли поднять двое взрослых мужчин. Средневековое полотно с изображением пары крестьян на фоне сельского пейзажа было написано европейским художником-аристократом в XIV веке и считалось одним из великих шедевров того времени.

Картину украли из международного музея Франции опытные грабители-одарённые. Они бежали в Японию, где связались с дилером, чтобы обменять картину на деньги.

Скупка краденого была привычным делом для дилера. Но в этот раз он откусил больше, чем мог проглотить. Картина имела историческую ценность, весть о её краже распространилась по всему миру, и найти покупателей оказалось не так-то просто.

Но в конце концов дилеру удалось справиться с этой задачей. Картину купил самый богатый человек в стране. Он сколотил состояние на импорте самолётов, любил дорогое искусство — или, скорее, любил себя как владельца дорогого искусства. Этот богач украсил картиной свой подвал и не стремился её демонстрировать. Ему было достаточно показывать её самому себе.

И поэтому, когда дилера арестовали, он первым делом вспомнил о той сделке. За это время картину уже объявили в международный розыск. Если бы нашлась хоть какая-то улика, в дело вступил бы ЕВРОПОЛ — Европейская организация уголовной полиции. И тогда тщательность расследования и тяжесть обвинений стали бы куда серьёзнее, чем под юрисдикцией городской полиции Йокогамы.

Поэтому дилер попросил преступную организацию «48» стереть доказательства покупки.

Это было одной из основных специализаций «48» — кража вещественных доказательств из хранилища городского полицейского управления через сотрудников управления, а также переписывание уголовных дел. Цена зависела от тяжести преступления, которое требовалось стереть, но знания и умения «48» в области расследований оказались очень востребованы, и заказов у них хватало.

«48» действовали быстро. Они уничтожили сведения о передвижениях грабителей, переписали записи с камер видеонаблюдения возле склада, где совершилась сделка, пользуясь знаниями и умениями, которые приобрели за годы полицейской карьеры — прежде всего, своей безмерной выдержкой. Даже перейдя на тёмную сторону и вместо хранителей порядка сделавшись преступниками, они не лишились выдержки.

Но тут возникли две проблемы.

Богач, купивший картину, оказался убит.

А картина исчезла.

Богач был убит в своём доме, вместе с семьёй. Никаких улик, указывающих на личность преступника, или хотя бы на то, как он проник в дом, не было. Всё, что удалось узнать — жертвы умерли мгновенно, от пули в голову с близкого расстояния. Следы от нарезов на пуле оказались совершенно ни на что не похожи. Убийца был профессионалом.

И картина тоже исчезла. Вывод был однозначен.

Убийца знал ценность картины и украл её.

— Невозможно, — удивлённо выдохнул Дазай. — Хочешь сказать, что убийцей был Одасаку, и он украл картину?

— Других вариантов нет! — простонал полицейский, превозмогая боль. — Когда проверяли место преступления, картина, согласно материалам расследования, уже исчезла. Конечно, возможно, что богач сбыл её до убийства, но эту картину непросто продать, и чтобы избавиться от неё, ему пришлось бы обратиться к тому же дилеру, у которого он её купил.

Дазай стоял совершенно неподвижно, уставившись в никуда.

Не произнося ни слова, он облокотился на щебень. Просто молча размышляя. Его широко раскрытые глаза ничего не видели, и он, кажется, даже забыл дышать.

— Понятно... — когда после долгого молчания Дазай наконец заговорил, его голос был полностью лишён эмоций. Ни насмешки, ни жестокости, ни хищнической ухмылки, ничего — абсолютная пустота.

Затем он достал пистолет.

Дуло упёрлось в голову полицейского.

—П-погоди! Почему? Я рассказал всё, я предал тебе все секреты организации! Больше я ничего не знаю!

— Ты не умеешь слушать, — из голоса Дазая исчезла даже безжалостность. В нём не осталось больше вообще ничего. Никаких признаков того, что он держит в руках оружие, никаких признаков даже того, что он говорит с человеком. — Я же говорил — мне всё равно, будешь ты жить или нет. И к тому же... Есть ещё одна вещь, которую я не сказал.

Дазай согнул палец.

— Я ненавижу вашу организацию.

Раздался выстрел.

***

Я открыл глаза, чувствуя себя отвратительно.

Я находился в камере для временного содержания заключённых.

Изначально это была простая спальня в бункере, предназначенная для защиты от авианалётов. Комната размером с номер в отеле, к полу прикреплён ржавый каркас кровати. Роль входа играла стальная дверь со следами сварки, к дверной ручке была приварена толстая цепь для швартовки судов, на которой висел огромный замок.

Чёрные провода на крючках, прикреплённых к стене, вели к электрическому аккумулятору в глубине — единственному источнику света. Воздух без вентиляции был затхлый.

Я сидел недалеко от центра комнаты. В окружающей темноте не было слышно ни звука, кроме шума лампы. Время текло во мраке мимо столь же мрачного меня.

Вскоре я понял, отчего мне так неуютно. Слишком тихо. Уже почти два часа не было слышно ни звука голосов, ни шума чьих-то шагов. И я не чувствовал присутствия снаружи хоть кого-то — враждебного или дружелюбного, — с тех пор, как очнулся.

Я встал и прижался ухом к входной двери. За ней не было никого и в помине.

Внезапно я заметил то, что привело меня в замешательство. Как это понимать?

Дверь оказалась открыта.

Я дёрнул цепь, и она упала с дребезжащим звуком. Замок, который висел на ней — тоже. Когда я надавил на ручку и повернул её, железная дверь медленно открылась с недовольным скрипом.

Я ненадолго задумался. Если дверь открыта — это ещё не значит, что я должен выходить из комнаты. Можно подождать здесь. Но чего ждать? Второго шанса быть избитым? Или возможности выступить с пламенной речью перед теми, кто похитил и удерживал меня?

В конце концов, я решил выйти. Мои руки оставались в наручниках, но это не мешало мне двигаться.

Подземный бункер оказался длинным и замысловатым, словно внутренности какого-то неизвестного подземного существа.

Я двигался вперёд на ощупь, вдоль влажной стены, под тусклым светом. Иногда рядом с рукой пробегали черные жуки. Я слышал звук падающих капель.

В коридоре дул слабый ветерок, холодный и сырой, как чьё-то печальное дыхание. 

Я боялся заблудиться — но нет. Почти сразу я увидел ориентир.

Это была огромная стрелка, аккуратно нарисованная у развилки. Я подошёл ближе и дотронулся до неё. Кровь. Кто-то нарисовал стрелку кровью, да так крупно, что её нельзя было не заметить. И кровь ещё не засохла. Прошло не так много времени.

Проследив взглядом направление стрелки, я понял её значение. Кто-то лежал на полу.

Я подбежал туда и сразу же подумал, что, возможно, этого человека уже не спасти.

Он лежал на боку. Ещё издали я увидел, насколько истерзаны его руки. От локтей и до кончиков пальцев кожа была содрана, обнажая плоть — но выше совершенно не тронута. Интересно, что могло повлечь за собой подобное?

В обеих ногах его зияли огромные дыры, пробитые прямо сквозь обувь. Они сочились кровью, и я ощутил облегчение.

У трупа кровь почти не течёт. А значит, этот человек ещё жив.

Я приподнял его. Знакомое лицо. Один из полицейских, напавших на мой дом, тот, что помоложе — это он лежал на земле.

— Очнись. Кто сделал это с тобой?

Я похлопал его по щекам, и молодой полицейский слегка приоткрыл глаза.

Лицо его было бледным и бескровным, но рассеянный взгляд в конце концов сфокусировался и пристально уставился на меня. Потребовалось ещё несколько секунд, чтобы его мозг осознал, кто перед ним.

— Уйди!

Полицейский внезапно оттолкнул меня и отчаянным рывком отполз подальше. Он едва дышал, но, тем не менее, изо всех сил пытался убежать.

— Стой, погоди!

— Держись от меня подальше! Прошу тебя!

— Стой, успокойся, я не собираюсь причинять тебе боль, — я догнал его и крепко схватил за плечо. Не обращая внимания на яростное сопротивление, я заглянул в его глаза. — Кто сделал это с тобой? Это же ваше убежище. И где все остальные?

К полицейскому, казалось, частично вернулся рассудок. Его взгляд немного прояснился, и он начал нервно озираться вокруг, оценивая обстановку:

— Где он? Где он?! Он разве не твой друг?

— Кто?

Вслед за полицейским я огляделся, но никого не заметил.

Мы находились в большой кладовой. Изначально это было обширное помещение для хранения воды и продовольствия на случай эвакуации, но сейчас оно пустовало. Через равные промежутки стояли, как огромные, бесчеловечные солдаты, колонны, какие вряд ли мог бы обхватить один человек.

— Он, он говорил мне, что бежать некуда, — монотонно бормотал полицейский, словно находился в лихорадочном бреду. — Он говорил — «Если не хочешь, чтобы вас всех убили, скажи, где картина».

— Вас всех? — Я огляделся. Тут никого не было. — А где остальные?

В ужасе мотая головой, полицейский указал в дальний конец комнаты.

Я встал и посмотрел туда, но увидел только темноту. В конце помещения находился выход в коридор, за которым тьма была ещё плотнее.

Я двинулся туда, ведомый каким-то предчувствием.

Дойдя до дальнего конца коридора, я зажёг спичку — и темнота отступила. Но до того, как взглянуть на пол, я уже знал, что увижу там.

В луже крови лежал человек. Его руки были безвольно раскинуты, словно он плыл на облаке или медленно дрейфовал в кровавом бассейне. Чуть поодаль лежал другой, согнувшись и скрестив руки. В темноте за ним запах крови ощущался ещё сильнее.

Неужели кто-то перебил всех людей в этом подземном убежище, пронеслось у меня в голове.

Я подошёл к одному и пощупал пульс. Невероятно, но он был жив, несмотря на огромную кровопотерю. Только еле дышал. Я обследовал его тело: всё оно было десятки раз изрезано острым лезвием, однако порезы нанесли перпендикулярно кровеносным сосудам, поэтому кровь вытекала значительно медленнее, чем могла бы. Кроме того, места порезов были тщательно выбраны таким образом, чтобы не задеть артерий. Это напоминало произведение искусства, созданное лучшим художником, — настолько тонко и продуманно были нанесены раны. Ему не повезло выжить — его нарочно оставили в живых. Первоклассная работа мастера тёмных искусств, мастера ночного мира, обладателя совсем иных навыков, чем у меня.

А ведь бывшие полицейские не раз сталкивались с насилием и нападениями. Кто это сделал, кто мучил их с таким изяществом, не допуская смерти? И зачем?

Полицейскому пригрозили, что его убьют, если он не скажет, где находится картина. Другими словами, тот, кто угрожал ему, хотел получить информацию о картине, которую они собирались выбить из меня. В таком случае он — мой враг.

Внезапно я ощутил себя кем-то вроде путешественника, заблудившегося на ледяных вершинах горного хребта в одном нижнем белье. Мне не спастись, даже нечем защититься. А за стеной белого мрака таится безжалостное чудовище, готовое разорвать меня на части.

Я поспешил назад — спросить полицейского, как отсюда выбраться, чтобы сбежать. Тогда мучитель, поджидающий меня, может уйти вслед за мной и не обратит внимания на умирающих людей.

Но не успел я вернуться к полицейскому, как тоннель затрясся.

Громовой рокот прокатился по коридору. Я опёрся рукой о стену, пытаясь сохранить равновесие. Бетон гудел, трескался и разваливался на части.

— Н-началось, — произнес чей-то голос. Это был тот молодой полицейский, которого я увидел первым. Я перебрался к нему.

Полицейский дрожал. Он выглядел так, словно уже наступил конец света. Я попытался привести его в чувство, но он, как в лихорадочном бреду, буквально выплёвывал слова изо рта, глядя в никуда:

— Он идёт, он идёт. Мы все умрём! Он использует страх. Он использует силу воображения. Никто не может победить собственное воображение! Он обложит нас и уничтожит к чёрту, сожжёт заживо всех!

— Погоди, стой. Кто «он»? Что будет дальше?

Полицейский посмотрел на меня. В глубине его зрачков мерцал бледный свет обречённости, который нашёл отражение и в моём взгляде:

— Портовая мафия.

Портовая мафия.

Я не настолько наивен, чтобы не понимать значения этих слов.

Портовая мафия подобна ночному ветру, пронизывающему каждый уголок этого города. Где бы ты ни был — они найдут тебя во тьме и разорвут горло клыками. Никто живой не может противостоять этим апостолам смерти. И сейчас они идут сюда.

Очередной рокот. Зал дрожал, словно внутренние органы гигантского существа охватили спазмы; по стене побежали трещины. Кажется, времени осталось ещё меньше, чем я думал.

— То есть хочешь сказать, — спросил я, повернувшись к полицейскому, — что люди из Портовой мафии скоро нас окружат и всех перебьют? Но если я скажу, где картина, то нас всех пощадят?

— Думаю, да, — сказал бледный полицейский. — Он не хочет никого убивать. Для него наши жизни имеют не больше ценности, чем сорняки под ногами. Прошу, помоги! Я больше не член организации, я не хочу жить в мире, где есть такие монстры. Помоги мне! Я не хочу умирать!

Я посмотрел на молодого полицейского. Он был совершенно перепуган. Страх затмил его разум и личность, превратив зрелого человека в пустую скорлупу, способную только дрожать.

И я увидел в его глазах отражение — того, кто использовал страх. Дьявола Портовой мафии. Используя страх как ниточку, он манипулировал молодым полицейским и говорил через него со мной.

Отдай картину.

— Нет, — сказал я. — Во-первых, мне не нравятся люди, использующие насилие для подчинения. Во-вторых, картина не моя. Она принадлежит кое-кому другому. Я не могу просто так использовать её для выкупа своей жизни. В-третьих, она больше не стоит и пятидесяти тысяч, не говоря уже о пятистах миллионов. Даже если я её отдам, не думаю, что они просто так нас отпустят.

— Но если ты не отдашь им картину, нас убьют!

— В-четвёртых, — продолжал я, — даже в этой ситуации меня не убьют, потому что только я знаю, где находится картина. Портовая мафия может окружить это место и убить всех людей внутри — но меня им придётся оставить в живых. Потому что только в моей голове есть нужная им информация. Выдам её тебе или кому-то ещё — и ценность моей жизни сразу упадёт. И если это случится, лишь чудо сможет спасти меня от мафии.

— Ч-что... о чём ты говоришь! — голос полицейского чуть не сорвался на крик. — Тогда я?.. что будет с нами?!

— Вы — преступники, — глухо сказал я. — Выживает сильнейший — в криминальном мире это естественный порядок вещей.

— Ты...

Полицейский, перекатившись по земле, выхватил спрятанный пистолет и направил на меня.

Я отступил на шаг и посмотрел на его оружие. Чёрный самозарядный пистолет калибра девять миллиметров. Дуло направлено прямо на меня. Самозарядный — значит, взводить курок не требуется. Даже с искалеченными руками из него легко выстрелить.

— Ты, похоже, не слушал? — заметил я, поднимая руки. — Если я умру, со мной исчезнет и вся информация. Так что нет никакого смысла угрожать мне пистолетом.

— Да, конечно... И поэтому ты так важничаешь, — выдохнул полицейский. В его глазах застыло безумие одержимого. — Думаешь, ты один в безопасности? Мне это не нравится, знаешь ли. А что будет со мной? Я точно умру! Неважно, скажешь ты что-нибудь или нет. Поэтому я просто пристрелю тебя и умру чуть более счастливым. Ну что, будешь и дальше задирать нос?

Я молча смотрел на него. На его отчаяние, крики и мольбы человека, который хотел жить. Он действительно пристрелит меня. Определённо. Это так же верно, как то, что если подождать, наступит рассвет.

— Говори!

— Хорошо, — услышал я собственный голос. — Если ты готов на всё, то у меня нет выбора. И я не думаю, что что-то изменится, если ты всё узнаешь. Владельца этой картины семь лет назад убил я. Это был мой последний заказ.

И я начал неторопливый рассказ.

Я убил его просто потому, что это была моя работа. Я не знал ни причины, почему его заказали, ни какой он был человек. Я просто нажал на спусковой крючок у его головы, и всё.

Наверное, целью тех, кто заказал мне убийство, была картина. Я узнал об этом гораздо позже. Моей единственной задачей было убить богача. Вывозом ценностей и заметанием следов занимались другие профессионалы, которых я не знал. Они сделали свою работу без меня.

А я сделал свою. И когда закончил — покинул дом, забрав с собой книгу, которая лежала на столе.

Всё всегда начинается с мелочей.

Этот роман спровоцировал множество событий, и в конце концов я перестал убивать. После того заказа я не убил ни одного человека.

Два года спустя, в один прекрасный день, мне вдруг пришла в голову идея вернуть книгу. Для этого не было никакой серьёзной причины, связанной с моралью или чувством вины. Просто я подумал, что теперь могу сам встретиться с романом. Поэтому купил свой экземпляр.

В особняке, некогда принадлежавшем миллионеру, теперь жил его семнадцатилетний сын. Не родной, как я узнал позже — богач усыновил ребёнка, который потерял родителей в борьбе с преступной организацией. Сироту.

Наверное, тогда я был не в себе, потому что захотел с ним встретиться. Я мог бы прокрасться в особняк, оставить книгу и уйти — для меня это раз плюнуть. Но вышло так, что я встретился с сыном богача и назвался ему. Сказал, что я — убийца его отца.

Не могу даже описать степень его гнева. И его можно понять. Преступные организации дважды лишили его родителей. Он избивал меня, швырял в меня вещи, осыпал всевозможными оскорблениями. И если атак можно было легко избежать, то от упрёков я увернуться не мог.

Когда он выдохся, я рассказал ему об обстоятельствах убийства. И он потребовал компенсации — за жизнь отца и за книгу, которую я взял без разрешения.

Он хотел, чтобы я вернул ему картину.

Я мог не соглашаться. Во-первых, я даже не знал, где она находится. Возможно, её купил другой такой же миллионер по ту сторону океана. Можно было бы поднять связи, чтобы узнать, но это означало долгую, хлопотную и безрезультатную работу.

Если бы не роман, то я бы за это не взялся.

И как оказалось, правильно, что не взялся бы. Это оказался долгий, кропотливый и ничем не вознаграждённый труд. Мне пришлось проникнуть в частную военную компанию, охраняемую почти полутора сотнями вооружённых солдат, и увезти картину, постаравшись выжить под градом выстрелов. Если бы меня попросили проделать это снова, я бы отказался. Большую часть неприятностей в жизни я навлекаю на себя сам.

Когда я принес картину, сын богача долго молча смотрел на неё. Но спустя полчаса он рассказал, почему хотел вернуть её. Картина была ставкой в споре.

Отец хотел, чтобы сын превзошёл его в богатстве. И пообещал, что подарит ему картину, если тот к восемнадцати годам заработает десять миллионов.

Сын назвал отца глупцом. Картина была получена незаконным путём, благодаря грязным махинациям. С чего отец взял, что его сын будет усердно работать ради такой вещи?

Но он попытался. Он заработал самостоятельно почти восемь миллионов. «Я работаю не потому, что хочу картину», — говорил он.

До восемнадцатилетия оставался ещё год.

Юноша спросил, могу ли я подержать эту картину у себя.

Картина таила один секрет. Специальной краской, видной только под ультрафиолетом, примерно на четверть полотна было написано:

«Я горжусь тобой».

Любители искусства во всём мире сошли бы с ума от гнева, если бы узнали об этом. Такая надпись сводила на нет всю ценность картины. Богач даже после смерти приносил одни неприятности. Возможно, именно поэтому он так и поступил. А может быть, он хотел сказать: «Неважно, насколько дорога картина, потому что настоящее моё сокровище — это ты». И поэтому приобрёл картину нелегально. Конечно, настоящую причину уже не узнать.

Потому что я убил его.

Как и просил сын богача, картина осталась у меня. Я хранил её в ящике — в темноте, прохладе, с хорошей вентиляцией.

В подполе моего дома, под кроватью.

Она лишилась художественной ценности, которую имело смысл оберегать. Но осталась ценной для юноши. Для сына, отец которого убит. Картина — отцовский подарок на память и завещание. В некотором смысле, в ней была душа его отца.

Я был твёрдо намерен защитить картину.

Не потому, что надеялся искупить этим вину. Не такой я хороший человек. Я просто хотел это сделать, потому что... как-то так сложилось всё.

— Если я что-то решил — то сделаю это, — подытожил я, подходя к полицейскому. — Ну что, я убедил тебя, господин в повязках?

— Что?

Я выхватил пистолет из рук полицейского — быстрее, чем он мог бы отреагировать. У него не было сил встать, и из-за покалеченных рук он не мог сопротивляться.

Я склонился к пистолету и сказал:

— Это ведь не оружие. Это подслушивающее устройство. Ты, кто там сидит и слушает, — ты управлял событиями и специально подстроил всё так, чтобы я рассказал о картине. И подслушал всё при помощи пистолета.

— Пистолет — прослушка? — полицейский был ошеломлён. Так значит, он не знал.

— Меня удивило, что это самозарядный пистолет, — сказал я, разглядывая оружие. — У вломившихся ко мне полицейских были табельные револьверы. Совсем другие. Возможно, им ты угрожал полицейскому? Кроме того, чтобы донести до меня свои угрозы, тебе пришлось бы говорить напрямую со мной. Но здесь только раненые. Поэтому я решил, что ты, чтобы вызнать, где находится картина, не появляясь здесь, подстроил всё так, чтобы заставить полицейского угрожать мне. А значит, где-то здесь наверняка есть прослушка.

Естественно, пистолет не может ничего ответить. Он просто есть — холодный, тяжелый, немой. И я продолжил разговаривать с ним:

— Заряжен, но, наверное, холостыми, — я направил пистолет в потолок и выстрелил. Звук отозвался эхом, вспышка прорезала темноту, но и всё. На потолке не осталось пулевых отверстий.

— Высокое мастерство. Ты рухнул перед моим домом, уже рассчитав это всё? Блистательно. Что ж, я рассказал тебе всё, что знаю о картине. А теперь сними осаду. Ну или можем весело переубивать друг друга. Мне без разницы.

Я внимательно рассматривал пистолет, пока говорил. Да, профессиональный инструмент. Я знал его строение как свои пять пальцев. Рукоять оказалась тяжеловата. Я нажал на кнопку выброса, и магазин упал мне в руку. Полимерный пластик, из которого он сделан, с одной стороны был обрезан, и внутрь было вставлено нечто чёрное, квадратное. Подслушивающее устройство.

Я поднял магазин как микрофон и сказал туда:

— Через десять секунд вы произведёте три взрыва и затем немедленно исчезнете. Иначе считаю переговоры проваленными. И тогда я доберусь до вас.

Я бросил магазин и начал считать про себя до десяти. Между восемью и девятью подвал сотрясли толчки. Ровно трижды. После этих отдалённых раскатов все звуки оборвались, и осталась только тишина, от которой у меня заболели уши.

— С меня хватит, — выдохнул я и развернулся к выходу. — Позвоню в полицию, когда выберусь. В настоящую полицию. Вас всех арестуют, но, по крайней мере, позаботятся о вас получше, чем мафия.

— Погоди... Погоди, — напряжённо окликнул полицейский. — Ты только... Ты сказал, что выберешься отсюда. И ты знал, что оружие, которым я угрожал, не сработает... Почему ты... спас меня... или нас всех? Почему?

Ответ был прост. Но я не хотел отвечать. Зачем? Я чувствовал себя опустошённым. Я устал, ранен, был предан — и сам стал предателем.

— Пить хочется, — сказал я. — Пойду домой.

Мой собеседник говорил что-то ещё, но я уже не слушал — просто ушёл.

* * *

Свет газовых фонарей озарял лица прохожих у билетных касс.

В дымке ночного неба были разбросаны бесчисленные ярко-голубые звёзды. Толпа хмурых людей на станции, спешащих домой, дополняла ночной пейзаж. Здесь не было ни стрельбы, ни взрывов, ни торгов за жизнь. Простая сцена повседневной жизни, с обыденным началом и обыденным концом.

Дазай Осаму и Ода Сакуноскэ находились на одной станции. Но в разных местах.

Ода шёл среди толпы, выходящей со станции, стараясь беречь болезненно ноющую спину.

Дазай, слившись с тьмой, смотрел на Оду, стоя поодаль от уличного фонаря.

Ода прошёл вдоль платформы вокзала и вышел через кассы, оказавшись в ночном городе. Выбравшись из подземного бункера, он сперва пересёк горы и добрался до деревни неподалеку, где уговорил крестьян подвезти его. Затем ехал на автобусе и на поезде, пока не оказался на станции, расположенной ближе всего к его дому. Когда он добрался, на город уже опустилась тьма.

Ода шёл с измученным видом, потирая плечи и разминая шею. Одежда его была грязной и мятой, поэтому прохожие иногда бросали на него недоумевающие взгляды. Но никак не комментировали — в городе это не принято.

Ода достал сигарету и сунул её в рот, проходя под уличным фонарём через билетный турникет вокзала. Затем пошарил в куртке в поисках спичек.

— Держи, — вдруг раздался голос позади, и Ода обернулся. Перед глазами вспыхнула спичка, высвечивая чью-то руку.

Ода смотрел на спичку около секунды, но всё же наклонился и зажёг сигарету, не выпуская её изо рта. Закрыл глаза, вдохнул дым, выпустил его в ночь и взглянул на человека, который его выручил.

— Всегда пожалуйста. Выглядишь не очень. У тебя всё хорошо?

Это был Дазай.

Он спокойно стоял, наполовину скрытый ночным мраком, и неясно улыбался.

— Да ничего, — сказал Ода, разглядывая его сквозь дым. — Просто упал.

— Эти спички, наверное, твои? Я заметил, как ты уронил их у кассы.

Ода взглянул на спички, которые держал Дазай. Коробок был чёрный по бокам и белый сверху, с логотипом бара. Те самые, какие обычно носил с собой Ода.

— Ага, — сказал он, глядя на спички.

Потом перевёл взгляд на собеседника, помолчал несколько секунд и бесстрастно спросил:

— Мы где-нибудь встречались?

Дазай ответил совершенно безликой улыбкой:

— Нет, мы видимся впервые.

Повязок, закрывавших большую часть его лица, уже не было. Теперь на нём была большая охотничья шляпа*, которую он надвинул на глаза, и чёрный плащ-накидка, который скрыл его фигуру и ранения. К тому же Ода никогда не слышал голоса Дазая.

— Пожалуй, — наконец, кивнул Ода, забрав коробок, и повернулся спиной к Дазаю. — Тогда спасибо за спички. И доброй ночи.

Он успел отойти на несколько шагов, когда Дазай сказал ему вслед:

— Мне кажется, у тебя проблемы.

Ода остановился и медленно обернулся:

— Что?

— Я к тому, что ты выглядишь ужасно усталым. Твоё лицо... И на руках и одежде у тебя не только грязь, но и кровь, хотя в темноте этого не видно.

Ода посмотрел на свои руки. Конечно, кровь на руках и подоле осталась ещё после того, как он помогал полицейскому.

— Да, было дело, — сказал Ода, проверяя, чем пахнут руки. — Это не моя кровь. У меня и впрямь проблемы. Украли важную вещь, которую я долгое время берёг.

— Если бы меня ограбили, — Дазай обессиленно улыбнулся, — по крайней мере, не пришлось бы переживать, что меня могут ограбить.

Ода некоторое время смотрел на него, словно искал ответ на некий вопрос.

— Может, и так, — сказал он наконец. — Но я не смогу простить того, кто забрал её.

Дазай медленно кивнул, скрывая выражение лица.

Ода некоторое время наблюдал за ним, но в конце концов отвернулся:

— Спасибо за спички. Бывай.

Дазай торопливо проговорил ему в спину:

 — Насчёт твоих неприятностей...

Ода медленно обернулся:

— Что?

— Ты можешь обратиться в Вооружённое Детективное агентство Йокогамы. Они помогут тебе. Любые проблемы решат в два счёта. Мне они тоже когда-то помогли.

— Что ж, — сказал Ода, немного подумав, — тогда я так и сделаю. Большое спасибо. Ты хороший человек.

Выражение лица Дазая изменилось.

Он открыл рот, а потом снова закрыл, словно не в силах вдохнуть.

Если они поговорят сейчас, то всё может вернуться на круги своя. Они пойдут в бар, выпьют вместе. Как в ту ночь.

— Одаса...

Но не успел Дазай произнести имя, как мимо станции пронёсся скоростной поезд.

Проходящий экспресс прорезал ночную тьму прямо рядом с Дазаем и Одой. Тьма и свет попеременно располосовали дорогу, грохот железа разорвал тишину. Ода сощурился.

Поезд был длинным, и его протяжный гудок казался исполненным тоски. Дазай съёжился, чтобы никто не мог видеть, как его лицо исказилось печалью. Долгий рёв поезда будто предрекал ему шесть долгих лет, полных жестокости и бессердечия.

Поезд проехал.

Ода оглянулся, чтобы переспросить Дазая.

Но рядом больше никого не было.

Сбитый с толку, Ода заморгал, оглядываясь вокруг.

Потом покачал головой, отгоняя вертевшиеся мысли, и покинул станцию с видом побеждённого.

Только холодный и тихий ночной ветер заполнял теперь пустое пространство, где никого не осталось.

Слова так и не прозвучали.

Картина в течение года находилась в Портовой мафии, а затем была возвращена владельцу — сыну миллионера.

Подержав её у себя несколько лет, тот потом анонимно передал её в дар музею.

Таким образом, Дазай достиг своих целей. Он выведал у Оды, где находится картина, без разговора с ним или встречи лицом к лицу. Благодаря этому он смог спасти Оду от интереса со стороны преступных организаций. Такова была его главная цель.

Но была и другая.

Заставить Оду возненавидеть Портовую мафию.

Теперь он не присоединится к ней и избежит смерти, которая рано или поздно настигла бы его.

Эта цель также была достигнута: Ода связался с Вооружённым Детективным агентством.

Через два года он вступит туда.

Затем ещё через два года Ода снова столкнётся с Дазаем. Это случится у барной стойки, на фоне будет играть печальная песня.

Именно там Ода наставит пистолет на Дазая, и Дазай попрощается с ним.

Это будет последнее прощание в его жизни.

* * *

*Шляпа охотника за оленями (англ. Deerstalker hat), также известная как «шляпа Шерлока Холмса» — вид шляпы, которую обычно носили в сельских районах Англии, как правило, во время оленьей охоты (deerstalking), откуда и произошло её название. Из-за ассоциации этой шляпы с Шерлоком Холмсом её также считают традиционным головным убором для детектива.

* * *

Переводчик с японского — alaricus

Редактура — AliciaRaven, staas_v, Archie_Wynne

Оформление — Koalka, Dazaltix