Сторона А.

На крыльце лежало окровавленное тело юноши.

Я увидел его и сразу огляделся вокруг.

Стояло спокойное утро. Дом напротив отбрасывал длинную чёрную тень на мощёный тротуар. Кусты кампсиса в живой изгороди шелестели на ветру, перешёптываясь на непонятном людям языке. Издалека доносился шум проезжающего мимо грузовика дальнего следования.

И мёртвое тело — на лестнице передо мной.

Трупы в любой ситуации, как правило, слишком бросаются в глаза. Но с этим телом всё было иначе — он хорошо вписывался в пейзаж и сливался с обыденностью тихого утра.

Не сразу, но я понял, в чём дело. Грудь тела едва заметно приподнималась и опускалась. Юноша оказался жив.

Я окинул его взглядом. Он был одет в чёрное. Под чёрным плащом с высоким воротником виднелись такой же чёрный пиджак из костюма-тройки и чёрный галстук. Не чёрными были только рубашка на пуговицах и повязка на лице. Они представляли собой смесь белого и красного, и этот цветной узор напомнил мне иероглифы зловещего китайского пророчества.

Тело юноши лежало посреди лестницы, ведущей на крыльцо. По растрескавшимся бетонным ступеням тянулся кровавый след.

Вопрос. Что делать с этим телом, которое лежит передо мной?

Ответ прост. Если я дотронусь до него кончиками пальцев ног и приложу некоторое усилие, то оно скатится по лестнице вниз, на землю. Таким образом, оно окажется на общественном шоссе, а не на моём участке. То есть — на территории государства. Как известно, все нищие и несчастные на территории государства должны быть спасены милостью государства. А мне, простому и заурядному почтальону, следует вернуться домой завтракать.

Я поступил бы так не потому, что чёрств и лишён сострадания. Это вопрос выживания. Юноша, по-видимому, получил огнестрельные ранения. На его теле зияют раны. Возможно, он изрешечён пулями даже сильнее, чем мне видно отсюда. И кроме того, в его левой руке — пачка новеньких купюр.

Что это значит? Да ничего. Ничего, кроме того, что само его существование приносит множество проблем, в которые не стоит соваться.

Иными словами, он явно из тех, с кем простым людям лучше не связываться. Нормальному человеку следовало бы вообще сбежать в другой город, едва завидев его. Как библейский пророк Иона во второй раз сбежал от кита во время бури.

Я посмотрел на юношу. Потом на дорогу, на небо — и снова на него.

Затем приступил к действиям. Сначала я подошёл к нему, обхватил и приподнял.

Потом втащил его за ноги в дом и уложил на откидную кровать у стены. Он оказался намного легче, чем можно было представить, и донести его в одиночку не составило особого труда. Я осмотрел раны юноши. Они были глубокими и многочисленными, но кровопотеря пока незначительная, и если сразу принять меры, он может выжить.

Я достал из глубины шкафа аптечку и оказал ему базовую первую помощь. Под верхнюю часть туловища я подложил полотенце, затем ножницами разрезал одежду, чтобы осмотреть раны и убедиться, что в них не осталось пуль. Чтобы остановить кровотечение, я пережал все важные места — подмышки, локти, лодыжки, колени — и замотал их чистым бинтом. Затем при помощи дезинфицированного жгута остановил кровь. Юноше повезло, что я мог оказать первую помощь буквально с закрытыми глазами.

Завершив процедуры, я скрестил руки на груди и посмотрел на юношу. Он дышал уже ровнее. Пули не задели дыхательную систему, кости тоже были целы. Но он не приходил в себя. Мой внутренний голос требовал вышвырнуть его наружу — нет ничего глупее, чем ухаживать за этим подозрительным типом. Интересно, стоит ли мне прислушаться к нему? Наверное, так поступил бы разумный человек.

Прежде, чем последовать этому ангельскому предупреждению, я снова оглядел юношу.

Лицо незнакомое. Не думаю, что мог знать его. К тому же из-за повязки, закрывающей половину лица, и не понять толком, кто это. Во всяком случае, он оказался гораздо моложе, чем я думал. Возможно, совсем ещё мальчик.

Потом я вспомнил о пачке купюр в его руках. Он всё ещё сжимал её. Кажется, там была сумма, которая для меня, с моей мизерной зарплатой, представляла целое состояние. Я вполне мог бы переложить её к себе за пазуху в качестве платы за спасение его жизни. С этой мыслью я взял пачку...

И тогда понял, что оказался самым большим идиотом во всём городе.

Горечь, появившаяся во рту, растеклась по всему телу.

Купюры были новые и неиспользованные. Кое-где заляпанные кровью, но пачка новая, перевязанная бандерольной лентой... на которой не оказалось названия банка. Никакой маркировки вообще. Банкноты были аккуратно разложены в порядке возрастания серийных номеров.

Меня будто ударили под дых.

Возможны два варианта. Первый: эта пачка изъята из Резервного банка Монетного двора до того, как поступила в оборот. То есть юноша — опасный преступник. Мало кому под силу такое заполучить. Банкноты, напечатанные Монетным двором, перед использованием сначала отправляются в Министерство финансов, где сканируются их серийные номера, затем поступают в отделение Резервного банка на инкассаторских автомобилях, а оттуда распределяются уже по коммерческим банкам города. В этот момент происходит замена бандерольной ленты.

Но лента чиста. Единственный способ раздобыть такую пачку — выкрасть её из Резервного банка. Проще всего — с помощью налёта на инкассаторский автомобиль.

То есть юноша, наверное, возвращался с такого рейда?

Но будь это так, я бы успокоился и вернулся на кухню варить кофе. Налётчики — жестокие люди, и только. Насилие само по себе не страшно.

Однако есть и другой вариант.

Вполне возможно, это фальшивые деньги.

Я принес лупу и внимательно рассмотрел пачку банкнот, которая оказалась у меня в руках. Меня пробрал озноб, кончики пальцев закололо от волнения. Я сравнил купюры с теми, что лежали в моём бумажнике — никакой разницы.

Первоклассная фальшивка.

У меня закружилась голова.

Пачка, которую я держу в руках, по опасности может сравниться с маленькой ядерной боеголовкой.

Поддельная валюта как средство ведения войны стала использоваться даже раньше, чем луки со стрелами. Если ввести в оборот вражеской страны качественные фальшивки, увеличение количества денег в обращении приведёт к падению стоимости валюты и инфляции. Страна — это, в некотором смысле, её собственная валюта. Подорвав фальшивками доверие людей к государственной валюте, можно запросто разрушить всю банковскую систему вместе с экономикой, тем самым уничтожив страну.

Вот почему органы национальной безопасности постоянно ищут фальшивые деньги.

Если в обращение попадут фальшивки такого высокого качества, городская полиция окажется бессильна. Это будет уже вопрос уровня службы национальной безопасности или армии.

Я положил пачку на стол, чтобы позже избавиться от неё. Мне не хотелось оставлять на ней отпечатки пальцев. Затем я подошёл к телефону. Если незамедлительно сообщить властям о случившемся, возможно, я смогу рассчитывать на смягчающие обстоятельства. Нельзя терять ни минуты.

Но когда я взялся за телефон, то услышал хриплый голос. Не из трубки.

— Положи.

Я обернулся. Юноша открыл глаза и буквально буравил меня взглядом.

Я перевёл взгляд с юноши на телефонную трубку и обратно. А затем сказал:

— А что, если нет?

— Убью.

В этом слове была такая же банальность, как в залежавшихся на прилавках магазина продуктах. По крайней мере, для этого юноши. Я понял это по его взгляду и тому, что он произнес «убью» так же обыденно и заурядно, как стриг бы ногти или покупал сигареты.

— И как ты это сделаешь? — я отнял трубку от уха, но не стал класть её на место и продолжил: — В твоём теле полно дыр, ты не можешь двигаться и находишься на грани смерти. У тебя даже оружия нет. Чтобы меня убить, понадобится двести таких, как ты.

— Не понадобится, — его ледяной тон пронизывал до костей. — Я из Портовой мафии.

Этого было достаточно.

— Портовая мафия, значит, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Тогда мне остаётся только подчиниться, — и я медленно положил трубку.

— Именно, — юноша слегка улыбнулся.

Если он действительно из Портовой мафии, то мне и для того, чтобы ложку взять, придётся соблюдать осторожность. Портовая мафия — синоним тьмы и насилия: даже если я вызову полицию и выйду сухим из воды, меня настигнет возмездие, какого обычному человеку и не представить. В человеческом теле около двухсот костей — неудивительно, если его получится разорвать примерно на столько же кусочков.

Около трёх секунд я смотрел на юношу. Затем направился на кухню, оставив дверь открытой, чтобы иметь возможность наблюдать за ним оттуда.

Я принялся делать кофе: поставил металлический чайник на огонь, залил водой кипятильник. Потом всыпал в чайник молотый кофе и залил его кипятком.

— Если без полиции мы обойдёмся, то что насчёт врача? — спросил я, не сводя глаз с горячей воды. — Я смог оказать только первую помощь. Без полноценного лечения ты рано или поздно умрёшь.

— Не стоит беспокоиться, — звенящим тоном откликнулся юноша. — Ничего страшного. Я привык к ранам.

— Вот как. Тогда слушаюсь и повинуюсь, — я перемешал кофе и поставил таймер. — В любом случае, я, простой почтальон, бессилен перед монстрами Портовой мафии.

— Повиновение — это хорошо. Тогда...

Юноша закашлялся кровью.

Я подбежал и повернул его голову, чтобы он не захлебнулся.

Затем я осмотрел его рот, но не смог понять, откуда кровь. Может, из раны во рту, а может, повреждены внутренние органы. Без понятия.

— Тебе нужно в больницу. Получить нормальное лечение. Ты же так умрёшь, — сказал я.

— И хорошо, — прошептал юноша. — Просто дай мне умереть.

Мне показалось, словно повеяло сквозняком.

Я уставился на юношу, который просто смотрел в потолок. Никаких чувств, никаких эмоций не таилось в его словах, простых и бесстрастных.

Уму непостижимо. Я даже не чувствовал в нём ничего человеческого. Будь сейчас поздняя ночь, а не бодрящее раннее утро, я бы подумал, что он — призрак или галлюцинация.

Сегодня произошло нечто немыслимое. Возможно, моя жизнь начала разваливаться на части.

— Ладно, — сказал я. — Хочешь умереть — умирай. Это твоя жизнь. Я тебя останавливать не стану. Но я не хочу, чтобы ты умер прямо здесь. Никто потом не докажет, что это произошло не по моей вине. Не хочу, чтобы меня арестовали.

— Тебе что больше нравится — арест или смерть от рук мафии?

Я посмотрел на него:

— Сложный вопрос.

Я вернулся на кухню, дождался таймера и погасил огонь, на котором стоял чайник. Достал банку со сливками и спросил юношу:

— Хочешь кофе?

Нет ответа.

— Почему ты оказался здесь?

Ответа вновь не последовало.

— Что за деньги были в твоей руке?

И снова тишина.

Мне казалось, что я разговариваю с духом ветра. С героем книжки с картинками, который неожиданно явился в мой дом мирным утром... только весь в крови и при смерти.

Я разлил кофе по двум чашкам и добавил сливки. Разглядывая пар, я долго помешивал кофе. Пока не заметил, что в соседней комнате пусто. Я больше не слышал чужого дыхания. И... не ощущал присутствия смерти.

Держа в руках кофе, я выглянул из кухни.

Юноша как раз полз в сторону прихожей.

Если бы ноги его слушались, он бы просто вышел из комнаты, но, похоже, силы ещё не вернулись к нему. Так что он полз по полу, опираясь локтями, как пленный из старых кинолент про войну.

Заметив мой пристальный взгляд, юноша улыбнулся — насмешливой улыбкой побеждённого. И сказал:

— Если я умру в этом доме, то у тебя будут неприятности? Тогда я уйду, чтобы ты остался ни при чём. Мне не нужна твоя помощь. И не надо переживать. Просто стой и смотри.

С чашками в руках я переспросил:

— То есть ты настолько хочешь умереть?

— Конечно. Пребывание в Портовой мафии ничего не дало мне, — хрипло выдохнул юноша, будто душа уже покидала его. — Теперь смерть — моя единственная надежда.

И он продолжил ползти.

Я наблюдал за ним, потягивая кофе. Он передвигался медленно и тяжело. Я сделал очередной глоток. Он продолжал ползти без остановки. И даже не смотрел в мою сторону. Оставалось только одно.

— Меня бесполезно останавливать, — сказал юноша, заметив, похоже, моё движение. — Никто не может пойти против Портовой мафии. И никто в Портовой мафии не может пойти против меня. Другими словами, никто-а-а-а-а-а!!!

Юноша оказался вверх тормашками.

Я завернул его в одеяло, которое затем скрутил с обоих концов и замотал юношу покрепче, как конфету в фантик. Закинул его себе на плечо и понёс.

— Ай! Ай, ай, ай! Мои раны! Ты что творишь, болван! Жить надоело?!

— Я не хочу, чтобы меня убили. Но у меня будут неприятности, если ты умрёшь. Окажешься на улице в таком состоянии — и тебе точно крышка. Сначала поправишься, а потом уже придумывай способы умереть, но, пожалуйста, без моего участия.

Юноша попытался что-то возразить, но я просто встряхнул этого завернутого в одеяло демона.

— А-а-а-а-ай! Больно, больно! Прекрати!

— Ты успокоился?

— Нет!

Я задумался, что с ним делать, пока меня не осенило — надо привязать его к кровати.

Я опустил юношу на кровать и извлёк из одеяла. Затем принёс широкое полотенце и обмотал им скрещённые руки юноши и всё его тело. Снял декоративный шнур с двери, обвязал его ноги и привязал концы к металлической арматуре кровати. Потом взбил подушки, достал новое одеяло и открыл окно, чтобы впустить свежий воздух.

— Пока раны не затянутся, полежишь вот так, — сказал я юноше. — Хочешь чего-нибудь?

— Нос чешется, — он недовольно посмотрел на меня, пытаясь высвободить руки.

— Сочувствую, — я вернулся на кухню за кофе.

В спину мне полетели ругательства. Но район здесь малонаселённый, так что я мог не беспокоиться, что это потревожит соседей, и спокойно наслаждаться утренним кофе.

Так началась наша странная и короткая совместная жизнь с Дазаем.

Дазай был крайне странным человеком.

Своим взглядом он напоминал мне угольно-чёрного бродячего кота. И своим видом напоминал угольно-чёрного бродячего кота. И его повадки напоминали... угольно-чёрного бродячего кота. Голос его будто доносился из бескрайней бездны его души, а в тёмных глазах, кажется, жило убеждение, что солнце не взойдёт больше никогда. Он мало говорил, и отстранённость в его голосе изначально лишала всякой надежды на взаимопонимание. Никто никогда не понимал его, и никто никогда не поймёт, и он прекрасно знает об этом. Вот такой у него был голос.

Он впрямь хотел умереть. Любые ценности жизни в его глазах превращались в никчёмный и уродливый строительный мусор. Я не знаю, почему так сложилось, и, возможно, никогда не узнаю. И это он тоже понимал.

Поэтому он и стремился наружу. Это был для него единственный способ быстро унять боль и обрести «вечный покой», о котором он так мечтал. Но поскольку я помешал ему сбежать, он оказался отрезан даже от смерти.

Поэтому Дазай избрал тактику жалоб.

Жаловался он на всё подряд. На питание, на сон, на свободное время, которое нечем заполнить. Он критиковал мои медицинские познания и навыки ухода за ним так, что буквально камня на камне от них не оставил. Ничто не могло ускользнуть от его критики. В этом он был просто тираном. От его замечаний я вполне мог бы зарыдать как девятилетка.

Но на самом деле я был в порядке. Почему? Потому, что я знал, что критика Дазая — не более чем игра, которую он вёл в своих целях. Он хотел, чтобы я оказался полностью раздавлен, впал в депрессию, чтобы он мне так надоел, что я просто вышвырнул бы его за дверь. Таковы были условия его победы. Поэтому, что бы он ни говорил, я не переживал. На самом деле, думаю, он был впечатлён моей своевременной заботой. Например:

— Эй ты! Каша горячая! Я не могу её есть!

— Эй, она и правда горячая! У меня же руки связаны! Нет, но так вот... мне в рот? Горячо! Горячо!

— Ем я, ем! Не надо ещё! Не надо! Стой! Ай, в глаз! Ай! Больно!

— Слушай... А можно, ну, не два раза ходить в туалет, а три? Даже у заключённых мафии больше свободы...

— Спасибо за развлечение, но кто сейчас вообще читает книги? Ещё и одну и ту же? И без последних страниц, я даже финала не узнаю! Ты что, пытать меня решил? Это какой-то новый вид пытки?

Я не обращал на всё это внимания и бесстрастно ухаживал за ним.

Что в итоге возымело эффект — через несколько дней юноша хрипло пробормотал, прикрыв глаза:

— Нет... Так дело не пойдёт... Это же просто...

Я не очень понял, о чём он, но с тех пор Дазай стал меня слушаться.

Вскоре Дазай изменил тактику. Вместо жалоб на уход он начал предъявлять особые требования к еде, в первую очередь к ингредиентам. Он хотел, видимо, чтобы я сдался — но я терпелив и последователен. А ещё, трезво оценивая ситуацию, полагаю, что человека, побег которого я предотвратил, буквально скрутив его в бараний рог, стоит чем-то порадовать. Поэтому я решил побыть для него добрым поваром.

Сначала он заказал сашими из рыбы фугу. Это редкий ингредиент. Я обошёл в поисках рыбный рынок, но сдался, когда все продавцы обозвали меня идиотом.

Затем он захотел жареных бледных поганок без каких-либо приправ. Сказал, что это красивые белые грибы. Я поискал их в горах, но не нашёл. Жаль — казалось бы, в горах и полях их должно быть много, ведь местные их не едят. Когда я после неудачных поисков подал ему обжаренные горные травы*, которые нашёл по дороге, Дазай посмотрел на меня полным обиды взглядом, но тем не менее сказал: «Вкусно».

Последним капризом был салат из ростков картофеля. Сам картофель найти несложно, однако у меня не было времени ждать, пока он прорастёт в достаточном количестве, поэтому пришлось подать ростки на бутерброде вместо салата. Дазай съел его со странным удовольствием, но в ту ночь его сильно рвало. «Мало! Хочу ещё!» — кричал он. Похоже, это его любимое блюдо, раз он хочет есть его, несмотря на тошноту. Мои тяжкие труды принесли плоды.

Вскоре Дазай опять начал жаловаться.

— Ты так и будешь только лечить меня, что ли? — поинтересовался он, размахивая руками, которые я ему освободил. Обе его ноги по-прежнему оставались привязаны к кровати. — У меня слишком много свободного времени! Тут нет ни книг, ни телефона, ни телевизора или радио, только несколько пластинок! Я уже выучил их наизусть и могу сыграть хоть завтра. Какие-нибудь нормальные развлечения будут?

— Нет.

— Скажи честно... как ты тут вообще живёшь? — Дазай испуганно посмотрел на меня.

— Может, сыграем в карты? — я сел на стул рядом с ним. — Прошлый хозяин дома оставил эту колоду.

— Знаю, она лежала на полке, — отозвался Дазай, глядя на меня с подозрением. — Но мне не десять лет, чтобы развлекаться простой игрой в карты!

— Хм... тогда давай сыграем на что-нибудь? — предложил я, доставая карты из коробки.

Глаза Дазая блеснули, как лезвие ножа:

— Хм... А что ты можешь поставить? Не думаю, что у тебя много денег.

В самом деле, я не очень богат.

— Тогда как насчёт этого? — я достал с полки шахматную доску и расставил на ней шестнадцать белых и шестнадцать чёрных фигурок. — Это наши покерные фишки. Они будут ставками в игре. Играем в техасский холдем на двоих. Начальная ставка — одна фишка. Лимита нет. Если выиграешь все мои шестнадцать фишек, то получишь право покинуть этот дом.

— Правда? — Дазай прищурился. — Ты чересчур самоуверен. А если ты выиграешь? Мне отдать тебе свои тайные капиталы?

— Не надо ставить то, чего здесь нет. Я не могу знать, сколько у тебя денег.

— Тогда эти фальшивые...

— Не нужно, — я отодвинул пачку, которую предложил Дазай. Значит, это и правда фальшивки. — Давай с каждой проигранной фишкой ты будешь раскрывать один свой секрет.

— Секреты? — рассмеялся Дазай. — Я подумаю.

В моём предложении крылся расчёт.

Проблема в том, что Дазай, вылечившись, может вернуться, чтобы отомстить мне. И это не предотвратить. В мире нет силы, которая могла бы защитить от сурового возмездия Портовой мафии. Значит, мне нужна страховка или, по крайней мере, что-то похожее на неё.

Хоть какое-то знание о его личности, тайнах и собственности поможет в этом. Конечно, даже если я сейчас выведаю все его секреты, нет гарантии, что они окажутся правдой. Так что это всего лишь самоутешение. Ну а если мне удастся раскрыть парочку его тайн, тем приятнее.

— Ха-ха, интересно. Попытаешься вытянуть из меня все секреты? — криво усмехнулся Дазай. — Давно не видел человека, который так хотел бы обыграть меня.

— Рад, что ты хочешь сыграть, — сказал я, раздавая карты. — Готов?

— Всегда.

Две карты лежали передо мной, две — перед Дазаем, две — рубашкой вверх. Перед сдачей следующей карты Дазай сказал:

— Ты похож на честного человека. Поэтому раскрою один секрет сразу.

— Какой?

— Ты предложил эту игру потому, что я подтолкнул тебя к этой мысли, — Дазай посмотрел на меня глубоким, спокойным взглядом. — Я уже проверил, что в комнате нет ничего, кроме этих карт на полке, и других средств скоротать время не нашлось. Ставить нам особо нечего, а значит, мы рано или поздно пришли бы к выводу, что ставкой окажется моя свобода. В случае другого вывода... я лучше бы умер. Вот так мне удалось получить желаемое.

— Ладно, — я внимательно следил за выражением его лица. — Думаешь, у тебя есть шансы на победу?

— Да, — сказал Дазай с улыбкой, едва заметной во мраке. — Я никогда не проигрывал в таких играх.

Ни капли бравады или юмора — он был серьёзен.

— Вот поэтому, — добавил он, ставя одну из фигурок, — ты никогда не сможешь узнать мои секреты.

Прошло тридцать минут.

— Код запасного хранилища Портовой мафии — 7280285E, — пробормотал Дазай с уничтоженным видом, лёжа лицом вниз на столе.

— Как много у тебя секретов, — восхищённо протянул я.

— Конечно! Я глава отряда специального назначения под непосредственным контролем босса! — разоткровенничался Дазай. — Ты заставил меня раскрыть все личные данные! Как унизительно...

Мы сыграли восемнадцать раз, и все восемнадцать раз я победил. Я узнал, где он живёт, какими способностями обладают его подчинённые, как долго он работает на мафию, сколько у него денег, чем он сейчас занимается, что любит есть, где прячет сейф, и что его нынешний босс — бывший доктор без лицензии по имени Мори.

Все восемнадцать секретов Дазая были настолько необычными, что я убедился в том, что он действительно одна из ключевых фигур в Портовой мафии. Боюсь, я узнал даже слишком много. Мало кто знал, кем на самом деле является Йокогамский Дунъюэ* — главарь Портовой мафии. А среди узнавших тайну выживало ещё меньше.

Дазай лежал на столе и с чувством вздыхал. Похоже, он переоценил свои силы.

— Ты... обманул меня?

Его взгляд был липким, как грязь. Я наклонил голову:

— Обманул?

— Я понял это по ходу игры. Ты одарённый. Ты предвидел, как пойдёт игра, с помощью способности. Сначала я подумал, что на меня она не подействует, и расслабился. Но ты использовал её не на мне, а на самих картах — это всё объясняет.

— Прости. Не хотел скрывать, — сказал я, раздавая карты.

У меня есть способность предвидеть события в ближайшем обозримом будущем. Чуть более пяти, но менее шести секунд. Поэтому я действительно знал всё заранее: развитие событий игры, какую стоит сделать ставку, какая карта выпадет следующей.

В крайне редких случаях, когда мне не хватало зарплаты, я наведывался в казино в концессии*, зарабатывал немного шальных денег при помощи способности и возвращался домой.

— Конечно, это нечестно, — признал я. — Как и ты, я не привык проигрывать. Так что давай считать эту игру недействительной. Я просто хотел развлечь тебя, и только.

— Нет! — Дазай протестующе посмотрел на меня. — Не выйдет! Ведь на кону были не деньги, которые ты мог бы вернуть, а информация. Её вернуть не получится. Или что, ты попытаешься забыть всё, что я тебе рассказал?

— Есть один способ, попробую его.

— Какой? — устало спросил Дазай. — Это не смешно. Или ты не шутишь? У тебя всегда слишком серьёзное лицо.

Я кивнул:

— И не собирался шутить.

— Да-да, — фыркнул Дазай и отвернулся. — Я рассказал слишком много об организации, Мори-сан будет так ругаться...

Я немного подумал перед тем, как спросить:

— Мори-сан? Кто это?

— Ты забыл? — поразился Дазай. — В самом деле?..

Так прошло несколько дней.

Раны Дазая почти затянулись, и он был на пути к выздоровлению. Наверное, они всё ещё болели, и временами у Дазая случался жар, но ему было, похоже, всё равно. Не знаю, почему. Он, кажется, совершенно перехотел убегать, так что я снял путы и с его ног. Но дверь по-прежнему была заперта.

Стоял приятный осенний день. Палые листья шелестели на улице, будто перешёптывались о том времени, когда ещё росли на деревьях. Откуда-то доносился аромат османтуса, навевавший смутные красочные воспоминания.

Я сидел на подоконнике и грезил о прошлом в ожидании, пока закипит вода для кофе. Словом, хорошо проводил время.

— О чём думаешь? — спросил Дазай, лёжа на кровати.

— О том времени, когда я уволился с прошлой работы. Тогда цвёл османтус.

— Что это была за работа?

Я посмотрел на чайник. Он ещё не нагрелся, так что я решил, что можно и поболтать, пока вода не закипит. Наверное, был немного не в себе.

— Ничего интересного, — сказал я, подходя к Дазаю. — Грубая. Но я ушёл оттуда.

— Насколько грубая?

Я не ответил.

На некоторое время в комнате воцарилась тишина. Снаружи доносился шёпот листьев кампсиса.

— Не хочешь — не говори, — через некоторое время примирительно сказал Дазай. — Всё в порядке. Когда раны заживут, я уйду. И на этом всё кончится.

Я немного помолчал. От чайника уже поднимался лёгкий пар.

— Так и есть. Когда твои раны заживут, ты уйдёшь. И сможешь умереть там, где захочешь. Но позволь мне высказать одну догадку...

— Какую?

— Почему ты так хочешь умереть.

— И почему же?

— Потому что ты дурак.

Дазай изумлённо взглянул на меня.

В комнате вновь повисло молчание. Затем Дазай повернулся ко мне, и под его весом половицы слегка скрипнули. Где-то вдалеке гуляющая собака облаивала дерево.

— Интересно.

Сейчас глаза Дазая отличались от глаз других людей. Вообще живых существ.

Они были как раны. Открытые раны на лице, истекающие мраком.

— Довольно необычное заявление для простого почтальона. Многие говорили мне то же самое. Уж не знаю, почему, и не узнаю... поскольку они все мертвы.

Выражение лица Дазая напоминало мне о конце сточной канавы, о чёрной стене, о тупике, за которым больше ничего нет.

— Может быть. Но по моему мнению, человек, который решил умереть, не побывав там — дурак, и только. Могу тебя заверить в этом.

— Где это «там»?

— Тихое место неподалёку. Чтобы попасть туда, не нужно обладать особыми навыками, но не всем дано ощутить истинную ценность этого места.

— Звучит так таинственно, — сухо усмехнулся Дазай. — Ты придумал это, чтобы я заинтересовался загадкой?

— Зачем бы мне обсуждать с тобой стратегию против тебя?

— И правда. — Дазай отвернулся. — Ты всегда говоришь загадками.

Он склонил голову набок, посмотрел на меня, потом на дверь, и рассмеялся. Кажется, его больше развеселила ситуация, а не мои слова, и атмосфера в комнате слегка потеплела.

— Ладно. В благодарность за лечение расскажу тебе кое-что забавное. Ты считаешь, что умирать глупо — но вот вопрос. Почему в таком случае люди всегда умирают?

Я посмотрел на Дазая.

Он притих — таинственный, как древний манускрипт, ожидающий разгадки.

— Летальность жизни составляет сто процентов, — его хриплый голос звучал отстранённо, как у отшельника, прожившего тысячи лет. — Но в животном мире есть организмы, которые не умирают. Есть и организмы, у которых вовсе нет срока жизни. Смерть человека — это то, что изначально заложено в жизни, всего лишь финальный акт в сценарии бытия.

Я задумался:

— Значит, не стоит цепляться за жизнь?

— Нет. Всё ещё хуже. Несмотря на неотвратимость смерти, все рождаются с желанием не умирать. Это тоже верно на сто процентов. Желание, которое никогда не исполняется.

В его словах была пустота, как будто сам он читал этот сценарий в тысячный раз и устал от бесконечных повторений, бесконечных стенаний и клише.

— То есть само желание жить — всего лишь инструмент эволюции, удобная ей иллюзия, далёкая от истины, а мы следуем идее о том, что должны выживать, только потому, что унаследовали её от предков. Но что, если разрушить эту зловещую иллюзию?

Я посмотрел на Дазая.

У меня было несколько контраргументов. Но интуитивно я понимал, что Дазай ещё не раскрыл и одной десятитысячной своих истинных мыслей. Даже если бы я выдвинул возражение, у него уже был готов ответ, потому что он полностью продумал эту дискуссию в своей голове. И возражение на возражение к возражению у него тоже уже было готово. Мрачный разум Дазая не имел дна, словно бесконечная лестница в подземный мир.

Я бросил взгляд в сторону кухни. От чайника уже поднимался пар.

— Так вот почему ты хочешь умереть? — спросил я.

Дазай покачал головой:

— Нет. Это всего лишь игра в слова. Но есть вещи, которые словами не выразишь. А о чём невозможно говорить...

— О том следует молчать, — подхватил я за Дазаем. — Конечно. Твой внутренний мир способен понять только ты. Но это не отменяет того факта, что ты — дурак. Могу тебя в этом уверить.

Дазай согласно кивнул и, преувеличенно тяжко вздохнув, улёгся на кровать. Как учитель, уставший от шалостей проказников-учеников.

— Не собираюсь менять твоё мнение. Но всё же, что это за место, о котором ты говорил?

— Сходишь — узнаешь, — сказал я, глядя в окно. На улице было светло и тихо.

— Почему просто не рассказать?

— Не хочу. В такие моменты... нет, в таких случаях словам нельзя доверять.

— Хм... Не знаю. Любишь романы? — Дазай бросил взгляд на мою книжную полку.

— Да. Потому и попал в переплёт, — откровенно признался я.

Дазай некоторое время смотрел на меня, а потом рассмеялся — искреннее, чем обычно.

— Интересно, — сказал он. — Ты скромный. Это не так уж и плохо.

Пар от чайника на кухне рисовал разные символы в воздухе.

— На самом деле, не так уж и плохо мне в этом доме. Лучше, чем я думал.

В дверь постучали.

Мы с Дазаем переглянулись.

За дверью послышался мужской голос:

— Прошу прощения. Это полицейский из района S-гава. К нам поступило сообщение, что где-то неподалёку видели окровавленное тело молодого человека. Я хотел бы задать вам пару вопросов.

Через декоративное окошко в двери я разглядел говорившего.

Это был патрульный полицейский — воплощение силы закона нашего государства.

После встречи с Дазаем мне везло всё меньше и меньше, и вот, похоже, фортуна отвернулась от меня совсем.

— Вас беспокоит полиция! Есть кто-нибудь?

Дверь затряслась от бесцеремонных ударов кулаком. Но она была заперта на ключ.

Что делать?

Дазай, взглянув на меня, приложил указательный палец к губам в знак молчания.

Притвориться, что меня нет дома?

Я задумался так, что голова закружилась.

Ладно, допустим, сделаю вид, что меня нет. Но зачем они пришли? Арестовать меня? Я не сделал ничего плохого.

Я стал быстро соображать. Если приоткрою дверь и поздороваюсь с полицейскими... Дазая они не увидят, потому что он лежит вдалеке. Полицейские спросят об окровавленном теле, которое заметили неподалёку. Стоит ли в этом случае рассказать о Дазае, или лучше промолчать?

Если я ничего не скажу о Дазае, полиция уйдёт. Это хорошо. Но что потом? Допустим, Дазай действительно совершил преступление (а он наверняка совершил). Тогда меня обвинят в укрывательстве преступника и пособничестве. В зависимости от хода дела, меня могут осудить как сообщника. И я проведу остаток жизни в пансионе за госсчёт, с трёхразовым питанием.

А если честно сказать полиции, что Дазай здесь?

В таком случае его наверняка заберут. Весь облик Дазая вызывает огромные подозрения. Тот факт, что у него огнестрельные ранения, но он не находится в больнице, их также заинтересует. Может, он уже в розыске. Возможно, полицейские и пришли сюда, чтобы арестовать его.

Тогда есть немалая вероятность, что меня обвинят в укрывательстве преступника. Даже если я скажу, что просто лечил его, не зная, в чём его вина, — мне не поверят на слово, и Дазаю придётся постараться, чтобы убедить в этом представителей власти. Но сейчас мы не сможем договориться, да и вряд ли Дазай согласится, с учётом его характера.

Поддавшись вспыхнувшей надежде, я посмотрел на Дазая. Тот улыбался, как ребёнок, задумавший шалость — только в пятьдесят раз хитрее. Бесполезно.

Эта улыбка натолкнула меня ещё на одну неприятную мысль. Если я расскажу полицейским о Дазае и выдам его — меня настигнет возмездие Портовой мафии. И сотрёт меня, мелкого одиночку, с лица земли, как цунами — детский песочный замок.

Вывод: и впрямь лучше притвориться, что никого нет дома.

Я быстро перебрался на кровать, рядом с Дазаем. Теперь тишину нарушал только стук в дверь, похожий на собачий лай.

Я считал про себя вдохи. Десять, двадцать. На двадцать восьмом стук прекратился.

— Никого нет? — негромко спросил мужской голос.

— Может быть, — отозвался другой, помоложе.

Надеюсь, если я буду молчать, полиция уйдёт. И в моём мире снова воцарится покой.

Но этому не суждено было сбыться.

Дазай легонько хлопнул меня два раза по плечу. Лицо его было напряжено. Он указал в противоположную от двери сторону.

Я посмотрел туда — в сторону кухни, — и понял, что он имел в виду.

Из чайника шёл пар. Я поставил его на огонь, чтобы залить кофе, и, судя по всему, он вот-вот вскипит.

Да, беда. Чайник у меня со свистком, и когда внутреннее давление превышает определённый уровень, из дырочки в носике вырывается горячий пар. И свист такой громкий, что его можно услышать даже на улице.

Что бы я ни сделал, полицейские поймут, что дома кто-то есть.

Я огляделся. Похоже, ничто не поможет. До кухни примерно восемь метров. Если я пройду туда, пол подо мной заскрипит, и полиция заметит неладное.

Я снова посмотрел на Дазая. Он секунду поколебался, потом сделал серию жестов.

Он указал на кухню. Потом на меня. Затем выставил ладонь и положил на неё другую руку. Затем сплёл пальцы, оставив только указательный и средний, и сделал медленное движение вперёд. Потом приложил указательный палец к губам, ухмыльнулся и кивнул.

Я кивнул в ответ и спросил:

— Ты о чём?..

— Тише! — прошептал Дазай. — Ты не понял? Я же сказал: прокрадись на кухню на цыпочках и выключи огонь. Я не могу нормально ходить в таком состоянии.

Я кивнул:

— Чайник уже вот-вот закипит. Надо торопиться.

— Это ты так торопишься? — Дазай подозрительно посмотрел на меня. — Выглядишь совсем как обычно.

Я сделал шаг.

Дом у меня построен кое-как, поэтому светло-коричневые половицы тонкие. Одно неловкое движение — и раздастся предательский скрип. Особое внимание необходимо уделить ноге, которой я буду ступать. Я представил, что мои пальцы — мягкая, тонкая ткань. Моя способность тоже пригодилась. Я аккуратно выбирал место, куда можно было ступить, чтобы за шагом не последовал скрип.

Каждая секунда ощущалась как час. Чайник ещё не засвистел. За дверью полицейские обсуждали, что делать. За тридцать секунд я преодолел примерно половину пути до кухни. Всё шло хорошо.

К слову, есть такое выражение: принимать желаемое за действительное. Мне кажется, я прекрасно подошёл бы в качестве иллюстрации для этой словарной статьи.

«Принимать желаемое за действительное. Фразеологизм. Состояние, в котором находится Ода Сакуноскэ».

Я увидел будущее, в котором свистит чайник.

Высоким, даже жизнерадостным свистом. Другими словами, через каких-то пять секунд меня ждёт смертный приговор. Просто дух захватывает.

Мне захотелось вскочить и прямо сейчас добраться до чайника, но я сдержался.

Нужно поднакопить сил. Сил на, так сказать, аккуратную дерзость.

Я упёрся в пол пальцами обеих рук, принял горизонтальное положение и заскользил на четвереньках, как беззвучно плывущая по воде в разгар лета водомерка.

Дазай за моей спиной тихо рассмеялся, словно его развеселили мои действия.

Он прав. Если бы кто-нибудь запечатлел мои движения на фотографии и передал их в местную газету, я в тот же день переехал бы как можно дальше. Лицо парит над полом, взгляд устремлён вперёд, туловище движется вслед. Руки и ноги, как самостоятельные существа, разбегаются по полу в разные стороны.

Секунда, вторая. Мой постыдный марш постепенно приносил плоды. Вскоре я почти добрался до чайника, и у меня осталось достаточно времени, чтобы прокукарекать, до того, как я поверну ручку плиты.

Но мои ожидания снова оказались обмануты. Я забыл, что нахожусь не один в этом доме.

Дазай. Он оказался самым непредсказуемым человеком из всех, кого я когда-либо встречал. Если бы мы, допустим, бежали с ним парой на трёх ногах, то в определённый момент он внезапно помчался бы в другом направлении. Или, если бы мы отчаянно карабкались на скалу не на жизнь, а на смерть, он вдруг заявил бы, что хочет упасть с неё и умереть. О, он был далёк от логики этого мира. Он любил ставить других в тупик.

Дазай вдруг встал:

— А застрелит ли меня полицейский, если я сейчас выбегу из дома с пистолетом в руке?

Я невольно оглянулся. Наверное, вид у меня был глупейший. Сколько ещё неловких моментов придётся пережить за сегодняшний день?

— В доме нет оружия, — сказал я.

— Нет? А как насчёт кухонного ножа?

И Дазай кинулся вперёд. Прямо мимо меня, стоящего на четвереньках.

Те двое за дверью явно слышали весь наш комедийный диалог в стиле «мандзай»*.

— Эй, там кто-то есть! — раздался крик. — Открывай!

Но я был слишком занят, чтобы уследить за всем.

Дазай помчался на кухню. Если он ухитрится достать нож, вся ситуация перевернётся с ног на голову. Надо остановить его. Мне захотелось плакать и просить о помощи, но никто, кроме меня самого, не смог бы сейчас помочь.

Резко выпрямив руки и ноги, я бросился на Дазая, который был прямо передо мной, и схватил его за ноги. Он рухнул с красивым полуоборотом, его широко распахнутые глаза и рот образовали почти идеальные круги. Я схватил его за шею, развернул и применил удушающий, сдавив сонную артерию внутренней стороной локтя. Тело бешено бьющегося Дазая пришлось сжать ногами.

Мы с Дазаем боремся на полу.

Полицейские орут у входной двери.

Чайник наконец закипает и начинает громко свистеть.

Я уже сам не понимал, что делаю.

Дазай резко дёрнул ногами. Оказалось, это был точный удар по раковине. Предметы на ней затряслись. Ещё один удар. Я услышал, как что-то сместилось надо мной самым роковым образом, но поскольку намертво прилип к полу — не мог понять, что.

В тот момент, когда стало ясно, что эти удары и пинки Дазая имели какую-то цель, я увидел будущее. И лучше бы я его не видел.

Кухонный нож, который хотел достать Дазай, упал, не выдержав тряски. Я не мог его остановить, потому что пришлось бы разжать руки, удерживавшие Дазая.

Я предсказал траекторию падения ножа с помощью своей способности и плавно уклонился от него. Нож вертикально вонзился в половицу с резким свистом. Крайне резким. Чтоб я ещё хоть раз его заточил!

— Прекрати, — выдохнул я. — Я не собираюсь тебя убивать. Не бойся. Это не больно.

Я и сам не понимал, что несу.

— Лжёшь! Мори-сан говорил то же самое, когда ставил мне уколы!

Дазай только сильнее разъярился. То есть, кроме меня, с ним ещё кто-то мучился? И кто такой Мори-сан?

Дазай снова пнул раковину. Раздался ещё более неприятный звук — это съехал к краю чайник.

Такого я не ожидал.

Ещё никогда в своей жизни я не сталкивался с чем-то подобным. Над головой чайник, сбоку от головы — нож, в доме — фальшивые деньги, на пороге дома — полиция. Петля на шее моего нового знакомого затягивается всё туже. Если чайник упадёт, вода выльется. Эффект поражения от кипятка с ножом не сравнить. При ожогах смерть наступает при поражении определенного процента кожи вне зависимости от того, где они будут.

У входа полицейские пытались выбить дверь ногами. Вероятно, они услышали звуки борьбы в помещении. Дазай нервно захихикал и потерял сознание у меня в руках. Чайник готов был вот-вот свалиться.

Я дотянулся до кухонного ножа и метнул его.

Он взлетел по диагонали и зацепился за ручку падающего чайника. Нож попал прямо в деревянную ножку раковины, и чайник повис на нём, покачиваясь. Из носика выплеснулись несколько капель закипевшей воды и попали мне на ладонь. Горячо.

Ворвались полицейские.

Похоже, они, как и я, тоже не были готовы к происходящему. Они застыли с удивлённым видом — и это вполне объяснимо. В доме мужчина на полу душит раненого. Тот в обмороке с улыбкой на лице. И вдобавок — на кухонном ноже, воткнутом в раковину, болтается чайник.

Тишина.

Полицейские смотрели на нас сверху вниз, будто вообще не знали, что сказать. Я не ожидал, что мой первый арест произойдёт в таких обстоятельствах. Может, поэтому с моих уст сорвалось совершенно дурацкое:

— Снимите обувь.

Полицейские переглянулись. Один постарше, другой помоложе. Оба в форме и фуражках по предписанию.

— Конечно, — тот, что постарше, двусмысленно кивнул. — Сегодня нам предстоит странная работа.

— Понимаю, — откликнулся я.

А потом случилось то, что можно считать венцом сегодняшней череды неприятностей.

Я сказал, что понимаю полицейских — но оказался неправ. Я ничего не понимал. Ни того, какая работа им предстоит, ни того, что произошло дальше.

Оба полицейских вытащили и натянули спрятанные противогазы.

А потом они бросили что-то на пол. Я разглядел...

Газовые гранаты.

Окончательно всё понял я только тогда, когда вокруг растёкся белый усыпляющий газ. Полицейские не стали бы распылять газ, чтобы допросить подозреваемого в нарушении общественного порядка. Значит, это не полицейские.

Я увидел будущее, но было слишком поздно.

Я вскочил. Мог бы броситься на них, раскидать и убежать, но не сделал этого — потому что увидел, как полицейский достаёт пистолет и направляет на Дазая. Сопротивление бесполезно. Даже сквозь газ я видел, что они готовы убивать.

Я поднял руки.

В моём угасающем сознании промелькнула мысль: всё-таки тем утром, когда я увидел бессознательного Дазая на лестнице, я должен был столкнуть его. Но сожаления — неотъемлемая часть моей жизни. Одним больше, одним меньше — разница небольшая.

И я потерял сознание.

* * *

Бессмысленные картины проплывали в моём сознании.

Кофейня. Голубой дождь, рисующий узор из капель на стекле. Роман, в котором два тома из трёх. Сожаление. Кровь на стене.

— В этом мире нет прощения.

Голос из моего детства. Мой голос.

Это точно. Никто меня не простит. И я себя тоже никогда не прощу.

Последний том.

— Писать роман — значит, писать о людях.

Усатый мужчина. В его голосе слышится искренность. Или мне просто хочется в это верить? Я стараюсь найти ответ на этот вопрос, но путь долог.

В комнату с видом на море, за письменный стол...

Очнувшись, я не сразу понял, где нахожусь.

Передо мной стена. Голая бетонная стена. На ней только тёмные, сырые, мрачные разводы от воды. Больше ничего не видно. Я огляделся, насколько мог, но увидел лишь стену. Кроме того, я оказался обездвижен.

Потому что был привязан ремнями к стулу.

— Прежде чем начать, хочу тебе кое-что сказать, — произнес голос позади меня. Знакомый голос. — Я не из тех, кто любит насилие.

Я вспомнил, чей это голос. Полицейского постарше, который пришёл ко мне домой.

— Мне не нравится ни причинять кому-то боль, ни когда боль причиняют мне. Так что считай дальнейшее просто рабочим процессом.

Свист — и мою спину пронзила такая сильная боль, будто лопнула кожа и затрещали кости.

Меня ударили по спине чем-то твёрдым. Резиновая дубинка, приклад или дубинка из кожи?

Тем не менее, я по-прежнему не видел нападавшего. Была только боль, пронзающая нервы и проникающая в мозг.

— Сработало? — произнёс тот же голос. Мягкий и вкрадчивый, будто разговаривал с ребёнком. — Мы начали с простого. Я знаю, сколько боли может вытерпеть человек и как сделать её невыносимой. Десятилетиями занимался этим.

— Но вы знаете не всё, — сказал я.

Голос на секунду стих. Затем напряжённо переспросил:

— Что?

— Вы не знаете, как пытать людей, — сказал я. — Прежде, чем причинять боль, стоит сначала задать интересующий вопрос. Иначе вы просто утомите друг друга.

Кажется, он хмыкнул.

Затем снова ударил меня, на этот раз ближе к шее. Боль пронзила всё тело, сильнее, чем раньше — будто, начиная с шеи, вспыхнул каждый нерв в моём теле.

— Так и есть, молодой человек. Но это не просто формальный допрос, — сказал голос. — Бывают моменты, когда всё должно быть точно как по учебнику, — и моменты, когда следует от него отступить. Я хорошо это знаю. И это только подготовка, чтобы тебе было проще говорить. Так что успокойся.

— Я спокоен, — отозвался я, глядя в стену. — Давайте к делу. Что касается фальшивых денег, то я ничего о них не знаю.

Поддельные купюры — вот источник моих бед. Огромная бомба, которую заложил Дазай, вестник катастрофы.

Не удивительно, что фальшивки такой точности могут привлечь внимание спецслужб, в том числе из других стран.

Но реакция полицейского не оправдала моих ожиданий:

— Фальшивые деньги?

Его недоумение будто повисло в воздухе, прежде чем растаять и исчезнуть.

Видимо, я сбил его с толку.

— Вы не знаете о фальшивках? — переспросил я. — Разве вас интересуют не они и Дазай?

— Дазай — это твой дружок? Кто он такой?

«Портовая мафия», — чуть было не ответил я, но вовремя спохватился. Если они не интересуются фальшивыми деньгами, то не стоит рассказывать, кто такой Дазай.

— Кажется, возникло недоразумение, но мы исправим это. Нас интересуешь ты.

— Что?

— Где картина? — спросил полицейским жёстким командным тоном. 

Я спокойно обдумал вопрос и ответил:

— Что за картина?

— Ты знаешь, о чём я.

Его голос был полон торжества и напора — словно он собирался столкнуть меня с обрыва.

— Вы давным-давно украли картину из дома, куда я заходил по работе. И мы её ищем.

— Не понимаю, о чём вы, — сказал я. — Вы приняли меня за кого-то другого.

Но не успел я договорить, как снова обрушился удар. Теперь на плечо. Тело от шеи до кончиков пальцев онемело, как будто кто-то перерезал кровеносные сосуды.

— Я не ошибся. Мы не совершаем таких промахов, — терпеливо пояснил мужской голос. Он каким-то образом сумел обуздать эмоции. — Раньше ты был членом преступной группировки, которая получала деньги за убийства. Не знаю, кем ты там был, может, простым казначеем или связным. Ведь сейчас ты обычный почтальон. Но организация была могущественна сама по себе, почти легендарна. Само её название было синонимом страха, пока семь лет назад она не распалась и не исчезла. Мы изучили все улики, но из её состава удалось выявить только тебя. Остальные исчезли, словно вовсе не существовали с самого начала.

— Не хочу это обсуждать, — сказал я.

— Скоро сам всё расскажешь, молодой человек. Очень скоро. Вне зависимости от того, хочешь или нет. — Я услышал, как он поигрывает дубинкой. — Эта картина стоит пятьсот миллионов. А если всё пойдет как надо, можно заработать и миллиард. Если хочешь, можем и тебя взять в долю. Ты сам её всё равно не сбудешь.

— Вы неправы, — тихо сказал я. — Я знаю, что это за организация. И действительно в ней состоял. Но я ничего не знаю о картине. Ничего.

— Может, другие участники спрятали картину без твоего ведома?

— Очень может быть.

Мужчина вздохнул. Его голос будто постарел лет на пять:

— Вот так каждый раз. Мы, как голодные бродячие псы, идём на запах добычи, уткнувшись в землю носами. Но когда добираемся — добычу уже перевезли на грузовике в другое место. И мы опять бредём по сухой пустыне, теперь уже вслед за грузовиком. Снова и снова.

— Мне жаль, — сказал я.

На самом деле это было наполовину правдой. В конце концов, они похитили Дазая. Только потому, что он оказался случайно рядом со мной. А Дазай не тот человек, с которым можно обращаться, как с бонусом к заказанным по почте товарам. О нет. Он — член Портовой мафии и, насколько я понимаю, важная шишка там. Теперь, когда его похитили, уже поздно. Даже если его отмоют, переоденут в новую и свежую одежду и скромно вернут с извинениями, распростёршись ниц, Портовая мафия этого не простит. Они сравняют с землёй виновных, как бы те ни умоляли о прощении.

Итак, похитителям скоро конец. Осталось понять, относится ли это ко мне и Дазаю.

Я не мог говорить о Портовой мафии. Единственное, чего я не мог. Если они узнают, что Дазай — член Портовой мафии, то струсят. Будут проклинать собственную глупость и попытаются прикрыть её ещё большей глупостью. Другими словами, закатают нас с Дазаем в бетон и попытаются сбежать на противоположный край земли, пока их не обнаружили. Иного выхода нет.

Так что придётся говорить о Дазае как о «таинственном друге».

— Итак, я подробно ответил на все твои вопросы, — холодно сказал мужчина. — Теперь твоя очередь красиво щебетать. Если понадобится помощь с этим, то я в лепёшку расшибусь ради тебя, — радостно добавил он.

Дубинка огрела меня по руке. Кажется, в лепёшку расшибут всё-таки меня.

— А если не скажу? — уточнил я.

— Пожалеешь. Как преступник, на которого выписан ордер, сожалеет, что не явился вовремя с повинной.

Я попытался что-то сказать, но тут у полицейского ожила рация.

— Что? — взял он рацию. Я не мог расслышать, о чём шла речь, но в тоне говорившего ощущалась настойчивость. — Да, понимаю. Скоро буду. Наденьте наручники.

Он выключил рацию. Послышались шаги. Потом он остановился и сказал издалека:

— Дам тебе время подумать. Помощи не жди — это бункер, который построили во время войны. У тебя есть выбор: либо разбогатеть, либо стать трупом, который обглодают крысы. Надеюсь, ты примешь правильное и разумное решение. И сделаешь всем хорошо.

* * *

Закованный в наручники, я успел раз пятьдесят внимательно изучить форму ногтей на руках до возвращения в камеру Дазая.

— Давно не виделись, — сказал он, одарив меня неопределённой улыбкой, словно похищение никак не повлияло на него.

Я посмотрел на Дазая:

— Тебя не пытали?

— Пытали? А, так это была пытка?

Дазай туманно улыбнулся:

— Меня окружили и схватили двое, но они не дошли до пыток. Я поговорил с ними, и они в слезах стали избивать друг друга, повторяя, что не хотят умирать, пока их не оттащили.

— А что ты им сказал?

— Я могу ответить, но ты правда хочешь знать? — улыбающийся Дазай напоминал морское чудовище из бездны.

Я подумал и ответил:

— Да нет.

Мы находились в камере для временного содержания заключённых.

Изначально это была простая спальня в бункере, предназначенная для защиты от авианалётов. Комната размером с номер в отеле, к полу прикреплён ржавый каркас кровати. Роль входа играла стальная дверь со следами сварки, а к дверной ручке была приварена толстая цепь для швартовки судов, на которой висел огромный замок.

Чёрные провода на крючках, прикреплённых к стене, вели к электрическому аккумулятору в глубине комнаты — единственному источнику света. Воздух без вентиляции был затхлый.

— Как ты думаешь, кто это такие?

— Преступная организация, — спокойно ответил Дазай, бряцая наручниками. — Не из крупных игроков вроде Портовой мафии, а мелкая компашка, которая рассыплется от первого же поражения. Но предыстория у неё интересная. Ты что-нибудь слышал о «48»?

Немного подумав, я покачал головой.

— Я тоже встретился с ними впервые. Их было куда труднее обнаружить, чем любую другую преступную организацию. Можно сказать, почти невозможно. Случись даже великая чистка, которая превратила бы Йокогаму в чистый рай, «48» выжили бы и продолжили совершать преступления. Потому что они — организация, полностью состоящая из бывших сотрудников полиции.

Я нахмурился.

— Полицейские местных отделений. Члены спецназа, позорно изгнанные из отряда. Коррумпированные полицейские, вышедшие на свободу после отбывания срока. Сыщики тайной полиции, дискредитировавшие себя. Это маленькая, но надёжная организация-лабиринт, созданная полицейскими чиновниками, которые по разным причинам лишились своих должностей и теперь по-другому используют навыки, связи и знания с прежней работы. Есть разные теории о происхождении названия «48», но самая убедительная заключается в том, что срок передачи уголовного дела в прокуратуру после полицейского ареста составляет сорок восемь часов.

— Другими словами, к нам пришли полицейские фальшивые, но в то же время настоящие, — сделал я вывод. — Но как ты понял?

— А ты не понял? Их жесты просто кричат о том, кто они такие. Да каждая реплика у них нашпигована терминами из полицейского прошлого.

Я поразмыслил, вспоминая.

Если так подумать, человек, который пытал меня, перед тем, как уйти, произнёс: «Как преступник, на которого выписали ордер, сожалеет, что не явился вовремя с повинной». В данном случае «явиться с повинной» — это полицейский жаргон, который обозначает «добровольное признание». Наверное, он использовал такое же выражение, как в общении с товарищами.

— В чём они хороши — так это в запугивании своими связями, продаже конфискованных товаров и сливе внутренней полицейской информации. Они — падшие герои. Хотя масштаб их деятельности невелик, нельзя их недооценивать — там много по-настоящему подготовленных людей. В Йокогаме хватает преступных организаций, но именно «48» не нравятся как полиции, так и преступникам.

— Ты много знаешь.

— Не особо. Я не знаю, чего они хотят, — возразил Дазай, прислонившись к стене. — Они сказали, что ищут некую картину. У тебя есть какие-нибудь идеи?

Глядя в глаза Дазая, я ответил:

— Ни одной.

Дазай смотрел на меня. Его взгляд напоминал бездонное ночное море. Тёмное, тихое, жестокое, которое никогда не отпустит случайную жертву.

Я чувствовал, как эти глаза пристально наблюдают за моим лицом, изучая в нём каждую клеточку.

Невесть сколько длилось молчание, пока Дазай внезапно не спросил серьёзно:

— У тебя ведь есть предположения?

Я окинул блуждающим взглядом пейзажи своего прошлого, которых на самом деле не было здесь. Захотелось курить.

— Да.

— Почему не сказал?

— Потому что это неважно, — ответил я, садясь рядом с Дазаем. — Что бы они ни говорили — картины больше ни у кого нет. Она там, где её никто не сможет достать. По крайней мере, пока я жив.

— Почему?

— Потому что я так решил.

Дазай хотел что-то сказать, но промолчал. Затем перевёл взгляд в другую сторону, словно в поисках ответа.

— Ясно, — сказал он. — Тогда на этом и закроем тему. Поговорим о будущем.

Меня удивило, что Дазай так легко свернул разговор о картине. Если бы он выведал у меня, где она находится, то мог бы запросто уйти отсюда целым и невредимым. Но взгляд Дазая был спокойным, и в нём отражалось мягкое безразличие, свойственное людям, которые уже приняли решение. И я не понимал, почему.

— Итак. Что мы будем делать?

— Бежать из заключения, — сказал я. — Нам незачем здесь оставаться.

— Хорошая идея, — кивнул Дазай, поднимая руки. — Но как?

И его, и мои руки были закованы в наручники. Не игрушечные, не имитацию — настоящие полицейские наручники. И дверь в камеру закрыта. Я видел, как человек, который привёл Дазая, запер её, так что сомнений быть не могло.

— Я знаю, как мы могли бы сбежать, — сказал я. — Но это невозможно. И я знаю, почему.

— Почему?

— Ты же не хочешь бежать, правда?

Дазай загадочно посмотрел на меня:

— А ты собирался меня спасать?

— Думал об этом, но ты же не согласишься. У тебя ведь нет причин сбегать вместе со мной?

Дазай огляделся:

— И правда, я же могу покончить с собой прямо здесь! Так что не волнуйся, выбирайся сам.

— Я вытащу тебя отсюда, даже если придётся за шею на верёвке волочь.

Дазай уставился на меня пустым взглядом:

— Ты... ты всерьёз намерен меня заставить?

— Если я что-то решил — я сделаю это... — сказал я, пытаясь понять, что происходит за дверью. Кажется, там никого не было.

— Ты этого хочешь? Почему?

— Они меня раздражают, — категорически заявил я.

Дазай снова удивился:

— «48»? Почему? Потому что они бывшие полицейские? Или потому, что они ищут картину?

— Именно, — лаконично ответил я, завершая эту тему. — Если попрошу тебя, Дазай — ты пойдёшь со мной?

— Кто знает. Я не из тех, кто так просто выполняет чужие просьбы. Никто не в силах заставить меня что-то сделать. Что ты можешь предложить мне?

Честно говоря, я был удивлён:

— Думаешь, я могу дать тебе то, что ты хочешь?

— Не знаю, — улыбнулся Дазай, будто сдаваясь. — Правда, не знаю. Я не встречал раньше таких, как ты. Поэтому спрашиваю.

Я задумался.

Нетрудно догадаться, чего хочет Дазай. Но я не мог предложить ему это.

Однако...

«Единственное, на что я надеюсь — это на смерть».

«Почему люди всегда умирают?»

— Дазай, — сказал я. — Когда мы выберемся, я отведу тебя туда. Сразу же. Это не так уж и далеко.

Глаза Дазая округлились:

— «Туда» — то есть в то место? Глупо умереть, не побывав там?

— Верно.

Дазай растерянно моргнул, глядя на меня. Я твёрдо смотрел в его глаза.

Не знаю, почему, но его взгляд напомнил мне о том, что было давным-давно... Ещё когда я был ребёнком.

— Дазай, ты прав. В самом желании умереть нет ничего хорошего или плохого. На самом деле в мире нет ничего важного — ценность всех вещей определяем мы сами. Жизнь, смерть вообще не имеют цены. И место, куда мы отправимся, вряд ли оправдает твои ожидания. Возможно, всё, что ты найдёшь там — лишь камни и обрывки бумаг.

Дазай смотрел на меня пустым взглядом, словно не мог поверить в то, что слышит.

Я посмотрел на свою ладонь, а потом сжал пальцы. Потёр руку, будто пытаясь выиграть время, и наконец высказал последнее, что хотел:

— Но что, если это не так?

Воцарилась тишина.

До сих пор я никогда не пытался достучаться до чьего-либо сердца. И не чувствую, что преуспел. Но, как ни странно, я не жалею. Даже если бы я не сделал этого сейчас — полагаю, рано или поздно я всё равно сказал бы всё это Дазаю.

Но Дазай, не зная об этом, просто вздохнул и, зазвенев цепями, заложил руки за голову, глядя вдаль, словно размышлял. Потом посмотрел на меня с выражением лица «меня схватил человек, который болтает всякую ерунду»:

— Тайное место, да? Если оно тебе так нравится, то я как-то не хочу туда идти.

Мои брови поднялись:

— Это нечестно.

— Нет. Нечестен только ты! А я-то!.. Я надеялся!..

Я почесал затылок.

— Тогда сделаем так. Если умрёшь здесь, я поставлю тебе могильный памятник и напишу на нём: «Здесь лежит Дазай, который ни разу не обыграл Оду Сакуноскэ в покер».

Дазай, застигнутый врасплох, уставился на меня с открытым ртом:

— Ну уж нет! Что ж, ладно, убираемся отсюда.

Он встал, поднял руки и щёлкнул пальцами.

Надёжно застёгнутые наручники разомкнулись и упали как по мановению волшебной палочки.

— Ты раскрыл их с самого начала, не так ли?

— Здесь валялась проволока, так что это было проще простого.

— А с замком на двери можешь что-то сделать?

— Конечно, — хмуро сказал Дазай. Потом посмотрел на меня со странным выражением лица. — То есть, когда ты говорил, что знаешь способ, как выбраться из заключения — ты имел в виду меня?

Я пожал плечами:

— В первые несколько дней, когда я заботился о тебе, ты тайно снял замки с цепей, которыми я приковал твои ноги. Но сделал всё, чтобы это скрыть.

— А, так я спалился? Какая досада! — Дазай поджал губы.

Он схватил мои наручники, вставил проволоку в замочную скважину и повернул её. Раздался сухой металлический щелчок внутреннего механизма.

Наручники упали мне под ноги.

— Сколько времени мы провели здесь? Я хочу кое-куда сходить, — улыбнулся Дазай, потирая запястья. — Даже если там ничего нет, я думаю, это тоже прекрасно... Пойдём, подышим свежим воздухом.

* * *

Подземный бункер оказался длинным и замысловатым, словно внутренности какого-то неизвестного подземного существа.

Мы с Дазаем шли на ощупь вдоль влажной стены. Тусклый свет был нашим единственным ориентиром. Иногда рядом с рукой пробегали чёрные жуки. Я слышал звук падающих капель.

В коридоре дул слабый ветерок, холодный и сырой, как чьё-то печальное дыхание. Мы с Дазаем двигались навстречу этому ветерку.

— Даже если мы выберемся отсюда, — сказал Дазай, следуя за мной, — они всё равно не откажутся от мысли завладеть картиной. Нужно принять меры — если только ты не собираешься переезжать каждую неделю. Что думаешь?

— Ничего. И переезжать не надо, — ответил я, шагая вперёд. — На меня в прошлом не раз нападали, как-то справлялся. Буду жить, пока не умру.

— Очень мудрая философия у тебя, — вздохнул Дазай.

Я понимал, что он хотел сказать. И всё же мне казалось, что раз прошлое пришло за мной, то я должен позволить ему делать всё, что хочется. Не знаю, как назвать это расплывчатое ощущение — чувством вины или желанием искупления.

Однако сейчас в деле оказались замешаны другие люди, так что нельзя просто сидеть и наблюдать. Как сказал Дазай, возможно, пришло время подумать о каких-то мерах.

— Дазай, что бы ты сделал на моём месте?

Я оглянулся. Но Дазай был не там, где я ожидал его увидеть.

Он оказался далеко позади — присел на корточки, держась рукой за стену коридора.

— Прости... Иди вперёд, — выдохнул он. — Я передохну, а потом догоню.

Он был бледен. Кончики пальцев дрожали.

Я подбежал к нему и подхватил под бок, поддерживая. Тело Дазая было холодным, как лёд.

— Что с тобой?

— Когда меня похитили... я потерял сознание и, может...

Я опустил Дазая на пол, наклонился, чтобы проверить его состояние.

И увидел будущее. Вспышка. Свист воздуха.

Грудная клетка Дазая раскрылась рёбрами наружу, и огромный кровавый цветок расцвёл на его груди.

Он умрёт.

Выстрел.

Я схватил Дазая за шею и дёрнул. Он упал вперёд, пуля пролетела сквозь пространство, где он находился ещё мгновение назад, и врезалась в стену.

Я выволок Дазая из коридора, и мы спрятались за бетонной колонной. В жизни случаются разные неприятности. Например, можно оказаться мишенью для вооруженного врага в закрытом подземном коридоре. И вот я именно в такой ситуации, безоружный, с раненым, который не может пошевелиться.

— Я недооценил вас, ребята.

С противоположной стороны коридора, по которому мы только что шли, донёсся знакомый голос пожилого бывшего полицейского. В его движениях была величавая медлительность человека, привыкшего заставлять других ждать. Многие пожилые полицейские обладают такой силой.

— Пока твой друг был без сознания, я нанёс ему яд, который действует через кожу. Вскоре его руки и ноги онемеют, и он не сможет даже в затылке почесать.

У пожилого полицейского в руках был стандартный полицейский пистолет — револьвер двойного действия на пять патронов.

Поигрывая оружием, но пока не прицеливаясь, он произнёс:

— Руки вверх и иди сюда. Или умрёшь, защищая своего друга. Выбирай.

Я огляделся.

Мы оказались в большой кладовой. Изначально это было обширное помещение для хранения воды и продовольствия на случай эвакуации, но сейчас оно пустовало. Через равные промежутки стояли, как огромные, бесчеловечные солдаты, колонны, какие вряд ли мог бы обхватить один человек. Всего вдоль стен находилось четыре выхода, коридоры за ними были погружены во мрак.

Вряд ли здесь что-то может пригодиться. Я не видел ни одного относительно безопасного способа сбежать.

— Вам так нужны деньги? — спросил я, невзначай сдвинувшись, чтобы заслонить Дазая.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Деньги, деньги, деньги... Все слишком жаждут денег! Но мы не думаем, что деньги важнее, чем жизнь. Ты ведь тоже так не думаешь? Поэтому не трать свою жизнь впустую и скажи, где находится картина. Заплатить за неё жизнью было бы очень глупо для шестёрки распавшейся организации.

И один за другим, словно в аккомпанемент этим словам, стали появляться вооружённые люди. Четыре, восемь, двенадцать... В костюмах, в форме службы безопасности, в городском камуфляже — все разные, но все, как один, с усталыми, суровыми лицами.

Оружие — автоматические пистолеты, винтовки и дробовики. Нам с ними не справиться. Кроме того, Дазай ещё и ранен. Вероятно, нас похитили вместе именно поэтому. Он — заложник.

Пожилой полицейский на фоне своих бойцов холодно и тонко улыбнулся:

— Думаю, ты уже слышал, что мы все — бывшие полицейские. Каждый полицейский в этой стране великолепен. Однако не каждый получал достойное вознаграждение за своё великолепие. Они жили на низкую зарплату, которая совсем не соответствовала опасности работы, и государство смотрело на это сквозь пальцы. Но мы не хотим быть как те граждане, которые только жалуются на прессу и политиков, ведя себя как свиньи. Поэтому мы сами берём причитающееся нам. Таким образом, твоя картина — благословенный вклад для поддержания порядка в государстве. Разве это не честь?

Бывший полицейский раскинул руки, словно опьянённый собственной речью. Как будто он единственный пророк, чью миссию поручил ему сам Бог.

Не знаю, почему, но эти слова и его выражения вызвали у меня острую неприязнь. До сих пор мне было всё равно, пусть он меня похитил, бил или пытал. Такие сильные эмоции — редкость для меня. Но какая разница, что я чувствую — это не изменит мир.

— Эх, — я услышал вздох и оглянулся. Вздыхал Дазай. — Я устал от разглагольствований этого мелкотравчатого болвана. Давай выбираться отсюда. Я хочу пить.

В глазах пожилого мужчины вспыхнул опасный огонёк:

— Похоже, ты не понимаешь, во что ввязался.

Теперь всё оружие нацелилось на Дазая.

— Ода Сакуноскэ. Если не хочешь, чтобы его убили, сдавайся прямо сейчас. Нам с тобой предстоит долгий разговор.

Я посмотрел на него, потом на Дазая.

— Если я сдамся, вы отпустите моего друга?

Полицейский подумал и кивнул:

— Ладно, он не представляет для нас ценности. Всё, что нам нужно — это твои мозги и твой рот.

Я посмотрел на лица окружающих и почесал пальцами за ушами. Без особого смысла. Потом поднял руки:

— Понял, я сдаюсь.

Пожилой мужчина ухмыльнулся, будто сдерживая радость.

Другой бывший полицейский выступил вперёд и нацепил на меня наручники.

— На этот раз затяни потуже. Чтобы не сбежал.

Я оглянулся на Дазая. Он ответил недовольным взглядом, но ничего не сказал.

— Что ж, Ода Сакуноскэ, иди сюда. Сделать тебе коктейль? Разговор обещает быть долгим.

Пожилой мужчина взялся за цепь наручников и подтянул меня к себе. Затем бросил взгляд на Дазая и велел подчинённым:

— Разберитесь с бинтованным.

— Но вы не это обещали, — сказал я.

— Обещали? — мужчина насмешливо приподнял бровь. — О, я нарушил своё слово. А ты? Мы — стражи порядка. Хочешь сказать, ты никогда не нарушал закон?

Я вспомнил своё прошлое и кивнул:

— Ясно.

— Не время для уговоров, — отстранённо произнёс Дазай.

— Пожалуй, — сказал я. — Я тоже, Дазай. В горле совсем пересохло. Давай выбираться.

— И как же вы выберетесь? — к моей голове приставили пистолет. — Нас больше, ты безоружен, с раненым заложником на руках. Ты всего лишь мелкая сошка, которая возгордилась тем, что когда-то давно была частью преступной организации.

— Ха-ха-ха. Мелкая сошка, возгордившаяся тем, что была частью преступной организации? — раздался какой-то лишённый глубины смех. Я посмотрел на Дазая. — Нехорошо на зеркало пенять.

Теперь все взгляды обратились к Дазаю. Но ему, кажется, было всё равно — оглянувшись по сторонам, он продолжил:

— Знаете, почему я вообще стремился рухнуть именно у его дома? Потому что до меня доходили кое-какие слухи. В районе вокруг этого дома не бывает ни одного преступника. Ни шпаны, ни дилеров, ни мафии. По какой-то причине все обходят стороной этот дом, там стоит полный штиль. Как будто все негодяи боятся чего-то... или кого-то.

— А? Ты о чём?..

— Кажется, эти ребята не планируют отпускать нас живыми. Что ж... тогда прощайте.

Одновременно с этими словами Дазай откинулся назад, как рекламный щит, потерявший опору. И с таким же стуком упал на спину, распластавшись по полу.

Удивлённые взгляды всех присутствующих скрестились на нём.

Он лежал ничком. Другими словами — в позе с минимальной вероятностью попадания шальной пули.

Это сигнал.

Я схватил за руку человека, который держал меня за наручники, и дёрнул, заставив потерять равновесие.

В тот же момент я подпрыгнул и поймал его голову в удушающий захват между ног. Но на этом не закончил и, перехватив руками и ногами, отправил его в жуткое свободное падение. Пожилой полицейский, слабо трепыхнувшись, впечатался в бетонный пол, ударившись головой, и затих.

— А?..

Окружающие нас бывшие полицейские потеряли дар речи при виде случившегося, не понимая, как это возможно.

Но в этом мире не принято вежливо ждать от людей понимания. Сгруппировавшись перед падением, я покатился по полу. И в руках моих, вытянутых почти параллельно полу, уже находился пистолет.

— Убить его! — заорал кто-то.

Я рванулся, как дикий зверь.

По два выстрела в сторону врагов в глубине комнаты — всего четыре. По две пули на каждого, попадающие точно в левую и правую руку. Инерция опрокидывает моих противников на землю.

Не глядя, как они падают, я бросился к следующему, в пиджаке, который нацелил дуло на меня.

Я схватил его за грудки и вздёрнул вверх. Его выстрел ушёл в потолок, а мой — попал ему в руку; не удержав равновесия, он упал, пистолет выскользнул из его руки и взлетел в воздух.

В голове вмиг промелькнули цифры: в револьвере, который у меня сейчас, пять зарядов, я использовал все пять, но этот автоматический пистолет в воздухе имеет двухразрядный магазин, и там семнадцать патронов. Отличное число.

Я поймал автоматический пистолет. Времени перехватить его поудобнее не было, и я нажал на спусковой крючок мизинцем и дважды выстрелил горизонтально. Повернул запястье и выстрелил ещё дважды. В углу комнаты послышались вскрики.

Я перекатился и принял стойку для стрельбы с колена. Перебросил пистолет из руки в руку и замер в исходном положении.

— Да что с ним не так?! — заорал кто-то. — Разве он не просто связной низкого ранга?

Хлынул дождь из гильз. Оттолкнувшись ногой, я бросил своё тело в сторону, а затем упёрся рукой в пол и повернулся вполоборота, спасаясь от пуль.

Ощутив рядом чьё-то присутствие, я резко обернулся.

В тени колонн пробежал мужчина в тёмном камуфляже. Я отметил его коротко стриженые чёрные волосы и мощные мускулы. Он держал пистолет под подбородком устойчивым хватом — лучшая позиция для перестрелки внутри здания. Я инстинктивно опознал в нём бывшего спецназовца и мастера боя.

Он выстрелил в меня с короткой дистанции. Я уклонился в последний момент и прицелился, чтобы контратаковать, но он успел ударить по моему пистолету тыльной стороной ладони, словно взмахом косы.

Он снова нацелился на меня — и я вернул свой пистолет наизготовку. Наше оружие, одинаково сжимаемое в руках, закружило в воздухе, точно дикие звери, пытающиеся отпугнуть друг друга с близкого расстояния. А дальше последовал бешеный обмен выстрелами.

Пуля просвистела у самого уха. Локтем я оттолкнул дуло противника, в то же время целясь ему в голову. Тот, отклонившись, избежал выстрела, который пробил бы ему череп, посмотрел на меня и улыбнулся.

Но я ожидал, что он уклонится, и в конце своего движения нарочно нажал на спусковой крючок, несмотря на промах. Ещё один выстрел прогремел у самого уха противника, и он взревел, как зверь. Пустая гильза, прочертив золотистую дугу, попала ему в глаз, буквально выжигая его: послышалось шипение горящей плоти.

И я не упустил свой шанс.

Я напружинил ноги и трижды нанёс удары — по бёдрам, коленям и сводам стоп противника. Затем обрушил на его шею, как молот, хук справа — так, что послышался хруст. Слегка отпрянув, я со всей силы врезал ему в грудную клетку, и его буквально снесло. Он впечатался спиной в колонну, и его запрокинутое лицо утратило последние проблески сознания.

Следующего удара он уже не мог избежать.

Моя нога очертила разворот в воздухе, словно коса Смерти, и нанесла единственный сокрушительный удар точно в челюсть мужчине. Бывший спецназовец крутанулся и упал; ударившись головой о землю, он потерял сознание. Теперь, наверное, неделю будет питаться только жидкой пищей.

— Ого... с Ёсибой расправились...

— Окружайте его! Окружайте! Стреляйте же!

Но я уже подобрал оружие бывшего спецназовца по имени Ёсиба. Теперь у меня было по пистолету разного калибра в каждой руке.

С этого момента битва закончилась — пришло время танцевать.

В мою сторону летел град пуль. Я поднялся, полузакрыв глаза, и выстрелил с двух рук: дважды — вперёд, дважды — раскинув руки горизонтально, дважды — заведя их назад, словно расправленные крылья. Дважды — скрестив руки перед грудью. Вспышки выстрелов озаряли пространство, прорезая тени вокруг.

И наконец, я выровнял пистолеты и ещё дважды выстрелил вперёд.

Сверкающие гильзы с чистым звоном посыпались на пол, знаменуя конец.

Я стоял неподвижно с пистолетами наизготовку, в напряжённом ожидании, что сейчас кто-нибудь с криком ворвётся в комнату или поднимется на ноги с оружием. Но ничего не произошло. Подкрепление не явилось, и никто больше не сопротивлялся.

Я один стоял посреди комнаты.

Остальные лежали на полу и стонали. Раненые — кто в руку, кто в ногу, кто в плечо, — истекали кровью и страдали. Но все остались живы.

— Потрясающе! — Я оглянулся и увидел, что Дазай идёт ко мне, удивлённо оглядываясь. — Никто не умер. Они серьёзно ранены и обезврежены, но все живы. Как тебе удалось?

— Я стрелял так, чтобы они не умерли, — честно ответил я.

— Ха, — сказал Дазай, опустив плечи. — Нет, нет... Почему ты хотел?.. Но ладно. Спрошу позже. Мне ещё много о чём нужно тебя спросить. А теперь пойдём отсюда.

— Дазай, — сказал я, глядя ему в спину. — Через две секунды сделай шаг влево.

Дазай обернулся и посмотрел на меня, а потом замедлил шаг и наклонился влево.

Пуля просвистела в том месте, где он находился до этого.

Она прилетела снизу — один из лежащих на полу сумел подняться и выстрелил в Дазая.

Это был тот пожилой бывший полицейский, который пытал меня. Я вспомнил, что не стрелял в него, а просто вырубил одним ударом.

Сейчас мне захотелось это исправить, но в пистолете кончились патроны.

Поэтому я не стал стрелять, а просто бросил пистолет. Одно движение запястья — и брошенный пистолет пролетел горизонтально и попал в мужчину так точно, словно тот притянул его магнитом. Два пистолета столкнулись и разлетелись в разные стороны. Мужчина схватился за руку и застонал:

— Проклятье! Ты, чёрт возьми, кто вообще...

Я мог не отвечать на этот вопрос — кто бы его ни задавал. Но, помедлив немного, я всё-таки ответил:

— Та легендарная организация убийц — её не существовало с самого начала.

—Что?

— Вы сказали, что никого, кроме меня, не смогли найти. Конечно. Никого из этой организации вы больше и не найдёте.

В глазах сбитого с толку мужчины постепенно появилось понимание и страх.

— Ты один?.. — он резко обмяк с выражением ужаса на лице. — Организация, которая навела столько страха, оставила столько слухов в городе, легендарный отряд, который даже правительство боялось трогать... это только ты один?

Я подобрал пистолет-пулемёт, который лежал в глубине комнаты, и встал перед ним.

Это было оружие ближневосточного производства, которое могло выпускать до десяти пуль в секунду. Обладая свирепой разрушительной силой, оно не просто оставляло в теле пулевые отверстия, а практически разрывало плоть.

— Это всё, что ты можешь сказать?

Я направил дуло на мужчину.

Его лицо застыло.

Я понимал, куда он смотрит. Человек, на которого направлен пистолет, не видит ничего, кроме черноты и блеска дула.

— Ты не на того напал, а за подобные ошибки в этом мире людям приходится расплачиваться. Ты убивал многих, но теперь сам оказался на их месте.

— Стой, погоди, не стреляй! — закричал мужчина. Он хотел сбежать, но его конечности двигались слабо из-за ступора.

— Почему я должен остановиться?

— Я... я больше двадцати лет был сыщиком, честно! — зачастил мужчина, задыхаясь, словно его горло кто-то сжимал. — Но... за двадцать лет работы я получил меньше денег, чем в криминале за полгода. Почему так? Почему правосудие не вознаграждается? Я преступник, да. Но настоящее зло — это правители страны, создавшие систему, в которой правосудие вершится задаром!

Действительно, в его словах ощущалась искренняя печаль — он в них верил. Этот голос звучал настолько убедительно, насколько вообще возможно.

Но тем не менее кое-кто не ощутил ни боли, ни жалости.

— Хах, — раздался сухой смешок. Дазай. — Ты не выходишь за рамки ожидаемого. Твоя финальная речь совершенно банальна.

Дазай посмотрел на противника сверху вниз. Даже при взгляде на камни он проявил бы больше интереса.

— Человек, который всегда оправдывает ожидания, меня злит. Пристрели его... э-э... Кстати, как тебя зовут?

Дазай обернулся на меня. Я вспомнил, что он и впрямь ни разу не обращался ко мне по имени.

— Зови меня как угодно.

Ответив так, я выстрелил из пистолета-пулемёта.

С грохотом, словно камнедробилка, пистолет-пулемёт выплюнул девятимиллиметровые пули, которые способны превратить человека в фарш, в сторону мужчины. Он вскрикнул, содрогаясь, и потерял сознание.

— Однако ты его не убил, — заметил Дазай лёгким тоном, разглядывая мужчину в обмороке, но без единой раны. — По сравнению с ним ты гораздо интереснее. Но он будет преследовать тебя, пока жив. Стоило бы добить.

— Да, пожалуй, — кивнул я. Выбросил оружие и пошел вперёд. — Пойдём.

Спустя немного времени я услышал, как Дазай идёт за мной.

В его словах есть доля истины. Я веду себя как дурак.

Но это для меня не новость.

* * *

Ни один король не может править миром вечно.

Мы выбрались вечером, когда солнце, король мира, почти село и уже не сияло.

Тёплое оранжевое сияние заката почти погасло, и небо наливалось фиолетовым. Ранние звёзды украсили его серебристым мерцанием, низко плыла будто процарапанная луна.

Мы брели по городу. Между зданий медленно растекался тёплый душный воздух. Все приличные люди, мимо которых мы проходили, провожали нас пристальными взглядами. Неудивительно — в конце концов, мы оба были изранены, по уши в бункерной грязи, и тащились, как набитые соломой чучела. Но после этого долгого дня нам не было дела до взглядов прохожих.

— Мы устали, — сказал я.

— Устали, — эхом откликнулся Дазай. — Куда теперь пойдём?

Оставив вопрос без ответа, я достал из-за пазухи пачку сигарет. Я уже довольно давно не курил, но сегодняшний день оказался чересчур насыщенным.

Собираясь зажечь огонь, я вдруг вспомнил, что рядом Дазай, и он несовершеннолетний.

Я положил спичку обратно.

— Кури спокойно, — сказал Дазай.

Я поднёс сигарету к губам и на несколько секунд задумался. Мои мысли покачивались так же, как сигарета в руке. В конце концов, я решил его послушать.

Зажигаю сигарету и глубоко затягиваюсь. Дым от кончика сигареты поднимается в сумеречное небо и тает в нём.

Я спустился по улице и свернул в переулок. Дазай последовал за мной.

Закатные лучи не проникали сюда, и переулок уже был затоплен сумраком ночи. Белый свет вывески прорезал темноту. Я остановился и открыл дверь.

— Сюда? — спросил Дазай. Я молча подтолкнул его вперёд.

В баре было тихо. Спускаясь по узкой крутой лестнице, напоминающей потайной ход, я сначала услышал музыку. Грустная джазовая композиция. Старая песня о горе, вызванном разлукой с семьёй. Из-за этой песни мне казалось, что с каждым шагом я возвращаюсь в прошлое. Или же этот бар на самом деле существует больше в прошлом, нежели в настоящем мире.

Бар ещё пустовал — возможно, из-за того, что только открылся.

Из-за тусклого, мрачноватого жёлто-коричневого света в помещении казалось, будто мы спустились на морское дно. Бармен, который протирал бокалы за стойкой, вопросительно посмотрел на меня.

— Это и есть то место, где нужно побывать, прежде чем умереть? — неверяще спросил Дазай. — Это же... обычный бар? Он настолько хорош, что ли?

— Это просто бар, ничего такого, — честно признался я. — Никакого секрета тут нет. Я тебя обманул.

Дазай застыл неподвижно, словно душа покинула его. Он довольно долго молчал, прежде чем наконец открыл рот и невнятно выдохнул:

— А?

— Подумай сам. Как могу я, мелкая сошка, знать что-то, чего не знают даже большие боссы из Портовой мафии? И ты говорил, что хочешь пить. Бармен, мне как обычно.

Я уселся за барную стойку, и бармен тихо поставил передо мной бутылку крепкого алкоголя.

Жидкость в стакане поблёскивала, отражая свет. Лёд звенел, словно пытаясь что-то сказать.

— Присядешь?

Я взглянул на Дазая.

Он ещё немного постоял с недовольным выражением лица, но наконец, окинув взглядом стул, бармена и меня, медленно сел.

Он сделал заказ, и перед ним поставили стакан.

На какое-то время воцарилась тишина.

— Как бы это сказать... — начал Дазай, глядя на стакан. — Получается, ты солгал, потому что хотел уберечь меня от смерти?

— Нет. Я не такой хороший человек. — Я сделал глоток и вернул стакан на стойку. — Просто хотел подшутить над человеком, который младше меня, но уже знает о жизни всё. Не более.

Я ответил честно, и всё же мои слова прозвучали одновременно и правдиво, и обманчиво. Даже собственная душа была для меня потёмками, не говоря уж о чужой.

Дазай некоторое время пристально смотрел на меня, пытаясь понять, что скрывается за этими словами, но в конце концов сдался и покачал головой:

— Не могу в это поверить. Но допустим.

— Не переживай. В мире ещё осталось что-то, в чём ты можешь быть уверен, — я достал из кармана колоду карт. — Во-первых, ты ещё не обыграл меня в покер. Во-вторых, мёртвый человек навсегда теряет возможность сыграть в покер с живым.

Дазай ещё какое-то время смотрел на меня, пытаясь разгадать смысл моих слов, но сдался и вновь покачал головой:

— Что ж, я готов отыграться.

Мы пили, играли в покер и разговаривали обо всём подряд.

О работе. О любимых барах. О хобби. О недавно опубликованных книгах.

Мы чокались стаканами и придвигались друг к другу, чтобы поведать о личном.

Беседа не останавливалась. Например:

— Почему такой способный человек выбрал простую скучную работу почтальона?

— Да я больше ни на что не гожусь. Четыре года только этим и занимался. Работа, конечно, скучная, но другие почтальоны через месяц-другой либо увольняются, либо умирают, и у нас не хватает рабочей силы.

— Что? — Дазай прищурился. — В каком смысле — умирают?

— На прошлой неделе, например, едва не взорвали сортировочный центр, — сказал я, отпивая из стакана. — В посылке была бомба, которая предназначалась для нашей компании. Я смог её выбросить за секунду до взрыва. Иначе бы и здание, и сотрудники взлетели на воздух.

— Чего? — в голосе Дазая смешались изумление и недоумение. — Хочешь сказать, что почтовая доставка — это поле боя?

— Разница и впрямь небольшая. Я работаю на компанию, которая специализируется на опасных перевозках в опасных зонах — таких, как концессии в Йокогаме, морские воды, кишащие пиратами, особо охраняемые военные исследовательские объекты. Мы доставляем посылки в установленный срок в места, куда обычная почтовая компания не может попасть в силу различных обстоятельств. Однажды я должен был доставить детали для разработки, избегая промышленных шпионов, в другой раз — оружие похищенному богачу. Начальство замечательное, и с ним можно добиться многого, но платят, несмотря на опасности, мало. Мне уже четвёртый месяц задерживают зарплату.

— Стоп-стоп, погоди! Почему ты не рассказывал мне об этом, пока я лежал у тебя и скучал?

Выражение лица Дазая изменилось — он стал похож на обиженного и сердитого ребёнка.

— Прости.

— Мне не нужны твои извинения. Бармен, ещё! — Дазай поставил стакан на стол. — Ты должен мне об этом рассказать. Я не уйду, пока ты не расскажешь мне всё! Начнёшь с истории о похищенном богаче, которому доставлял оружие!

— Ну что ж.

Я осушаю стакан, чтобы промочить горло, и начинаю рассказывать.

И это становится сигналом в ночи.

Играла музыка, текло время, и напитки переливались из стаканов в горло. Наши слова рождались из ночи и растворялись в ней.

— Ах-ха-ха-ха! Так было два похищенных богача? И что же? Какой из них оказался настоящим?

Играла музыка, текло время. Ночь становилась всё темнее, посетители приходили и уходили, как волны.

— Так это правда, Дазай? Человек, объявивший себя врагом мафии, превратился в чудовище и хотел уничтожить Йокогаму световыми лучами изо рта? Откуда он взялся вообще?

Слова, которые нам хотелось высказать, не иссякали. Они лились рекой, как будто всё это время хранились где-то в горле, ожидая своего часа.

Мы говорили, слушали и делились историями. Иногда я раздавал карты, мы сыграли несколько партий, но внимания им уделяли мало.

Я вспомнил, как впервые встретил его. Как Дазай лежал у меня перед домом, весь в крови. И это было всего несколько дней назад. Те дни кажутся теперь такими далёкими, подумал я. Если бы я столкнул Дазая с лестницы и закрыл дверь, то что бы случилось?

— Всё, решено. Ты будешь Одасаку, — объявил Дазай, подавшись ко мне, будто принял важное решение. — Ода — слишком короткое и странное имя, а Ода Сакуноскэ — слишком длинное. Отныне ты Одасаку. И если кто-нибудь спросит меня, как тебя зовут, я отвечу так.

— Одасаку? Странное имя. Какое-то крестьянское. Я могу это изменить?

— Нет!..

— Ну раз нет, — я одним глотком осушил стакан, — раз нет, то так и быть.

Дазай заказал банку крабов. Я взял коктейль «буравчик». Давно его не заказывал, но почему-то вдруг захотелось.

И мы вновь рассказывали бесконечные истории.

Как я открыл посылку с пометкой «не трясти» и увидел там младенца с погремушкой.

Как я рисковал жизнью, играя в гляделки с каким-то богачом с Ближнего Востока, чтобы получить доступ к сети распространения контрабандных ювелирных изделий.

Как я пытался сбежать от пятисот солдат из религиозной вооружённой группировки, чтобы защитить стакан молока, который должен был доставить.

Как Дазай встретил своего напарника — юношу, умеющего управлять гравитацией.

Слова в конце концов потеряли смысл и просто плыли между нами чистой звукописью. Как иногда суть музыки заключается не в последовательности нот, а в самих нотах, так и сейчас наша речь наполнилась иным, невыразимым содержанием, и, поэтически говоря, мы превратились в музыкальные инструменты, которые играли слова.

— Давно я столько не говорил, — немного помолчав, произнёс Дазай через силу, будто устал.

— Хорошо было, — кивнул я, раздавая покерные карты, уже не зная, в который раз. — Но мы подзадержались. Скоро бар закроется. Ты вернёшься к себе?

Раны Дазая почти зажили. Теперь он поправится и без моего вмешательства. Моя роль окончена — и наши отношения тоже.

Дазай кивнул. Взял карту. И небрежно произнёс:

— Так когда мы встретимся в следующий раз?

Я замер и взглянул на Дазая.

Он понимал, насколько необычен этот вопрос. Что это волшебные, особенные слова, которых я до сих пор не слышал. И Дазай ждал моей реакции с лёгкой, полной недосказанности улыбкой. Только слегка затаил дыхание.

— Интересно, — протянул я, подыскивая в уме подходящий ответ. — Не знаю. Ты, кажется, занятой человек. Но если нужно...

— Ха-ха-ха. Конечно! У тебя такой удивлённый вид. Кстати, вскрываемся!

И он выложил карты на стол:

— Четыре короля — каре! Я выиграл!

Я сравнил свои карты с картами Дазая. И правда, он выиграл.

— До сих пор игра состояла в том, чтобы понять суть твоего дара, — торжествующе засмеялся Дазай. — Ты можешь предсказывать будущее за пять или шесть секунд. Поэтому, если я подожду семь секунд и дольше с момента последней ставки и сразу поменяю её, ты не сможешь предугадать это.

Дазай поднял трефового короля и показал его. Потом перевернул карту, и когда он положил её обратно, карта превратилась в восьмёрку червей. Но когда он вновь перевернул карту, там был король треф. Я не заметил, откуда вообще взялась восьмёрка.

— Конечно, ты бы тоже узнал о подмене. Поэтому я отвлёк тебя разговорами.

— Игра и наши разговоры?.. Ты именно к этому стремился, да?

— Да. Разговор был лишь прикрытием для того, чтобы я получил желаемое. Это основа основ в переговорах.

Я спросил, собирая карты:

— Так зачем тебе это?

Дазай поражённо застыл, словно я застал его врасплох. Но это длилось всего мгновение, а потом он рассмеялся, наклонив голову, чтобы скрыть выражение лица — кажется, это было смущение. Освещение было плохим, так что, может, я и ошибся.

— «Глупо умереть, не побывав в этом месте» — не так ли? Это было очень мило с твоей стороны, — сказал Дазай, всё ещё пряча лицо.

Я пожал плечами, раздавая карты:

— Иногда и я говорю правильные вещи.

Бар готовился к закрытию, клиенты постепенно уходили. Пришло время остановить игру. Была глубокая ночь, вокруг царило спокойствие.

Я посмотрел на карты.

Я хорош в покере, но это не значит, что никогда не проигрываю. В мире нет ничего абсолютного, потому что невозможно контролировать всё. Мы ничего не можем с этим сделать — только принять и преодолевать по мере сил или наслаждаться.

Будь то в углу бара, где-то в прошлом, или в водовороте неопределённого будущего.

— Даже если тысячу раз перевернёшь карту и тысячу раз угадаешь её — не факт, что и в тысячу первый будет так же.

— Да, я и сам теперь это знаю, — сказал Дазай.

— Знаешь?*

— А что, не ожидал?

Дазай улыбнулся, и его улыбка казалась немного взрослее, чем раньше.

Я покачал головой. Сегодня действительно случилось многое.

— Что же до твоего вопроса, — сказал я, поднимаясь, — не знаю, когда мы встретимся в следующий раз. Ты — человек настроения, сам знаешь, а у меня остались нерешённые проблемы.

Дазай кивнул:

— С бывшими полицейскими, не так ли?

— Они не сдадутся. А даже если бы сдались, всё равно найдутся другие желающие, ещё и ещё. Сведения о картине уже просочились наружу. Даже если я сбегу на другой край земли — и туда в конце концов кто-нибудь явится за информацией.

У людей в преступном мире есть горизонтальные связи. Не знаю, как «48» узнали о моём прошлом, но они, вероятно, купили сведения у какой-то преступной организации. Вполне возможно, что они, в свою очередь, продадут эти сведения другим преступным организациям. И тогда мне рано или поздно придётся иметь с ними дело. Однажды настанет день, когда всё выйдет из-под контроля.

— Всё ещё переживаешь? — Дазай скрестил руки на груди. — Есть простое решение.

— Это какое?

— Даже если ты не можешь сбежать на край земли — есть другое место, — беззаботно сказал Дазай, пожимая плечами. — Более тайное, где тебя не найдёт ни одна преступная организация. И оно здесь, в Йокогаме. Так что, — он улыбнулся, — глупо умереть, не побывав там.

Я задумался. И понял, что это за место.

Действительно, там ни одна преступная организация меня не достанет.

Самое тёмное место в Йокогаме. Храм ночи, скрытый за чёрной завесой насилия. Люди там связаны жёстким внутренним кодексом, и если на кого-то из них нападут извне, они превратятся в единую стаю, которая разорвёт врага.

— Никто не может сбежать от прошлого, — сказал Дазай с улыбкой. — Но там всё будет по-другому.

— И ты хочешь позвать меня туда?

— Как пожелаешь, — вновь улыбнулся Дазай. — Но я обещаю, как только ты окажешься там, прошлое тебя больше не побеспокоит. Никакое и никогда.

— Где это?

Дазай одарил меня самой прекрасной улыбкой и раскрыл объятья, словно в приглашении.

И произнёс слова, которые изменят будущее и предопределят судьбу:

— Название организации — ...

* * *

*Именно съедобные травы (что-то вроде папоротника-орляка). Выглядит так: https://image.delishkitchen.tv/recipe/200079826093080934/1.jpg?version=1641543600 

*Император Дунъюэ — даосский бог горы Тай, глава пяти великих императоров и правящий бог подземного мира.

*Концессия — форма государственно-частного партнёрства, которая предусматривает передачу государственного имущества на определённый срок частному инвестору, который должен осуществить строительство (реконструкцию) переданного имущества и имеет право получать доход от его использования.

*Мандзай (яп. 漫才) — традиционный комедийный жанр в Японии, который подразумевает выступление двух человек на сцене — цуккоми и бокэ, шутящих с большой скоростью. В то время как бокэ делает или рассказывает на сцене что-то глупое, цуккоми пытается над ним подшутить. Большая часть представления вращается вокруг взаимного недопонимания, иронии, каламбура и других словесных шуток.

*В оригинале использована непереводимая игра слов: на протяжении всей новеллы Дазай использовал я-местоимение 僕 (боку), а в этом диалоге впервые употребляет 私 (ваташи). 僕 (боку) — достаточно мягкое местоимение, часто используется мальчиками-подростками, 私 (ваташи) — простое и нейтральное, уместно в любой ситуации и чуть более формальное. Когда Дазай говорит:「今回私も思い知ったよ」«Я уже это знаю» — Ода переспрашивает:「私?」«Я?», отмечая изменение местоимения. Таким образом, благодаря тому, что Дазай использует в этом диалоге более формальное местоимение, Асагири удаётся показать взросление героя.

* * *

Переводчик с японского — alaricus

Редактура — AliciaRaven, staas_v, Archie_Wynne

Оформление — Koalka, Dazaltix