Омори открывает глаза.

Белое пространство приветствует его, как всегда простое, маленькое и идеальное.

…Санни все-таки сделал это.

…

Пофиг. Всё равно ничего не вышло. Санни был еще жив, а иначе Омори бы здесь не стоял. Омори не волновали решения Санни за пределами его территории. Пусть делает все, что хочет, только друзей Омори не трогает.

Омори защитит их от чего угодно. И по-прежнему хотел защитить их от чего угодно.

…Но защищать Санни важнее.

Даже если Санни жалок, слаб и труслив, он также полон решимости. Глубоко в его душе сидит неустойчивая струна, которая даст о себе знать, если её неосторожно задеть.

Вот почему Омори пришлось вмешаться после того, что чуть не случилось с Бэзилом, Санни в тот последний день. Омори слабаком не был. У Омори были его друзья. Омори не боялся.

А значит, он лучшая кандидатура, чтобы справляться с насилием. Чтобы справляться с болью. Разбираться, блокировать и защищать Санни от всего того, что он хотел игнорировать.

…Иногда Омори так сильно его ненавидел.

.

.

.

Когда я открыл глаза, я понял, что потерпел неудачу.

Но как?! Здание было достаточно высоким, и я уверен, что упал.

Может, это был сон? Галлюцинация?

У меня их теперь бывало всё больше…

Сев на… мою кровать (?), я огляделся. Это была моя комната.

…Только она почему-то была не пустая. Здесь были все мои вещи, мои мягкие игрушки, мои комиксы, мои книги, мои…

Рядом с моей стояла еще одна кровать.

Кровать Мари…

...

Что?

Я умер. Это единственное объяснение. Ведь так? Ведь так?

Но это не ад. И точно не рай, потому что туда меня никто бы не впустил, но тогда что же…?

Я осторожно сел, сонно моргая на солнце. Моргая… обоими…

Мое дыхание участилось, когда моя рука инстинктивно коснулась того, что должно было быть бинтом, и нащупала теплую кожу. Мой глаз…

В чем дело?

Что…

Скорее в ванную. Мне нужно…

Я спрыгнул с кровати, покачнувшись от спешки, и забежал в ванную, хлопнув дверью.

В зеркале меня поприветствовало мое собственное отражение.

Но я не был…

Я был меньше. Мое лицо стало круглее, на нем все еще оставались остатки детского жирка перед переходом в юность. Когда широко раскрытые глаза — два глаза — встретились с моими, мое сердцебиение стало оглушительным. Что происходит?! Я схожу с ума? Наконец-то слетел с катушек?

Я-я не…

«Успокойся».

«Дыши».

«Думай».

Да. Сейчас не время, Санни. Сосредоточься.

Я судорожно вдохнул и выдохнул. Я проделал это еще пару раз, пока не успокоился полностью или настолько, насколько мог. Я снова контролировал свои эмоции. Я снова в порядке. У меня все нормально. Все…

Все будет хорошо.

…

«Санни успокоился».

Так.

Так, во-первых. Я жив.

Во-вторых, я кажусь моложе, чем на самом деле. Где-то около двенадцати?

В-третьих, мой дом не пустует. Есть еще одна кровать.

А значит…

Мои глаза расширились.

Мари.

Тут же, как по команде, я услышал, как открылась входная дверь, и молодой голос чирикнул приглушенно: «Я дома!»

Я узнал этот голос.

Чуть ли не спотыкаясь о собственные ноги, я спустился по лестнице так быстро, как только мог, проигнорировал вопрошающий взгляд мамы с кухни, и остановился перед дверью.

Вот она.

Словно ангел или кошмар, видение, галлюцинация, она была здесь. Мари была здесь. Моя старшая сестра была здесь, жива и здорова, она держала в руке сумку с продуктами и тепло улыбалась мне.

— Привет, Санни! Наконец-то ты проснулся!

Я не мог двигаться. Я не мог говорить. Я ничего не мог сделать. Если это сон, пожалуйста, не будите меня. Мои глаза наполнились влагой, и я быстро заморгал, чтобы разогнать слезы. Мари, кажется, не заметила. Она поставила сумку на стол и принялась перебирать ее содержимое.

—Сегодня важный день, поэтому мы дали тебе поспать, но пора бы и готовиться!

— В-важный день? — повторил я, все еще ошеломленный ею. Она была идеальна, она была здесь. Я получил всё, о чем только мог просить. Что еще?

— Только не говори, что ты забыл, Санни! Концерт, конечно же!

Кровь застыла у меня в жилах. Мари спокойненько продолжала.

— Если начнем готовиться сейчас, то сможем прийти на десять минут раньше, так что…

— Нет.

Мари остановилась и посмотрела на меня. Я не мог… я не… Почему?

Концерт? Опять? Но зачем? Разве мы не вчера поссорились? Мы не можем пойти, моя скрипка должна быть сломана, мои родители должны искать меня, а Мари должна быть…

— Я не хочу идти, — выпалил я, чувствуя, как у меня начинают трястись руки. К счастью, мое лицо оставалось пустым, как и всегда. Мари рассмеялась. Это был самый прекрасный звук.

— Не говори глупости, мы же так усердно трудились! А ещё там будут наши друзья! Не можем же мы их разочаровать!

Да плевать, главное — Мари, а Мари…

— Я не хочу. — Я сжал кулаки. — Я не пойду.

— Братишка, нервничать — это нормально, все нервничают! Но…

— Я не пойду.

Тишина.

Я рискнул взглянуть на лицо Мари.

Она хмурилась. Мое сердце забилось быстрее, и я почувствовал, как меня пронзила волна страха.

Она злится, Мари злится, сейчас она начнёт кричать, а я…

— Санни. — Один только ее тон заставил меня нервно сглотнуть.

— Хорошо, — мгновенно утихомирил её я, отказавшись от всякого сопротивления. Мари моргнула, застигнутая врасплох тем, как быстро я сдался. Я знал, как это выглядит, это странно, на меня не похоже, потому что я никогда не делал того, чего не хочу, я был упрямцем и знал это, но я просто не мог рисковать. Я не мог рисковать опять поссориться с ней, не снова, не так скоро, не после того, как увидел ее не тронутой моими ошибками.

—Неважно. — Я попятился и отвёл глаза. — Я… я пойду переоденусь.

Мари начала было что-то говорить, но я не стал её слушать, а убежал к себе в комнату и запер дверь.

Я медленно соскользнул вниз и прислонился лбом к прохладному дереву. Что происходит?

Это было повторение прошлого раза, повторение дня…

«Скажи это».

…Дня, когда Мари упала.

«Трус».

Только с небольшими изменениями.

Почему я снова оказался здесь? Это что, глюк какой-то? Путешествие во времени? Это вообще возможно?

Неужели… неужели я получил второй шанс?

…Надо признать, это не самое безумное, что со мной случалось. Учитывая, что меня постоянно преследовало это «что-то», что меня чуть не убил мой лучший друг, и что я буквально убил себя, это казалось самым нормальным происшествием на моем жизненном пути. Благословением. Я действительно могу что-то изменить? Это вообще реальная жизнь? Может, это чистилище. Может, так я смогу исправить свои ошибки и спасти Мари. Спасти Бэзила. Спасти своих друзей, а с ними и нашу дружбу.

«Все будет хорошо».

Все, что мне нужно сделать, это пережить этот ужасный день, верно? Ну, а что мне ещё остаётся, кроме как продолжать. Я буду избегать Мари, пока мы не подойдем к нужному зданию, там я сыграю, потом выйду оттуда, мероприятие закончится, и все снова будут счастливы, и мне больше никогда не придётся об этом думать.

Всё просто. Я смогу.

Я сделал глубокий вдох.

Я смогу.

.

.

.

Я не смогу.

.

.

.

Как оказалось, сторониться Мари, как огня, творило чудеса, в основном потому, что, как бы я ни хотел снова оказаться рядом с ней, обнять ее, прикоснуться к ее волосам и вдохнуть запах ее духов, я также хотел убежать как можно быстрее, всякий раз, когда я чувствовал на себе её взгляд.

Этот один-единственный глаз, наблюдающий, обвиняющий, зачем ты это сделал, Санни, почему ты убил меня, почему ты вздёрнул меня, как животное…

Где-то в своем оцепенении я услышал, как к нам заходил Бэзил и пожелал нам удачи.

Он так ничего и не увидел.

Мне удалось отсидеться у себя комнате и в ванной, пока мой папа — да, он тоже был здесь, он никуда не уходил, никогда не отрекался от меня, его дочь ведь не умерла — не пришел за нами и списал все на нервы. Я знал, что они не станут допытываться. Шестнадцатилетний Санни победил все свои страхи, кроме одного, но вот двенадцатилетний Санни боялся всего, так что повода для беспокойства не было.

Бесполезный.

Мы прибыли в музыкальный центр, вошли через черный ход, мама и папа пожелали нам удачно выступить. Мари взяла меня за руку и, проведя через музыкантов и персонал, остановилась сразу за занавесом, чтобы посмотреть, как играют другие. Время от времени она шептала мне на ухо ободряющие или короткие комментарии, и я чувствовал, как ее дыхание щекочет мою кожу. Теплое. Живое. Время пролетело быстрее, чем я хотел, и вместе с ним росла моя паника. Заговорил диктор. Мы следующие. Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

«Я не смогу».

Моя рука сжимает руку Мари.

«Я не смогу».

Она выходит на сцену.

«Я не смогу, я боюсь, кто-нибудь, помогите мне, я все испорчу, и она умрет, и все повторится, и я умру, я виноват, я не могу дышать, я не смогу, кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне… »

Я не хочу это делать.

.

.

.

Ну и беспорядок.

Омори выходит вслед за Мари, щурясь от яркого освещения сцены. В руке он сжимает скрипку.

Прошло много времени с тех пор, как Омори выходил наружу. Единственный раз по совпадению был в то же время, когда он родился. Он помог Бэзилу Санни повесить Мари на дерево. То, что он был создан из ничего, сбивало с толку, но его цель была ясна даже тогда.

Защитить Санни.

Поэтому он выслушал инструкции трясущегося Бэзила, поднял Мари , и дело было сделано. Санни долго ничего не помнил. Потому что именно Омори помог создать ложь. Потому что Санни не хотел иметь с этим дело.

И вот снова Санни диссоциировал настолько сильно, что…

Хм. Если у Санни всё настолько плохо, то вполне возможно, что подобное повторится. Из-за него у Омори теперь будет больше работы, больше паршивых ситуаций, которые придётся брать под контроль, когда Санни не может или не хочет.

Иногда Омори так сильно его ненавидел.

Омори занял свое место рядом с пианино, используя дополнительное время, которое дала ему Мари — она регулировала сиденье, оно должно было быть в самый раз, абсолютно идеальным — чтобы осмотреться. Он заметил своих друзей в заднем ряду. Таких маленьких. Как и он. Он до сих пор не знал, как это произошло. Ну что ж. Омори был создан не для того, чтобы задавать вопросы, а для того, чтобы решать их.

Только вот в чём проблема.

Омори не играл на скрипке.

Разумеется, Омори не Санни, поэтому Омори вообще не умел играть. Это Санни начал играть только для того, чтобы проводить больше времени с Мари.

Ну да ничего. Омори не испугался. Омори знал, что делать.

Он может позволить мышечной памяти Санни немножечко просочиться сквозь пальцы и сыграть соответствующее произведение. Это был не безошибочный план, поскольку играть так, как играл Санни, означало совершать те же ошибки, за которые его ругала Мари, но это был единственный способ защитить Санни от еще большей катастрофы.

В конце концов, застыть столбом посреди концерта — идеальный материал для Чёрного пространства.

Мари начала нажимать на клавиши, и повсюду разлилась музыка, мелодичная и совершенная, совсем как она. Омори подождал своего сигнала, и его пальцы инстинктивно напряглись.

Он начал играть.

От скуки Омори позволил своему разуму блуждать, в то время как его рука автоматически двигалась. Он закрыл глаза и представил, что играет со своими друзьями вместо того, чтобы заниматься этим. Ну да ладно. Произведение все равно было недолгим.

Его уши уловили диссонансную ноту. Он сомневался, что кого-то будет волновать маленькая оплошность, но он знал, что Мари, несомненно, заметит. Омори хорошо знал Мари, поэтому он знал, что ее брови чуть-чуть нахмурятся, и она попытается поймать его взгляд, чтобы они могли снова выровнять дуэт, но Омори держал глаза закрытыми.

В обязанности Омори не входило следить за тем, чтобы игра была идеальной. В обязанности Омори входило следить, чтобы Санни не пострадал. А этого, по его мнению, было вполне достаточно.

Игра закончилась в мгновение ока, и его слух резанули оглушительные аплодисменты. Он слышал, как где-то на галёрке орёт Кел.

«Все закончилось».

Он поморщился, почувствовав внезапный приступ тошноты глубоко в желудке. Это была не тошнота Омори.

Санни снова начал всплывать на поверхность.

«Оппортунист чёртов, наконец-то решился взглянуть правде в глаза, когда худшее уже позади…»

Омори не паниковал. Омори только поклонился с каменным лицом и ушел со сцены, не дожидаясь Мари.

— Санни! Санни, подожди! — услышал он ее зов.

Омори был не Санни, поэтому не ответил.

Чья-то рука схватила его за плечо, до его ушей долетело прерывистое дыхание. Тогда-то Омори и почувствовал себя немного виноватым, потому что он бросил Мари одну, хотя знал, что у нее больное колено, но у него сейчас не было на это времени. Тугие змеи, извивающиеся в его животе, были тому доказательством.

— Санни, это что такое было в середине? И ещё в конце! Ты же вроде заранее практиковался! — Ее строгий тон заставил что-то кроткое и маленькое в Омори сжаться со стыда. Ему было неприятно, что это сказала именно она, в конце концов, это же Мари. Омори никогда ни в чем не мог сестре отказать, но сейчас ему приходилось напоминать себе, что, какими бы идентичными они ни были, это все-таки сестра Санни, а не его. Сестра Омори ждала его в его Мире снов, и она обнимала его, гладила по голове и говорила, что он молодец, потому что Омори не играл на скрипке, а Мари не играла на фортепиано.

Его горло сжалось. Всё ближе и ближе.

— Я понимаю, что ты нервничал, но…!

Омори не дал ей договорить. Он грубо отпихнул ее руку и добежал до ближайшего туалета, который оказался блаженно пустым. Его рука опустила инструмент, может быть, немного резче, чем нужно, и он услышал резкий стук дерева о линолеум. Рядом что-то упало, и Омори слепо положил это в карман. Должно быть, ключи. Затем он опустился на колени и, вытолкнув Санни, заодно выпустил рвоту.

Ну и беспорядок.

Видите, вот почему Омори предпочитал играть с ножами.

.

.

.

Меня резко вырвало в унитаз, а желудок болезненно скрутило от этого движения.

Каким-то образом… каким-то образом у меня получилось.

Я не знал как и когда именно, но я таки доиграл наше произведение. Или… или это был не я?

Неважно. Важно то, что я в порядке, Мари в порядке, и я все равно облажался, но это ничего.

Пока Мари жива, я буду в порядке.

Ну, в основном.

Я успокоил нервы до хотя бы малой управляемости, и, сморгнув слезы, решительно отвёл взгляд от беспорядка в туалете.

«Жалкий слабак».

…Я даже не смог идеально сыграть, как хотела Мари, да?

«Бесполезный».

Чувствуя себя несчастным, я задохнулся прогорклым запахом, и меня снова вырвало. Теперь к моему обеду присоединился мой страх неудачи, страх смерти моей сестры и страх этой невозможной ситуации.

Но у меня же всё получилось! Получилось ведь? И Мари осталась жива!

Я… я все-таки всё исправил?

— Санни?

Мари.

Я не смог заставить себя что-нибудь сказать, не тогда, когда вместо слов могло вылететь кое-что другое, поэтому я просто застыл и принялся ждать, когда Мари найдет меня. Это не заняло много времени. Ее шаги замедлились и остановились позади меня.

Я невольно почувствовал, как по спине пробежал холодок, как будто позади меня стояло «что-то», а не моя сестра. Мари рассердилась? Расстроилась? Наверняка. Я ведь всё испортил. Вся наша усердная работа пошла насмарку. Мы сыграли не идеально, а это было неприемлемо. Это я знал.

— О, Санни…

Ее теплые руки приласкали мой лоб и убрали с лица потную челку. Я рискнул взглянуть на нее.

Она улыбалась, но в ее глазах светилась тревога.

— Прости.

Что?

— Кажется, я слишком сильно на тебя давила. Прости, Санни. Я просто хотела, чтобы мы выступили идеально, — грустно сказала она. — Но я не понимала, что ты чувствуешь. Я и не думала, что оказываю на тебя такое давление…

Она покачала головой, и её косы упали набок, словно черный шелк. Она специально для сегодняшнего вечера сделала прическу с лентами и заколками.

А я все испортил.

— Я поступила несправедливо. Переживать из-за чего-то — нормально, это показывает, что для тебя оно важно… но вот настолько переживать совсем не полезно. — Ее глаза встретились с моими. Я почему-то не испытал привычного приступа страха. — Ты простишь меня?

Прошу ее? За что? Мари вообще не за что извиняться. Это ведь я…

На моем лице, должно быть, что-то отразилось, потому что выражение лица Мари стало серьезным. Она положила руки на мои щеки и мягко нажала, не обратив внимание на липкое ощущение.

— Ты прекрасно играл, Санни. Ты так усердно трудился, и получилось замечательно! Я очень тобой горжусь.

Я почувствовал слезы в уголках глаз. Я ничего не мог сказать. Я не мог сказать, что не заслужил ни ее гордости, ни её извинений, ни…

— Я люблю тебя, Санни. Прости за то, что была плохой сестрой. Я внимательно прослежу, чтобы это никогда не повторилось. — Ее сладкий аромат окутал меня, когда она меня обняла, нежная, настоящая и совершенная. — Обещаю.

Я расплакался.

Это, конечно, стыд и позор, но мне все-таки было двенадцать, поэтому я позволил себе выплакаться, только на этот раз, в окружении тепла и сердцебиения Мари. Только на этот раз.

Только на этот раз.

.

.

.

—Наши друзья ждут нас снаружи, — сказала Мари, когда я выплакал все слезы и хорошенько умылся. Мое лицо все еще было красным, руки все еще тряслись, но уже не так плохо. Мари предложила понести скрипку — или, скорее, заставила меня отдать её ей, и мы двинулись в путь, рука об руку.

Мама и папа поздравили меня, что было странно, потому что я знал, что ошибки они заметили, но, может быть, то, как я спотыкался во время ходьбы, или то, как Мари смотрела на них, им что-то подсказало, потому что они неправильные ноты ни разу не упомянули, а вместо этого сосредоточились на мелодии в целом, на том, как мы хорошо выступили, как всем наша игра понравилась, и тому подобное.

Это было… хорошо, наверное. Но ещё и очень напряжно.

Они бы не улыбались, если бы знали, что он сделал.

Встреча с нашими друзьями стала совсем другим испытанием.

Они казались такими… невинными. Крошечными. Не тронутыми горем смерти Мари. Хиро тут же вцепился в руку Мари и поздравил ее, а она радостно поцеловала его в щеку. Такая идеальная пара. Кел, который ещё не достиг скачка роста, был все тем же комком энергии, которого я помнил. Он бегал и кричал, как круто мы выглядели, пока играли вместе, и «можно нам всем по мороженому?!» Обри взяла меня за руку и принялась вещать, как красиво я выглядел на сцене, отчего мои уши покраснели. Я уже и забыл, что она… была в меня влюблена. И что я тоже был в неё влюблен. Это было очевидно и легко. Обри была хорошенькой девушкой, веселой и сильной. Вполне естественно, что я испытывал к ней какое-то влечение.

Но…

Я взглянул на ее яркие голубые глаза, на ее широкую улыбку.

Зная ее будущее «я»… зная, что я сделал… и просто… пережив смерть Мари в целом…

«За четыре года многое меняется», — сказала она. И она была права. Конечно, мне по-прежнему нравилась Обри, теперь больше, чем когда-либо, когда я видел ее счастливой и вдалеке от моих ошибок, но…

Искры, которую я чувствовал каждый раз, когда она улыбалась мне, больше не было. Осталось только горько-сладкое чувство, но, думаю, этого следовало ожидать. …Вот только то, что она свисала с моей руки, было немного странно. … Эти версии моих друзей… они выглядели точно так же, как и те, которые мне снились, не хватало только пастельных тонов и пижам. Я даже задумался, не снился ли мне сон все это время, но мне удалось обуздать это ощущение. Но потом я увидел Бэзила. — Санни! Поздравляю, ты очень хорошо играл! — Та же улыбка, тот же тон голоса, мягкий и ободряющий, блондинистые волосы развеваются на вечернем ветру. Даже такой же цветок в волосах. Он здесь. Я чувствовал себя словно под водой. Мое окружение смешалось воедино, и я больше не мог его детализировать. Я снова у себя в голове? Нет, нет, у Бэзила были блондинистые волосы и не было венка из цветов, но что, если… что, если… Он сиял, гордый и счастливый. Когда я в последний раз видел как он улыбается после того, как впутал его — плохой выбор слов — в то фиаско? Бэзил больше никогда не улыбался. Во всяком случае, не по-настоящему. Только нервные улыбки, сдавленные рыдания, приглушенные крики, «перестань сопротивляться, Санни»… — Санни? Успокойся, не устраивай сцену. «Возьми себя в руки». Я машинально кивнул, все еще сильно дрожа. Обри нахмурилась, чувствуя, как меня трясет, но через секунду улыбнулась. — Ребята, пойдёмте внутрь! А то тут холодно! О, слава Богу. Да, мне холодно. Просто холодно. К счастью, мои друзья — можно мне их так вообще называть? — привыкли к моему обычному пустому выражению лица и молчаливому поведению, поэтому они говорили за меня, пока мы шли… куда-то. Я просто позволил им вести себя, вполуха слушал их разговор и пытался заставить свой разум перестать видеть всякие вещи, пожалуйста.

Корзина для пикника, пустой фотоальбом, какие-то странные деревья, и я этого не хотел, кто-нибудь, прошу, остановите это. Мне жутко хотелось почесать руки, чтобы убедиться, что это реальность, но я не мог заставить себя пошевелить ими. Я был напряжен и автоматически следовал за толпой, пока мы не добрались до какого-то ресторана, названия которого я не помнил. Я полностью пришел в себя, только когда сел. Мари села справа от меня, Бэзил слева. Эти двое. Мертвая девушка и сообщник. Мне хотелось плакать. — Держи, братишка! — весело сказала Мари, пододвигая ко мне меню. — Выбирай, что хочешь, а я заплачу! Она все еще чувствовала себя виноватой за то, что сильно на меня давила? Она не должна. Виноват тут только я. Как бы я ни был зол, я все равно не должен был толкать её.

Я сделал вид, что читаю меню, чтобы не привлекать её внимание, хотя на самом деле не видел ни единого слова. — Санни, что будешь брать? — прошептал Бэзил. Я напрягся. Я все еще не мог смотреть ему в глаза. Я пожал плечами, мое горло словно горело. Бэзил хмыкнул. — Даже не знаю, что и выбрать, тут столько вариантов… — он водил пальцем по названиям блюд. Я же все еще не мог их прочитать. — О! Может, это? Можем купить один и разделить на двоих, а то Мари мне сказала, что тебя немножко тошнит, — предложил он. Я просто кивнул. Что бы это ни было, давай просто покончим с этим. На несколько секунд повисла тишина. — …Санни, если не хочешь есть, то не надо, — сказал Бэзил, на этот раз мягче. — Уверен, Мари поймет. Такой заботливый, всегда обо мне беспокоящийся, всегда защищающий меня. Наличие кого-то, кому я дорог так же, как и Бэзилу, напоминало одеялко, обернутое вокруг моих плеч, но в то же время оно напоминало удушающую цепь, когда я вспомнил, на что Бэзил был готов пойти для меня. С какой радостью он испачкал руки, чтобы уберечь меня. — Все в порядке, — сумел выдавить я. — Я буду то же, что и ты. — Ну, хорошо, если ты уверен… — Я чувствовал обеспокоенный взгляд Бэзила, но не осмелился посмотреть на него. Я просто… я просто не мог. Ни на кого. Не сейчас. А может и никогда.

.

.

.

Когда праздничная трапеза закончилась и все разошлись по домам, я избегал всех, кого мог, зная, что утром мне неизбежно придется столкнуться с Мари. Я чувствовал себя вымотанным, измученным. День — невозможный день, адский день, день надежды — навалился на меня, и от всего этого напряжения мне хотелось только лечь спать и никогда не просыпаться. Я не должен быть жив. В конце концов, мой метод разборки с жизненными проблемами бездействовал последние четыре года. Мое тело жаждало, чтобы я завернулся в одеяло, закрыл глаза и просто посмотрел сны. Он не заслуживал снов. Поэтому я так и сделал. Даже не потрудившись переодеться или почистить зубы, я просто опустился на матрас, свою кровать рейтингом 10/10, и расслабился. Я слышал, как Мари разговаривает с нашими родителями внизу. Я не разобрал слов. … Я спас Мари. Я спас ее. Верно? Так почему… …Так почему же мне казалось, что ничего на самом деле не в порядке?