Я смотрю в потолок, пытаясь выровнять дыхание, чтобы наконец-то заснуть.

Прошло уже несколько часов, поэтому я не уверен, смогу ли вообще.

Я... я сказал правду, буквально сегодня.

Я рассказал своим друзьям...

Я рассказал им, что я сделал. Что мы с Бэзилом сделали с Мари. Дело сделано. Это конец. Я избавился от этого камня на сердце.

.

.

.

...Так почему же мне не стало лучше?

Почему я чувствую боль?

Жжение?

Я несколько раз моргаю здоровым глазом. Это движение отдаётся слабой вспышкой боли в правой стороне лица. В той, в которую Бэзил...

...

было к лучшему. К лучшему ведь? Я сказал правду, мои друзья наконец-то смогут освободиться от боли, и, может быть, ну, может быть, они простят меня? Со временем и заботой, например, будем вместе присматривать за растениями Бэзила, мы будем в порядке.

Но я не могу быть в порядке.

В моей груди всегда такое ощущение, будто в ней дырка. Как будто я тону. Бесконечно тону в океане, прямо как в тот раз, когда я чуть не погиб. Как в тот раз, когда я нырнул, чтобы спасти своего друга. Пузыри собираются вокруг меня, а тени растягиваются так, что я вообще не могу двигаться. Все замедляется, даже мое сердцебиение, и я ловлю себя на том, что хочу, чтобы оно остановилось.

Нам должно было стать лучше.

Но мои друзья сказали, что им нужно время. Время, чтобы переварить правду, которую я только что выпалил под влиянием момента, чтобы потом опять не струсить. Переварить преступление, в котором я только что сознался.

Или, точнее, Кел сказал.

Лицо Обри было красным, ее яркие глаза смотрели на меня так, словно она хотела сломить меня одним только разумом. У неё это, без сомнения, получилось бы, если бы она достаточно постаралась. В уголках ее глаз собрались слезы, ее кулаки сжались от ярости, и она немедленно бросилась прочь, чуть не опрокинув меня в спешке. Я ее не виню.

Хиро выглядел так, будто его ударили. Его глаза несколько минут смотрели в никуда, а когда посмотрели на меня, наполнились слезами. Он посмотрел на меня так, будто я был незнакомцем, как будто он совсем меня не знал. Но я отнял у него любовь всей его жизни, так что я не виню его.

Кел пытался держаться. Он всегда пытался, и этот раз не стал исключением. Его улыбка исчезла, и он заламывал руки, но в панике смотрел, как его брат и Обри уходят. Он смотрел так, будто его мир рушился, и я его не виню. Впервые за четыре года наша ватага снова была вместе, его друзья исцелялись и все шло хорошо, а тут я взял и все испортил. Абсолютно.

Я всегда все порчу.

Но почему-то хуже всего пришлось Бэзилу. Как и всегда, да?

Добрый Бэзил, который всегда был готов выслушать, всегда улыбался, выглядел совершенно мертвым, пока лежал на больничной койке с трясущимися руками. Я сделал его таким. Я затащил его на дно, сделал соучастником преступления, которое должно было быть только моим, а теперь смотрите, что произошло. Мы оба сходили с ума, день за днем, мало-помалу, по-разному. Бэзил стал тревожным параноиком, и в его сердце укоренилось глубокое отрицание. Его преследовали наши действия, то, что я заставил его сделать, и он цеплялся за меня, когда все остальное разваливалось. Как мой лучший друг, он почувствовал себя обязанным помочь мне. Он увидел меня, жалкого, бесполезно плачущим, и решил действовать, потому что я никогда не действовал.

Я никогда ничего не делал, я никогда не действовал.

А когда я-таки сподобился...

Я вздохнул, чувствуя, как мой глаз щиплет от слез. Всё должно было быть не так.

Почему я не могу просто быть нормальным?

Почему я не могу быть счастливым, как Кел? Или ответственным, как Хиро? Почему я не могу быть храбрым, как Обри? Или самоотверженным, как Бэзил? Почему я уродился этой оболочкой человека?

Я порчу все, к чему прикасаюсь.

Вот бы всё вернуть. Вот бы я никогда не толкал ее. Вот бы я никогда ее не убивал. Лучше бы я упал с той лестницы, лучше бы моя голова раскололась, лучше бы вместе с кровью просочились и мои проблемы и мои чувства. Тогда всем точно стало бы лучше.

...Ага.

Я сел на кровать, чувствуя, как матрас прогибается под моим едва заметным весом.

Я должен просто исчезнуть.

Проблема — это я.

Я толкнул Мари.

Я заставил Бэзила помочь мне.

Я причинил боль своим друзьям.

Я должен просто умереть.

...

...Омори был прав.

Я несчастно всхлипнул и вытер слезы одеялом, стащив его с кровати и скрутив в руках. Всё. Хватит убегать, хватит трусить. На этот раз я покончу с этим. На этот раз я поступлю правильно.

Я подошел к двери и, как можно тише открыв ее, выглянул наружу. Снаружи никого не было. Как раз наступила самая темень, и жуткое освещение больницы наполняло все помещение стерильной атмосферой. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, и понял, что там что-то есть. То, что всегда преследовало меня во сне и наяву. Я чувствовал, как оно обволакивает мои плечи, словно удушающий зной. Его глаз таращился на меня, призывая идти и покончить с этим.

Я послушался.

Мои босые ноги не издали ни звука, когда я поднялся на крышу, и меня никто не заметил. Дверь передо мной источала ауру обреченности, и я не знал, как стряхнуть ее. И потому не стряхнул. Я просто толкнул ее и позволил холодному ночному воздуху пройтись по моим волосам.

Время пришло.

Я быстро иду к щели в заборе. Не хочу струсить.

Я ставлю ноги на край. Земля так далеко, что это не может не сработать.

Я делаю глубокий вдох. Он застревает у меня в горле. Я плачу.

«Сделай это».

Я трясусь.

«Сделай это, трус».

Я не хочу этого, но что мне ещё остаётся?

«Убийцы не заслуживают жить».

Моя рука отпускает.

.

.

.

.

.

И я тону.