Перевод BY ZaYac.

---

Я тихо закрыл глаза, пытаясь вспомнить времена моей старшей школы.

Стоило мне это сделать, как в памяти начали всплывать бесчисленные образы, заполняя все мои мысли.

А что насчет средней школы?

Или начальной?

Нет, вернемся еще дальше. Попробую воскресить в памяти фрагменты из раннего детства — то, что я могу назвать самыми первыми воспоминаниями в моей жизни.

Однако по сравнению с относительно яркими образами школьных лет, период примерно до шести лет оставался для меня размытым. И дело было не только во мне: как говорят, с этим сталкивается большинство людей.

Иными словами, это называется «младенческой амнезией».

Этот термин описывает феномен, при котором у большинства людей наблюдается склонность забывать события, происходившие с ними примерно до восьми лет.

Дело не в том, что эти воспоминания утрачены навсегда, — они просто забыты. Со стороны кажется, будто они полностью стёрты, однако даже самые ранние детские воспоминания продолжают спать где-то глубоко в подсознании. И если в зрелом возрасте произойдёт определённое событие, которое сработает как триггер, эти воспоминания могут внезапно всплыть на поверхность — когда и где угодно.

Прямо как то, что происходило со мной сейчас.

Я тщетно пытался вспомнить то далекое прошлое. Большая часть моих воспоминаний до поступления в школу была сосредоточена вокруг времени, когда я впервые попал в детский дом.

Мне было около шести лет.

Да, ведь в следующем году или через год я пошел в первый класс, так что шесть лет — вполне точная цифра. Получается, именно в этом возрасте я впервые осознал, что в моей жизни существует такое понятие, как возраст.

Что же касается периода еще более раннего — от одного года до пяти лет, — то все это смешалось в моей памяти, словно ребенок размял разноцветный пластилин в один сплошной комок, скрутив и перемешав его до неузнаваемости.

Хотя время от времени в сознании возникали отдельные вспышки образов, и если бы кто-то спросил, когда именно это произошло или сколько мне тогда было лет, я бы не смог ответить точно. Это были лишь обрывки воспоминаний:

Чья-то прохладная рука, прикоснувшаяся к моему лбу, когда я горел от сильного жара.

Или воспоминание о том, как я играл в прятки в тесном однокомнатном доме с женщиной, которую считал своей матерью.

Теперь, когда я задумался об этом, кроме этих двух моментов у меня не осталось ничего, что я мог бы назвать воспоминанием из раннего детства. Почему уцелели только они?

Может быть, потому что они были слишком яркими, чтобы стереться?

Нет, если бы дело было в этом, то и воспоминание о том, как меня окружали незнакомые девушки и щипали за щеки, тоже должно было остаться отчетливым. Я был уверен, что оно обязано храниться где-то в глубине моего сознания.

Но как я ни старался, ничего подобного на поверхность не всплывало.

Может, я просто не мог вспомнить?

Или это место было настолько особенным, что в итоге никак не повлияло на формирование моей личности?

А может, это вообще был не я?

В этот момент кто-то ткнул меня в бок. Это была Эльга.

— Чего ты молчишь? Я спрашиваю, помнишь ли ты, как видел нас в детстве? Вспоминается хоть что-нибудь или нет?

Видя мое молчание, Эльга, должно быть, почувствовала разочарование. Когда я покачал головой, она выглядела слегка удивленной и раздосадованной. Именно тогда Стелла выдвинула свою теорию:

— Большинство детских воспоминаний со временем стираются. Обычно остаются только те, что произвели сильное впечатление. Может, встреча с нами просто не была столь впечатляющей?

Мнение Стеллы совпадало с теорией, о которой я только что размышлял сам. Похоже, наши мысли текли в одном направлении.

Однако Айра не согласилась со Стеллой:

— Раз он встретил меня, то ни за что бы не забыл. Я — прекрасная и совершенная королева. Увидев меня однажды, забыть невозможно.

Самооценка Айры была запредельной. Пожалуй, на таком уровне её нарциссизм можно было приравнять к религиозному фанатизму. Но обиднее всего было то, что Айра не лгала.

Я помнил почти каждый момент, проведенный с ней. Ее поступки и внешность были настолько незабываемы, что даже мельчайшие жесты оставляли во мне неизгладимый след.

В таком случае, это должно было относиться и к тому времени, когда я был совсем еще несмышленым ребенком.

В этот миг, мы заметили шедшую издалека нимфу — с ребенком на руках, она шла сквозь яркие цветы. При виде нее мы все осеклись на полуслове и переглянулись. И хотя никто из нас не произнёс этого вслух... Казалось, во взглядах каждого читалось одно и то же немое согласие: «О том, что мы сейчас обсуждали, им знать не обязательно».

— Эй, малыш, хочешь, чтобы старшая сестренка расчесала тебе волосы? А?

— Леди Леонес, вы пугаете ребенка!..

— Это не страх, а смущение. И перестань уже обмахивать его. Разве ты не видишь, что он кашляет?

— Я-я обмахиваю, чтобы охладить его, потому что у него жар!

Эльга и Мирна ругались, зажав между собой маленькую полунимфу. Я не мог с уверенностью сказать, почему они так себя вели, но было очевидно одно: обе изо всех сил пытались произвести на малыша неизгладимое впечатление.

В этот момент Айра протянула палец к голубым глазам ребенка и начала крутить им вокруг своей оси...

— Кто самая красивая королева в мире? Кого тебе следует взять в законные супруги? Правильно...

Увидев это, Нарми вскрикнула:

— Королева Тарантера использует гипноз!

Какой сумасшедший дом. Если бы я пережил что-то подобное в детстве, это наверняка оставило бы в моей душе шрам, подобный удару молнии, — и все же в моей памяти ничего не возникало.

Внезапно ребенок хрипло закашлялся. При виде этого все аристократки, поднимавшие шум, притихли и уставились на покрасневшее, как помидор, лицо полунимфы.

Возможно, почувствовав неловкость, малыш подбежал и уткнулся лицом в живот Триc. Именно так поступил бы и я в его возрасте.

Но кашель и не думал утихать. Глядя на него, я и сам невольно запершил горлом. На мгновение воцарилось тяжелое, давящее молчание, которое прервала Мирна:

— Вы пытаетесь пройти сквозь те двери из-за болезни ребенка, верно?

Только в этот момент мы вспомнили про исполинские врата, скрытые в этом великом храме. Именно из-за них мы и оказались в этом странном пространстве, не было никаких сомнений: все происходящее как-то с ними связано.

Трис, укачивающая спящего ребенка, кивнула:

— Да. За этой дверью скрывается место, которое вы даже и представить себе не можете. Мой муж рассказывал мне… впрочем, не важно…

Нимфа замялась на полуслове, неловко поправляя одежду. Словно слова застряли у нее в горле, и она не могла ни проглотить их, ни выговорить. Наконец она тихо произнесла:

— Если открыть эту дверь, можно получить то, чего желаешь, но взамен придется потерять что-то очень дорогое. А для меня нет ничего дороже этого ребенка. Если что-то пойдет не так...

Я мог отчасти ее понять. Так же, как мы с женами колебались, прежде чем ступить в разбитое небо за пределами этого мира, так же медлила и сама нимфа Трис. Страх того, что действия, предпринятые ради спасения ребенка, в итоге приведут к его потере, давил на нее. Для родителя это было бы невыносимым бременем вины.

Я хотел поддержать её решение и подтолкнуть идти дальше.

Хотел, но слова не шли с языка. Я начал сомневаться, имею ли вообще право говорить подобное. Нет, это было скорее мое чувство вины, чем сомнение.

Потому что ребенок, которого она держала на руках, и я — были одним и тем же человеком. Но если бы меня спросили, действительно ли наши души одинаковы... Ответить на этот вопрос мне было бы нелегко.

Что, если… Что, если я действительно занял чужое место и украл тело этой полунимфы? Мысль, долгое время подавляемая, внезапно заворочалась в моей голове, словно склизкие водоросли, и я не мог открыть рот перед матерью этого ребенка. Что мог сказать такой, как я, тот, кто, возможно, украл тело ее дитя?

Паук Баэль внутри меня усердно пожирал мои негативные эмоции, но мои губы по-прежнему отказывались шевелиться. Короткий миг колебания. И всё же здесь, где время замерло, «миг» и «вечность» — одно и то же.

В это бесконечное мгновение нерешительности в моем сердце зародилось желание. Желание просто отказаться от открытия двери — отвернуться от всего и дожить остаток дней в мире, игнорируя реальность. Оно было настолько сильным, что, если бы я не сжал кулаки, я бы действительно развернулся и убежал.

Этот порыв разрастался внутри, словно во мне проросло ядовитое семя трусости. Секунда — и из самых глубин желудка поднялась удушливая тошнота.

Меня скрутило. Изнутри хлынуло что-то бурлящее, и я изрыгнул добрый литр багровой жижи.

Меня что, только что вырвало кровью..?!

Меня охватили шок и страх. Если бы Баэль без устали не поглощал мои негативные эмоции, я бы рухнул на месте.

— Тео, что случилось..?! Ты в порядке?!

— Эй, с чего вдруг?! Что за хрень тут происходит?!

Я слышал обеспокоенные голоса девушек, но эти звуки просто витали в воздухе, подобно стеклянным шарикам, скользящим по льду, и никак не могли достичь моего сердца.

Мой взгляд был прикован к выплюнутой крови.

Кровавая масса странно извивалась и разбухала. Я не мог понять, наяву ли это происходит или передо мной предстала галлюцинация истощённого, потерявшего кровь разума. Это месиво жадно пожирало грязь и цветы вокруг, стремительно разрастаясь, — и вскоре, совсем как у человека, у неё отросли руки и ноги, проступили волосы и черты лица.

— Новое вино нужно вливать в новые мехи. Наконец-то оно активировалось, а я уже была уверена, что все провалилось.

Фигура была одета в белое монашеское одеяние. Розовые волосы, выбивавшиеся из-под головного убора, и закрывавшая глаза повязка — всё это было мне слишком хорошо знакомо.

Увидев ее, Мирна вскрикнула:

— С-Святая Прига..?! Что здесь происходит..?!

Судя по всему, это была не просто моя галлюцинация.

Эльга, Мирна, Нарми и Стелла настороженно пригнулись, готовые к бою, не сводя глаз с новоявленной Святой Приги. Как ни странно, это зрелище принесло мне легкое облегчение.

Правда, я совершенно не понимал, что происходит, и во мне нарастало смятение. Что это, черт возьми, такое? Почему из моего живота вышло подобное существо?

Пока меня била крупная дрожь, Святая Прига отряхнула одежду:

— Я просто позаимствовала немного крови, земли и цветов, чтобы создать тело. Конечно, я единственная в мире — или, по крайней мере, в Церкви, — кто способен на такое.

Значит, передо мной была не сама Святая, а лишь её воплощение? Даже в мире, переполненном магией и колдовством, я никогда не сталкивался ни с чем похожим.

Я почувствовал, как рушатся привычные рамки моего воображения. И в этом обновленном, открывшемся разуме четко проступила одна мысль: появление Святой Приги не сулило мне ровным счетом ничего хорошего.

Святая Прига протянула ко мне руку:

— Ну что ж, сэр Тео. Пора возвращаться. Вы ведь дали мне обещание, помните? Обещали, что не подойдете к двери. Но вы только что засомневались, не так ли? Вы всем сердцем пожелали повернуть назад. Именно это и послужило триггером для заклинания.

Должно быть, это было особое заклинание, которое Церковь использовала, чтобы связывать людей их же словами. Когда я встретил Святую ранее, она настояла, чтобы я пообещал — без всяких оговорок, — что не приближусь к двери. Все ради этого момента. Стоило мне всем сердцем пожелать повернуть назад, как заклятие сработало, и она явилась предо мной.

— А я ведь была уверена, что ничего не вышло. Но в конечном итоге…

Хотя Святая Прига не могла видеть, она повернула голову, словно осматривая окрестности. Затем её скрытые повязкой глаза обратились в сторону, к нимфе Трис и ребенку в ее объятиях:

— Поистине удивительно. Подумать только, подобное действительно существует… Законы этого мира простираются далеко за пределы даже моего понимания. Чтобы Тео Госпел оказался в одном месте с…

Я должен был заставить ее замолчать. Это была единственная мысль, пульсировавшая в моей голове, пока я пытался издать хоть звук.

Но первой заговорила королева Айра:

— Если ты скажешь еще хоть слово, я вырву тебе язык.

Святая Прига и Айра стояли так близко, что едва не соприкасались грудью. Два злодея, настолько могущественных, что их появление делило всю историю на «до» и «после», сошлись лицом к лицу — от этого давления у меня сводило желудок. Если эти двое схлестнутся, здешний цветущий сад будет полностью уничтожен.

Воспользовавшись короткой паузой, созданной их противостоянием, я заговорил с нимфой Трис:

— Возьми ребёнка и уходи. Быстро.

— Почему это я должна слушать тебя? Кто ты вообще такой?

— Объяснять некогда, Беатрис. Если ты хочешь спасти ребёнка, иди.

Нимфа Трис — вернее, Беатрис — резко сузила глаза.