Тайсуй холодно усмехнулся.«Твой Великий Бессмертный просто жалок!».

У Си Пина упало сердце.

Целую вечность Ло Цинши щупал пульс на его руке. Наконец он поднял глаза и медленно произнес:

— Си Шиюн, все это очень любопытно.

Си Пин чуть не просверлил его взглядом, с надеждой ожидая, что еще он скажет.

Но Ло Сама-Важность убрал руку, гордо выпрямился, многозначительно покивал головой...

И удалился.

Си Пин: ...

Нет, но... «Очень любопытно», а дальше что? Что именно любопытно-то?!

Изначально Си Пин думал, что раз Ло Цинши является обладателем настолько выдающегося телосложения, то и человеком он должен из ряда вон выходящим. Выходит, вся его загадочность была обычной показухой.

И в качестве коронной реплики он не смог выбрать что-то более содержательное, чем «очень любопытно». Это даже не был чэнъюй[1]!

Ло Цинши и не подозревал, как сильно пал в глазах своего ученика. Он взобрался на помост, вытянул перед собой руку, и на стол перед Си Пином упал сверкающий синий самоцвет.

Ло Цинши важно задрал острый подбородок и объявил:

— Он по заслугам твой. Желаю тебе поскорее Пробудить Сознание.

Теперь, с дополнительным камнем, при условии использовать Неразлучник как можно более экономно, Си Пин мог протянуть до конца месяца, пока не выдадут новые духовные камни. Если бы он получил такую награду на день раньше, он, без сомнения, был бы вне себя от радости. Но сейчас последнее, чем ему хотелось заниматься – это пересчитывать свои духовные камни.

Опустив голову, Си Пин равнодушно отблагодарил наставника – можно было подумать, что Великий Бессмертный Ло только что пожелал ему скорейшей смерти.

— Кто дорисовал, может уходить, — Ло Цинши уселся на скамейку из яшмовой печати и взял у соломенного слуги чашку чая. — Нечего здесь глаза мозолить.

— Брат-Наставник, — Чжоу Си все же не выдержал и задал вопрос, который не давал ему покоя, — ведь я закончил почти одновременно с Братом Си. Не могли бы вы сказать, в чем мой рисунок уступает его?

Ло Цинши стрельнул в Чжоу Си взглядом и холодно объяснил:

— При создании этих рисунков использовалось три вида каменной крошки разного качества с примесью порошка пустых духовных камней. Я даже не надеялся, что кто-то из вас, простых смертных, сможет выделить все четыре уровня. С другой стороны, как обладатель Перстня Столетнего Носорога, ты, принц, казалось бы, должен был увидеть несколько больше, чем другие ученики?

Чжоу Си еле заметно переменился в лице и неосознанно спрятал большой палец с перстнем в кулак.

— Проверка Интуитивного Восприятия нужна для того, чтобы узнать, с чем вы вышли из материнской утробы и чего вы стоите сами по себе. А не для того, чтобы из сиюминутных интересов вы доказывали мне, что я ошибочно определил ваш талант как заурядный, — без всякого снисхождения отчитал четвертого принца Ло Цинши. — Ваше Высочество, я могу хоть десять раз признать, что был не прав, но сможешь ли ты после этого прямо сейчас Пробудить Сознание? Вперед, и, если у тебя получится, я позабуду о своем достоинстве, немедленно упаду на колени и трижды поклонюсь тебе в пол.

Чжоу Си обладал нежной и утонченной натурой и привык относиться к окружающим его «простолюдинам» с уважением и милостью, а также с неким «не высокомерным высокомерием» – при условии, что все остальные с готовностью соглашались играть роль его «вассалов». Как мог он вынести подобное унижение? Чжоу Си побледнел как смерть.

Но Ло Цинши еще не закончил.

— Мне хотелось бы посоветовать некоторым из вас сосредоточиться на собственном совершенствовании, а создавать группировки будете, когда покинете Храм и вернетесь к себе в мир смертных. Какой прок в попытках снискать чье-либо расположения сейчас? Кто знает, может, кто-то другой достигнет неожиданного успеха и попадет во Внутренний Круг, и тогда один останется обычным смертным, а другой станет Бессмертным, и больше никогда ничего не будет вас связывать.

Си Пин: ...

В первый день четвертый принц выступил для Си Пина в роли примирителя, и с тех пор Ло Цинши словно взъелся на них. Из раза в раз он разыскивал повод, чтобы прилюдно их рассорить. Если бы у богини Сиванму был такой же злой язык, ей бы, без сомнения, удалось навсегда разлучить Пастуха и Ткачиху, и тогда никто бы не праздновал день влюбленных[2].

Чжоу Си не был дураком и, разумеется, прекрасно осознавал, что Ло Цинши намеренно их ссорил. Но одно дело понимать, а другое – не поддаться на его провокации. Путь во Внутренний Круг был рассчитан только на одного, и четвертый принц не мог позволить, чтобы кто-то другой посмел точить зуб на то, что он уже считал своим.

Особенно наследник Юннин-хоу – эта «паршивая овца» в их семье.

Как только Си Пин встретился взглядом с Чжоу Си, он понял, что их не успевшая окрепнуть дружба умерла в самом своем зародыше, и смерть эта была очень трагичной. Он вдруг почувствовал себя страшно уставшим: если бы Ло Цинши был так же хорош в самосовершенствовании, как в умении сеять раздоры, то, может быть, сумел бы сказать что-то более содержательное, чем просто «очень любопытно».

Впервые в жизни кто-то завидовал Си Пину настолько, что возненавидел его, и если бы не «тайна», о которой он никому не мог поведать, наверняка сейчас он бы самодовольно распустил хвост... Но стоило ему вспомнить, что четвертый принц возненавидел его как раз из-за того, что эта «тайна» предоставила ему глаза и уши, которые и дали ему возможность победить, как ему стало не до удовлетворения собственного тщеславия.

Си Пин перестал обращать внимание на словесную перепалку Чжоу Си с Ло Цинши, неторопливо собрал свои вещи и поднялся с места. Жгучая боль адского пламени, казалось, все еще растекалась у него по венам, и каждый раз, когда Си Пин вспоминал эту жуткую муку, его снова охватывал ужас.

___________________________________________

[1] Чэнъюй – в китайском языке: устойчивый оборот, чаще всего состоящий из четырех иероглифов и построенный по правилам письменного языка (стоит отметить, что вплоть до начала XX века классический письменный китайский язык очень сильно отличался от своего разговорного варианта). Очень часто источником чэнъюев бывали древние каноны или высказывания известных личностей. Иногда за четырьмя иероглифами может скрываться целая история или притча. Человек, обладающий богатым словарным запасом чэнъюев и умеющий их правильно употреблять в речи, всегда пользовался глубоким уважением.

[2] Китайский день влюбленных (праздник Цисицзе) – традиционный праздник, который проводится седьмого дня седьмого месяца по лунному календарю. По легенде, когда-то Млечный Путь тек по земле. На одном его берегу трудился Пастух, а на другом ткала фея Ткачиха. Они полюбили друг друга, у них родилось двое детей. Богиня Сиванму, узнав об этом, решила разлучить их, потому что была против любви между феей и простым смертным. Для этого она перенесла Млечный Путь на небо, чтобы Пастух никогда больше не увиделся с любимой. Верный вол Пастуха сказал, что готов помочь своему хозяину; он отдал ему свою шкуру, и с помощью нее Пастух вместе с детьми взлетел на небо. Однако от любимой его все еще отделяла небесная река. Вместе с маленькими сыном и дочкой они начали вычерпывать Млечный Путь. Их любовь растрогала Сиванму, и она позволила Пастуху и Ткачихе раз в год, седьмого числа лунного месяца, встречаться на мосту над Млечным Путем.

___________________________________________

Когда он подошел к выходу из Пагоды Источника Перемен, он услышал неподалеку от себя чей-то всхлип.

Си Пин обернулся и поискал глазами источник звука, бормоча про себя: «Да ладно, я и то не плачу».

Он так никого и не увидел, зато расслышал в всхлипываниях прерывистые слова молитвы, что-то вроде просьбы о благословении... Кажется, голос принадлежал девушке.

Звук доносился не откуда-то неподалеку... а раздавался у него в голове!

Си Пин надавил ладонью на лоб и закрыл глаза, фокусируя рассеянный разум в точке между бровей. Перед внутренним взором возникла расплывчатая картинка... Узкий переулок, зажатый между черными от копоти стенами уродливых лачуг, земля усыпана мусором и металлическим ломом, а поверх всего расползся зеленый мох, прекрасно себя чувствующий в разлитой повсюду маслянистой грязи...

Это место могло быть только Южным пригородом Цзиньпина.

Си Пин остановился, пытаясь получше рассмотреть расплывчатое изображение. Когда он сосредоточил внимание, картинка стала значительно четче.

Он увидел, как через узкий извилистый переулок пробежала девочка.

Сложно сказать, сколько ей было лет: она была довольно высокой, но такой худой, что можно было пересчитать все кости, а голова отливала детской рыжиной. На первый взгляд – обычная девчонка. Хотя одета она была бедно, но каждый стежок на кофте и юбке был ровным и аккуратным, так что выглядела она вполне прилично – единственное, что наряд был ей немного не в пору.

На шее у девочки висела деревянная табличка, и, как бы она ни бежала, табличка всегда оставалась в самом центре изображения. Так как именно табличка выступала ориентиром, окружающий пейзаж и люди сильно дрожали.

От тряски у Си Пина закружилась голова. Он раскрыл глаза, и грязный переулок исчез. Он снова вдыхал чистый горный воздух в Храме Совершенствования.

«Уважаемый демон, — сказал после недолгого молчания Си Пин твердым, но вежливым тоном, — вы тоже это видели?»

«Да».

«Кто эта девочка? Это настоящий человек?»

«Это несчастный человек, который попал в безвыходное положение, — тихо ответил Тайсуй. — Есть такой материал – древо перерождения, и это мое священное дерево. Табличка у нее на шее сделана из его древесины и создана специально для поклонения мне. А эта девочка отдала ей каплю своей и поклялась пожертвовать мне свои тело и душу. Именно этому я обязан своим пробуждением».

Си Пин: ...

Мать ее за ногу, так все из-за нее!

Обычно, когда Си Пин видел, что кто-то плачет, – особенно, если это была девушка – он всегда так или иначе старался узнать о причине. Однако после этих слов демона у него пропало всякое желание вмешиваться.

«Какое мне дело. Хочет умереть – пусть умирает, — подумал Си Пин, равнодушно откинув с дороги камешек. — Если ей в ее возрасте приходят в голову такие мысли, тут уже ничем не помочь. Скорее умрет, скорее переродится».

Однако хотя Си Пин мог закрыть глаза и вместо мира смертных любоваться пейзажем гор Небожителей, но уши было не заткнуть, и надрывный плач девочки продолжал звучать у него в голове всю дорогу от Пагоды Источника Перемен до своего двора под знаком «Холм». Это до смерти ему надоело, и он ехидно поинтересовался у Тайсуя: «Простите, демон, а вы случайно не хотите сотворить какое-нибудь чудо, чтобы помочь ей?».

«Вы, смертные, каждый раз в первый день года отправляетесь в храм Святого Наньшэна, чтобы вознести ему молитву, сам Сын Неба возглавляет жертвоприношения, но хотя бы раз случалось такое, чтобы Наньшэн отозвался и сотворил какое-нибудь чудо?». — ответил вопросом на вопрос Тайсуй.

«Но, если не собираетесь помогать, зачем вообще слушать ее?».

«Сочувствую, но тут я бессилен. Придется потерпеть. Меня пробудила ее кровь, и пока она твердит мое имя, я буду слышать ее, хочу я этого или нет».

Си Пин стал проклинать про себя одновременно самопровозглашенного Небесного Владыку Тайсуя и излишне доверчивую девчонку. Но постепенно запас известных ему ругательств истощился, а посторонние звуки у него в ушах по-прежнему не стихали.

Си Пин вконец потерял терпение: эта девочка что, хочет своими молитвами загнать его в могилу?

Из-за надоедливого шума он все равно не мог заняться ничем другим, поэтому снова закрыл глаза, сосредоточился и стал наблюдать.

А-Сян заплела косы и переоделась в единственные более-менее приличные юбку и кофту. Их сшила, нитка за ниткой, ее мама. Тогда она уже лежала на смертном одре. Мама говорила, что это ей на свадьбу.

Но хотя с тех пор А-Сян заметно подросла, выходить замуж все еще было рано, и платье свободно висело на ней. Она была похожа на маленького ребенка, который тайком взял поносить одежду взрослых.

Сердце А-Сян переполнял страх. Для храбрости она забрала с собой табличку для поклонения Тайсую и повесила ее на веревочке себе на шею. А-Сян стиснула табличку рукой и стала топтаться у входа в Крысиный переулок, дрожа и беспрестанно вымаливая благословения у своего божества.

Но для какого дела ей требовалось это благословение, А-Сян сказать не могла.

Крысиным переулком назвалась мрачная и сырая потайная улочка между несколькими рядами беспорядочно разбросанных лачуг. Переулок был скрыт от света карнизами опасно покосившихся домов и сушившимся на бамбуковых жердях бельем. Издалека вход в него напоминал крысиное логово, поэтому ему и досталось такое название. С приходом ночи из «норы» вылезали изможденные женщины в неприличных нарядах и через силу – будто собственное тело было им обременительно – плелись на поиски посетителей. Покупателями же чаще всего становились рабочие, утомленные непосильным трудом в доках; мужчины выглядели ничем не лучше женщин и были так же мало похожи на людей.

Уже прошел целый день с тех пор, как забрали дедушку. Дядюшка Вяленая Рыба сказал, что меньше, чем за двадцать лянов серебра, от городской стражи нельзя будет добиться даже слова... и это все еще не гарантирует, что его отпустят.

Двадцать лянов!

Даже если бы они с дедушкой вдвоем работали день и ночь, не ели и не пили, им и за три года было не заработать столько! Где ей достать такие деньги?

В плотницких мастерских принимали старую мебель, в ломбарде – ставшие ненужными вещи, а в Крысином переулке – женщин.

У А-Сян не было ни монетки за душой и ей не к кому было обратиться за помощью. Все, что она смогла придумать, – это отправиться в Крысиный переулок.

Из темноты протянулась рука и внезапно схватила ее за плечо. А-Сян подпрыгнула от испуга и отпрянула, как испуганная птичка. Она увидела мужчину средних лет, кривого, слепого на один глаз, с выпирающими суставами. Вместе с тем, он был одет в вполне приличного вида халат – в южных предместьях позволить себе носить такое могли только подрядчики – люди, которым не нужно было работать собственными руками.

— Малышка, ты новенькая? — спросил мужчина и оценивающим взглядом осмотрел А-Сян с головы до ног. Взгляд казался липким и мерзким, как у насекомого. — Сколько возьмешь?

До этого момента Си Пин все еще не до конца понимал, что происходит. Теперь он наконец сумел рассмотреть, в какое место попала девочка, а услышав цену, которую она назначила дрожащим голосом, нахмурился. «Она просила благословения Небесного Владыки на то, чтобы благополучно продать себя за двадцать лянов? За какие-то двадцать лянов?!».

— Двадцать лянов? За тебя? — мужчина тоже очень удивился. — Батюшки мои, ты что, принцесса из дворца Гуанъюньгун, а не то и сама государыня?

А-Сян лишилась дара речи. Руки и ноги похолодели, лицо, напротив, будто горело. Ее подташнивало, коленки, спрятанные подолом юбки, дрожали.

— Если это твой первый раз, после предварительного осмотра я дам тебе тысячу монет. Но если окажется, что нет, ты должна будешь сбросить цену вдвое, — мужчина протянул руку и дотронулся до лица А-Сян. — Что скажешь? Если согласна, иди за мной.

А-Сян инстинктивно оттолкнула его руку.

— Больно тебе! Ни одна девушка из южных предместий не стоит и ляна серебра. Я предложил тебе такую цену, только потому что ты маленькая и мне стало тебя жалко. От такого предложения не отказываются... Двадцать лянов! Куртизанки с берега Линъянхэ не потребуют такую цену, а ты кто такая? — мужчина через слово вставлял ругательства и все время пытался ухватить А-Сян. — Соглашайся, пошли.

В этот миг в узком переулке вдруг раздался пронзительный голос:

— Да уж, найдется еще, чему меня удивить. Откуда взялась эта маленькая потаскушка? Молоко на губах не обсохло, а уже смеет отбирать мой заработок у меня из-под носа.

Мужчина немедленно одернул руку и изобразил на лице улыбку.

— Это ты, сестрица Чунь Ин!

Из переулка медленно вышла высокая женская фигура. Женщина была немолода, но ночные сумерки и толстый слой косметики скрыли отеки и морщины, оставив только неясные очертания лица. Она казалась даже по-своему красивой.

Женщина сплюнула на землю скорлупки от семечек и, закатив глаза, выругалась:

— Катись к хренам собачьим, кто тут тебе «сестрица»?

Мужчина, не переставая лепетать «сестрица», нахально подбежал к ней поближе, и женщина дала ему затрещину.

Вслед за этим из темноты возникла рука с покрытыми лаком ногтями, мягко ухватила мужчину за воротник, и, воркуя и осыпая его непристойностями, потащила вглубь переулка.

Тогда женщина, которую назвали Чунь Ин,холодно усмехнулась и перевела мутный взгляд на А-Сян.

У А-Сян возникло чувство, будто ей под одежду заползла змея. Еще крепче сжав деревянную табличку на груди, она отступила на шаг назад, но в этот миг тощая рука тисками сдавила ей ягодицы.

— Куриная гузка, этим никого не накормишь, — другая женщина, которая схватила ее, оказалась обладательницей кривого носа и глубоких морщин, спускавшихся до самых уголков губ. Это делало ее похожей на злобную ведьму.

Услышав, как А-Сян вскрикнула от боли, «ведьма» расхохоталась так, что крючковатый нос задрался до самых щек, приблизила к А-Сян лицо и прошипела:

— Иди домой пить молоко, и не возвращайся, пока не наберешь немного жирка.

А-Сян оттолкнула ее и закричала:

— Прочь от меня! А-а-а!

Рядом с Чунь Ин возникло еще несколько женщин, которые сразу же схватили А-Сян. Тощая девочка не могла противостоять силе взрослых женщин, и очень скоро они за волосы втащили ее в Крысиный переулок. А-Сян кричала от боли и выкрикивала проклятия; сырая гадкая вонь ударила в лицо, в сумраке переулка отсветы красноватых ламп, как капли крови, скользили по деревянной табличке у нее на груди.

А-Сян крепко сжимала табличку и отчаянно твердила про себя: «Небесный Владыка Тайсуй! Небесный Владыка Тайсуй!».

Си Пин сдавил лоб. Это зрелище казалось ему невыносимым, и он мечтал, чтобы девочка скорее заткнулась.

А-Сян грубо втолкнули в маленькую темную комнатку. Зажгли лампу, и прежде, чем глаза успели привыкнуть к яркому свету, А-Сян ощутила на лице жгучую пощечину.

— Маленькая мерзавка!

Длинные ногти оставили на лице А-Сян тоненькие царапины, в ушах зазвенело, щека мгновенно опухла. А-Сян развернулась и огрызнулась:

— Грязная старуше... А-а-а!

Женщина отвесила ей сразу несколько пощечин, кто-то с силой ущипнул ее. На А-Сян обрушился поток грязных слов – грязнее, чем воды Великого канала у Южных Ворот.

Чунь Ин вышла из толпы, толкнула А-Сян в грудь, прижимая к створке двери, и плюнула ей в лицо.

— Бесстыжая маленькая потаскушка. Будь я твоим дедом, померла бы со стыда!

Голова А-Сян разрывалась, поэтому она даже не удивилась, откуда эта женщина может знать, что у нее есть дедушка, и выкрикнула в сердцах:

— Все равно он скоро умрет!

Услышав это, Чунь Ин застыла. Она подняла руку, останавливая хихикающих девушек, которые собирались окатить А-Сян ледяной водой, и спросила:

— О чем ты говоришь?

Грудь А-Сян тяжело вздымалась, она не смогла сразу ответить.

Чунь Ин высоко подняла тонкие ниточки бровей и в раздражении прикрикнула:

— Чего ты рыдаешь, будто мать хоронишь? Твой дед что, не может оправиться после излишне бурной ночки в обществе девочек?

Непонятно, откуда у А-Сян нашлись силы, но она яростно вскочила, растолкала державших ее женщин и с бордовым от злости лицом ударила Чунь Ин головой в грудь, прокричав:

— Неправда! Моего дедушку забрали эти собаки из городской стражи! Но он невиновен! Да что вы знаете! Я запрещаю вам так говорить о моем дедушке!

Чунь Ин ударилась спиной о стол, опрокинув чайник и перевернув миску с семечками. Остальные женщины поспешно подбежали к ней, чтобы помочь подняться, но Чунь Ин их будто не замечала.

— Его забрала городская стража? Какое преступление он совершил?

Оказалось, что женщина с кривым носом слышала кое-что о случившимся. Она вкратце рассказала о людях у Южных ворот, которые требовали вернуть их землю.

— За последние дни городская стража схватила немало людей. Поговаривают, что кто-то платил тем людям за то, чтобы они устраивали беспорядки.

Чунь Ин обернулась к А-Сян:

— Твоему деду на старости лет жить надоело?

Когда А-Сян услышала эти слова, ее гнев вдруг разом стих.

Точно, с похолодевшим сердцем думала она, ведь все из-за нее.

Чунь Ин, видимо, решила, что эта девчонка совсем дурочка и от нее она все равно ничего не добьется, поэтому снова обратилась к кривоносой женщине:

— Сколько всего человек поймали?

— Точно не знаю, но боюсь, что от нескольких десятков до сотни.

— Все настолько плохо? — буркнула Чунь Ин. — У городской стражи... у этих сукиных сынов нет сердца, они и на чужих похоронах не побрезгают разжиться, — она снова обратилась к А-Сян: — Кто тебе сказал про двадцать лянов?

До А-Сян наконец дошло:

— Ты... ты знаешь моего дедушку?

Чунь Ин злобно зыркнула на нее и сказала снова резко:

— Еще хоть слово не по делу, и я ударю тебя по губам.

—Дядя Вяленая Рыба сказал мне... — промямлила А-Сян.

— Ха! — Чунь Ин визгливо рассмеялась. — Старый бродяга опять проигрался, и он готов был бы родную мать с отцом из могилы вырыть, если бы за них можно было что-то выручить. Как можно было поверить его трепу, у тебя с головой все в порядке?

Пока говорила, она накинула на себя халат и стала переворачивать шкафы и сундуки. Наконец она нашла ларец, из которого стала доставать и совать себе за пазуху кусочки серебра и дешевые украшения. После этого она велела А-Сян:

— Иди за мной.

А-Сян осознала, что происходит, и широко распахнула глаза.

Чунь Ин смотрела на ее глупый вид, и ее уголки глаз слегка дернулись.

— Кстати, сколько тебе? Чуть больше десяти?

— Пятнадцать...

Не успела она закончить, и ей снова досталась звонкая оплеуха. А-Сян почувствовала на губах привкус крови.

— Тебе пятнадцать лет, и ты додумалась так нарядиться и в подобном виде заявиться сюда! — тыча в нее пальцем и выделяя каждое слово, кричала Чунь Ин. — Ну, погоди, ты еще дождешься! Ох, как тебя потом дед отлупит!

А-Сян долго в оцепенении смотрела на нее и наконец разразилась громким ревом. Глотая слезы, она пошла следом за Чунь Ин.

Она была согласна, чтобы ее били и ругали, была согласна даже умереть – только бы ее дедушка был спасен.

Небесный Владыка услышал ее молитву, Небесный Владыка послал ей того, кто мог ей помочь.

Си Пин, задыхаясь, очнулся от пыльного и грязного мира смертных, распахнул глаза и не сразу вспомнил, где он находится и какой сейчас час. Только в ушах все слышался душераздирающий плач той девочки... Она посчитала, что бог уже помог ей, поэтому прекратила молиться, и звук постепенно удалялся.

Ночь в Храме Совершенствования встретила Си Пина неожиданной тишиной. За окном бил в колотушку, объявляя ночные стражи, соломенный слуга; дворы уже успели запереть.

— А что потом? Вы все еще видите их? — взволновано спросил Си Пин, на мгновение даже позабыв, что обращается что обращается к завладевшему его телом демону. — Кажется, дело серьезное, и кто знает, что за всем этим стоит... Какой стражник согласится отпустить заключенного ради нескольких кусочков серебра? У нее ничего не выйдет! Демон, вы должны поскорее сказать ей...

«Не забывай, что Чжаотин чуть не стер меня с лица земли. — равнодушно перебил его Тайсуй. — Без древа перерождения я остаюсь лишь сторонним наблюдателем».

Си Пин без лишних слов вскочил и принялся рыться в своих вещах.

Но древо перерождения – не самый часто используемый материал. У этого дерева был тонкий ствол, и росло оно очень медленно; оно уступало фебе красотой узора на коре, ароматом – камфоре, и было далеко не таким крепким, как красное дерево, так что его древесина мало ценилась. В народе его чаще всего использовали для изготовления погребальных принадлежностей и табличек с именем усопшего, но где искать подобные вещи здесь, в мире Бессмертных?

Под изумленный взором полукуклы Си Пин перевернул вверх дном все свое имущество, но так и не нашел ничего подходящего... зато среди прочего обнаружил нефрит с циклическими знаками – подарок Цзян Ли.

— Демон, — позвал Си Пин, сжимая в руке треснутый нефрит, — а с Цзян Ли было так же? Вы... расскажете мне о Цзян Ли?