В момент, когда упала первая звезда, А-сян добежала до переправы на раскрашенных джонках. По дороге она разминулась с повозкой, которая везла лед, и лоб, залитый горячим потом, приятно обдало прохладой. А-сян тяжело перевела дух.

А-сян было пятнадцать[1]. Она рано лишилась отца, у семьи оставалось всего несколько му[2] неплодородной земли, но некому было ее обрабатывать. Одинокий старик, его болезненная сноха с маленьким ребенком круглый год с утра до вечера трудились на поле и уставали до полусмерти, но им все равно не удавалось вырастить хоть сколько-нибудь зерна. Помощников они нанять тоже не могли, ведь расплатиться было нечем. Поэтому, когда позже предприниматели стали выкупать землю под строительство завода, дедушка А-Сян без долгих раздумий ее продал.

Первые несколько лет после этого жилось неплохо: работа на заводе приносила деньги намного быстрее, чем возделывание земли. Только все хорошее имеет свойство быстро кончаться; несколько лет назад хозяева неожиданно объявили, что работников старше пятидесяти лет принимать больше не будут, и вся семья в одночасье осталась без всяких средств к существованию.

Деньги, вырученные за землю, тоже утекали сквозь пальцы, а когда мать А-сян тяжело заболела, на лечение ушли последние медяки.

Жить больше было не на что. Мать тоже не удалось спасти. Остались только дедушка и внучка, и теперь у них не было никого, кроме друг за друга. На какую только работу А-Сян с дедушкой не соглашались, чтобы не умереть от голода: работали грузчиками, половыми... Как раз к году Великих Выборов они добрались до Цзиньпина, надеясь найти заработок там, и теперь за небольшую плату выполняли мелкие поручения на заводской территории в южных предместьях.

За последнее время А-Сян удалось заработать кое-какие деньги.

Не так да здесь стали появляться люди, которые часто собирались толпами и криками и шумом выражали протест против чиновничьего беспредела. По их словам, в те времена, когда только начали прокладывать дорогу для «Грозы Облаков», нечистые на руку чиновники присвоили себе их земли, и никто тогда не вступился за народ. Протестующие призывали других войти в столицу и потребовать объяснений у властей. Но вскоре – может, потому что никто не обращал на них внимания, или еще по какой причине – они начали также за деньги нанимать других людей в качестве массовки.

Работа была совсем несложной: всего-то и надо было, что забрать стопку бумаг с петицией и, стоя у обочины, подкарауливать богатые разукрашенные повозки, а когда они будут проезжать мимо, начать вместе со всеми выкрикивать заранее заученные слова. За один раз можно было выручить пятьдесят цяней[3] – и это если учесть, что даже самый сильный и неутомимый портовый грузчик за день работы не получал больше тридцати.

Дедушка запрещал А-Сян ходить туда – но ведь эти старики все такие, со своими вечными бессмысленными нравоучениями. «Раз тебя саму никто не обидел, так почему ты отстаиваешь чужую правду? — говорил он. — Только накликаешь несчастье». А-Сян не слушала. Она вспоминала, что в деревнях во время похорон часто нанимали «почтительных сыновей и благодарных внуков», чтобы те оплакивали умершего, стоя рядом с гробом. А-Сян не раз выполняла и такую несчастливую работу, так что такого в том, чтобы помочь людям бороться с несправедливостью? К тому же, это не каралось ни небесными, ни людскими законами. А дед вообще верил, что сможет разбогатеть, покупая билеты с «золотого блюдечка», потратил на эти бесполезные бумажки все деньги, которые они откладывали на масло для лампы, но до сих пор так и не выиграл ни единого вэня.

Жара в этом году пришла в Цзиньпин раньше обычного. Еще до наступления праздника начала лета летний зной полностью вступил в свои права. От духоты дедушке А-Сян сильно нездоровилось. За последние два дня он не проглотил ни кусочка, зато живот вздулся, как у беременной женщины. Три дня подряд А-Сян подрабатывала в массовке к протесту и заработала сто пятьдесят цяней. Тогда она вспомнила рассказы дедушки о том, как в прошлом, в будущность батраком, он приезжал вместе с хозяином в город, и в награду за хорошую службу тот отдал ему утиную голову из павильона «Дремлющий Феникс». По словам дедушки, это было самое вкусное, что он пробовал за всю свою жизнь. Тогда А-Сян засунула деньги поглубже и отправилась в павильон.

Кто же знал, что «самое вкусное, что дедушка пробовал за всю свою жизнь» оказалось не более чем обрезками, которые не подавали даже как отдельное блюдо?

Стоило А-Сян закрыть глаза, и в ушах вновь мерещился злобный смех посетителей «Дремлющего Феникса».

— Паренек, остановись, не беги. Тебе, должно быть, жарко? — увидев, что А-Сян, не удержавшись, стала гнаться за повозкой со льдом, уличный торговец, который продавал холодные напитки на обочине дороги, воспользовался моментом, чтобы привлечь к себе покупателя. — Иди сюда, попробуй мои снежные шарики, очень охлаждает. Мои снежные шарики пришлись по вкусу даже Небожителю!

А-Сян замедлила шаг, повернулась в его сторону и увидела те самые «снежные шарики». Комочки из бобовой муки, смешанные с мятой и фруктами и ягодами всех цветов, соблазнительно посверкивали в душных потемках, дразнили прохладой. А-Сян невольно сглотнула слюнку.

Продавец увидел, что она клюнула на его удочку, и стал подначивать:

— Ну же, попробуй мисочку. Помогает спастись от жары, не оставляет тяжести в желудке, а как освежает!

А-Сян уже мотала головой, но услышав, что снежные шарики «не оставляют тяжести в желудке», снова засомневалась:

— А сколько стоит одна миска?

Мгновение спустя она уже держала в руках полную баночку снежных шариков. Настроение улучшилось: добрый продавец, услышав, что она хочет угостить своего дедушку, похвалил ее за сыновью почтительность, положил шарики в фарфоровую баночку и разрешил вернуть ее потом, когда они все съедят.

А что, неужели красивые снежные шарики чем-то хуже дурацкой утиной головы?

А-Сян стала мечтать, что однажды она разбогатеет, снимет Павильон «Дремлющий Феникс» целиком, закажет сотню уток и выбросит все мясо собакам.

А-Сян побоялась, что колотый лед в банке растает, и понеслась домой так быстро, как только могла.

Ловко уворачиваясь от торопящихся во все стороны повозок и широкими шагами перепрыгивая ямы, вырытые на время ремонта дорог, она пробежала самый оживленный район на востоке города; присвистнула девушке, которая продавала цветы у дороги. Когда торговка опомнилась, в отместку она плюнула в А-Сян, но не попала – та была уже далеко за Южными Воротами.

В южных предместьях Цзиньпина А-Сян встретила привычная вонь. Торговец лепешками, желая поскорее закончить торговлю, сбросил цену до трех штук за вэнь.

— Дядя, сегодня я не буду брать, — радостно воскликнула А-Сян. — Сегодня у нас на ужин кое-что вкусненькое!

А-Сян бегала быстро, как дикий жеребенок, и добралась до заводских территорий без единой передышки. На поверхности банки со льдом образовались капельки воды. А-Сян вытерла о себя мокрые руки и вдруг заметила, что сегодня настроение вокруг не такое, как обычно. Кругом собралось слишком много людей... каждый при оружии – это были правительственные войска.

Что все это значит?

В следующий же миг поднялся шум. С толчками и руганью солдаты схватили нескольких человек, все они были знакомые А-Сян. Она широко распахнула глаза и собиралась броситься вперед, но кто-то вовремя схватил ее за руку. Это был человек, который товарищ дедушки по участию в розыгрыше билетов, – дядя Вяленая Рыба.

У дяди Вяленая Рыба глаза и без того были как две тарелки, а сейчас он выпучил их так, что они, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Одернув А-Сян, он отвел ее в сторону и шепотом предупредил:

— Не приближайся.

— Что происходит? Почему хватают людей?

— Говорят, что участники протеста у Южных Ворот – бунтовщики, порочащие имя императора. Власти отправили солдат на ближайшие заводские территории, чтобы разыскать их... Так, а ты ведь тоже участвовала во всем этом?

А-Сян все еще оставалась почти что ребенком, и храбра она была только на словах. Сердце бешено заколотилось, а руки стали холоднее банки со льдом. И тут она увидела, как двое солдат вытащили перед еще одного человека.

Ее дедушку!

Старик совсем ослаб. Он повис в руках рослых солдатах, ноги безвольно волочились по земле – словно тащили старую больную собаку.

Дядя Вяленая Рыба тоже заметил его и начал безостановочно причитать:

— Ох, горе, горе! Беда-то какая!.. Эй, ты куда?

Увидев, что А-Сян уже собиралась броситься вперед, Вяленая Рыба удержал ее одной рукой.

— Это же дедушка! Дедушка ничего не сделал, он не виноват!

— Когда власти хватают людей, им нет дела до правых и виноватых. А ну помалкивай и не делай глупостей! — громко прошептал дядя Вяленая Рыба, крепко держа А-Сян. — А не то и тебя заберут!

В это время еще один командир отряда направился в их сторону. Дядя Вяленая Рыба побледнел от ужаса и, не теряя времени на раздумья, спрятался вместе с А-Сян в стоге сена.

Высокие сапоги солдат городских охранных войск прошлись по слякотной земле заводских территорий. В небе дождем падали звезды.

___________________________________________

[1] В традиционном Китае ребенку от рождения сразу начисляется один год жизни, причем в дальнейшем «дополнительный» год увеличивается не в день рождения, а на Новый год. Таким образом, численное обозначение возраста в Китае могло отличаться на 1-2 года от реального возраста с момента дня рождения.

[2] Му – китайская традиционная мера площади, около 666 м2.

[3] Цянь – мера веса, десятая часть ляна (пять грамм).

___________________________________________

— Ваше превосходительство, — судебный исполнитель подбежал к правителю столичного округа, стер с лица пот и доложил: — мы поймали больше шестидесяти смутьянов, которые распространяли клевету и слухи, будто «Гроза Облаков» «ест людей», и устраивали массовые беспорядки к югу от города. Все они взяты под стражу и ждут допроса. Вы...

— Кого еще они ждут? Вы и допрашивайте! — вскричал правитель столичного округа, бросив на него гневный взгляд. — Узнайте, кто наущал из порочить имя императора. Если не признаются, можете забить их до смерти! Государь сегодня издал указ, он желает видеть подстрекателя, и если мы сегодня не сдадим голову виновника, то завтра нам придется расстаться с собственными! За работу!

Судебный исполнитель опрометью бросился выполнять приказ. Он спугнул старую ворону, и зловещая птица с громким карканьем, напоминающим одновременно плач и хохот, полетела на запад от Линъянхэ.

В резиденции Чжуан-вана черная кошка, не моргая, следила взглядом за пролетающей мимо птицей и в раздражении вертела задом, мечтая наброситься на нее, но в этот миг ледяная рука схватила ее за загривок.

— Присматривай за ней, не хочу, чтобы она тащила дичь с улицы, всю эту грязь, — сказал Чжуан-ван и, суну в кошку в руки Бай Лину, не особо искренне вздохнул: — Нанимать людей, чтобы протестовали под стенами города – господин Сунь совсем уже... Готовьте экипаж, я еду во дворец, попрошу уговорить императора смиловаться и проявить снисхождение к наследному принцу. Кстати, сегодня так и не появлялось письмо на Неразлучнике?

— Пока нет, — ответил Бай Лин.

— И ведь обещал каждый день отписываться, что с ним все в порядке. Но вот, не прошло и нескольких дней, а он уже и думать забыл о доме, — проворчал Чжуан-ван и, приказав переодеть себя в парадную одежду, недовольно добавил: — Неблагодарный мальчишка.

Си Пин успел вернуться в свой дворик перед самым закрытием ворот.

Войдя в комнату, он бросил в стороне полукуклу, которая за все врем так и не очнулась, и, не сдаваясь, начал обыскивать каждый закоулок в надежде обнаружить хоть один чудом уцелевший духовный камень.

Но что уж говорить, глупая полукукла не то что духовного камня – даже «духовного песка» не оставила ни крупинки.

Все усилия Си Пина оказались напрасны, и он проникся к этому бесполезному созданию еще большей ненавистью.

Однако, когда он уже засучил рукава, намереваясь как следует проучить вредителя, он обнаружил, что за это короткое время полукукла выросла аж на пятерню, а куртка и штаны стали ей совсем тесны.

Полукукла стремительно вытягивалась, дерево и дуюэцзинь потрескивали, ноги непрерывно дрожали.

Си Пин осторожно протянул руку и дотронулся до нее. Через одежду ему показалось, будто внутри работал на полном ходу паровой двигатель, стучал и трясся, готовый в любой момент взорваться.

Ладно, сейчас не лучшее время сводить счеты, и вообще безопаснее будет держаться подальше.

«А если и правда взорвется, — подумал Си Пин, — разве тогда мои духовные камешки не пропадут задаром?».

Немного помедлив, он, стиснув зубы, проколол себе палец, выжал скупую каплю крови и приложил ее к «замку ручного дракона». «Замок» мгновенно впитал кровь, а Си Пин вновь ощутил то странное чувство, будто у него вырос хвост. Только после этого Си Пин, с только возросшей тревогой, отправился умываться и готовиться ко сну.

Он должен был «присматривать» за своим «хвостом» так, чтобы если ночью что-то случилось, он смог заранее об этом узнать.

Когда «замок ручного дракона» выпил его крови, ледяная фольга немного нагрелась и затянулась вокруг шеи полукуклы – не слишком туго, но и не оставляя никакой возможности ее снять.

Си Пин погасил лампы. В темноте полукукла распахнула покрасневшие глаза и с трудом повернула зрачки в сторону спальни.

Она просто не могла заставить собственное тело двигаться, в действительности же все это время находилась в полном сознании.

Полукукла всегда помнила себя такой – не то человеком, не то чудовищем. Прежний хозяин никогда в жизни не кормил ее духовными камнями. Он покупал растертый в порошок зеленого минерала на три цяня, растворял его в воде и раз в месяц давал ей выпить, чтобы она могла хоть как-то продолжать влачить свое существование. Поэтому полукукла не росла и не становилась умнее, и в ее жизни не было ничего, кроме мучительного чувства голода.

Только тогда ее Интуитивное Восприятие оставалось достаточно острым, и она могла с легкостью находить для хозяина места, изобилующие магической силой – служить ему «натасканной на магическую силу ищейкой».

Однажды хозяин напился и не успел вовремя спрятать в кошелек с «яшмовыми печатями». Полукукла не выдержала такого сильного искушения и, от голода позабыв всякий страх, сразу же проглотила их.

Когда хозяин проснулся, он был вне себя от злости. Он тут же схватил полукуклу, разорвал магические жилы, разбил заклинания на костях, вспорол живот и вытащил обе свои «яшмовые печати» обратно. Ледяное лезвие разрезало плоть, две грубые руки лезли в самое нутро, копошились в кишках.

Чтобы заставить полукуклу усвоить урок, хозяин оставил ее три дня стоять под обжигающими солнечными лучами с обнаженными внутренностями и костями наружу... Это не могло убить ее, ведь она не была человеком. Но почему же было так больно, будто это были самые настоящие плоть и кровь?

Полукукле повезло, что она мало что понимала, – только это спасло ее от безумия.

Урок действительно не прошел даром: с этих пор каждый раз, когда полукукла видела зеленый свет яшмовых печатей, ее охватывал неподдельный ужас, и даже зелень весны в южном течении реки стала пугать ее.

Но даже страх смерти не может остановить ни животное, ни человека, доведенного голодом до исступления. Прежний хозяин научил ее держаться подальше от яшмовых печатей, но никто не говорил, что запрет распространяется также и на синие самоцветы.

Оставшись наедине с целой незапертой коробкой духовных камней, полукукла не устояла и вновь совершила ту же ошибку.

Когда Си Пин схватил ее и потащил в Зал Чистоты, даже своим крошечным мозгом, по умственным способностям едва ли превосходящим кошку или собаку, полукукла поняла, что на этот раз легко не отделаться – вероятно, здесь она и встретит свой конец. К счастью, полукукле неведомо было чувство сожаления.

Всю свою жизнь она прожила, мучимая голодом, и теперь, наконец насытившись, была согласна на самую страшную смерть.

Но... почему ее все же не четвертовали, не разрезали на тысячу кусочков?

Насыщенная духовная сила синих самоцветов напоила каждое грубое заклинание, высвобождая их после многолетнего заточения. Тело стремительно росло, будто вырвавшись из кокона, разум впитывал в себя каждую каплю магической силы, как росток под долгожданным весенним дождем, и многие вещи, которые прежде были недоступны для понимания полукуклы, вдруг стали как никогда ясны. Когда у нее хватило сил, чтобы раскрыть глаза, она уже прекрасно понимала, что произошло: один человек пожертвовал сотней лянов синих самоцветов, чтобы сохранить ее никчемную жизнь.

Кости ломались, не выдерживая стремительного роста, плоть разрывалась, снова и снова. Они не успевали зарасти, и все повторялось с начала... Это была такая мука, при которой смерть становится по-настоящему желанной.

Дрожа всем телом, полукукла прикусила свой деформированный язык, и рот наполнил вкус крови, но она этого даже не почувствовала. Все ее силы были направлены на борьбу за жизнь: эта жизнь принадлежала не ей.

Последняя падающая звезда прорезала небо, и звездный небосвод снова обрел спокойствие. Сегодня в царстве сновидений было очень одиноко: многие люди за всю эту ночь так ни разу и не сомкнули глаз.

А-Сян проскользнула в собственный дом в южном пригороде Цзиньпина. Дядя Вяленая Рыба сказал, что попробует что-нибудь сделать для нее, посмотрит, нельзя ли подкупить одного или двух солдат городской охраны. Дедушка А-Сян болел уже несколько дней и вообще не выходил из дома, заводской врач мог этот подтвердить. Человек, которого они должны были поймать, – это она.

Главный вопрос был в том, откуда взять денег для подкупа.

А-Сян перевернула вверх дном всю убогую лачугу, но кроме нескольких монет, на которые они с дедушкой должны были кормиться еще полмесяца, нашла только просроченные билетики. На бесполезной бумаге были изображены золотые и серебряные слитки, жемчуга, благовещие облака, красочные фениксы… Всего тридцать один билет, каждый – очередная неоправданная надежда.

Дедушка складывал просроченные билеты в пачки, как купюры, и оставлял их на их скромном жертвенном столике. Там не было статуи божества, алтарь украшала только маленькая пустая охранная дощечка – говорили, что это дощечка для поклонения Небесному Владыке Тайсую.

Что это за божество такое, дедушка А-Сян толком сам не знал, услышал от кого-то и стал поклоняться вслед за остальными. Каждый раз перед тем, как купить билетик, он подходил к дощечке и набожно молился перед ней. Только, видимо, Небесный Владыка Тайсуй не лез в дела Цайшэня[4] – это ни разу не помогло.

А-Сян совсем выбилась из сил. Она не знала, как ей теперь быть. Вдруг, сама от себя того не ожидая, она тоже подошла к столику, оставила Небесному Владыке Тайсую ломаную медную монетку и стала в отчаянии молиться перед дощечкой.

А-Сян сильно перегрелась и, когда наклонила голову, у нее пошла носом кровь. Капли упали на дощечку, А-Сян стала торопливо вытирать ее, не переставая сбивчиво бормотать:

— Спаси моего дедушку, прошу тебя, великий Тайсуй, спаси моего дедушку. Можешь забрать мою жизнь, только спаси его.

Дощечка была сделана из какого-то особого дерева. Как губка она жадно впитала в себя каждую капельку крови с ее пальцев.

Пан Цзянь широкими шагами вошел в Главное Управление Канцелярии Небесного Таинства и резко набросился на подчиненного:

— Что, ты говоришь, случилось с деревянными дощечками тех Отступников?

— Взгляните, главнокомандующий, — сказал человек в синем и достал дощечки, которые они нашли на теле захваченных Отступников. На беленом дереве проступили пятна крови, словно что-то пробудило ото сна заключенных внутри злых духов. — Это началось только что, во время звездопада в Южном небе.

Большое грузовое судно на паровом ходу с грохотом отошло от пристани. Поднятые им зловонные волны смыли муху, искавшую, чем бы поживиться, на берегу Великого канала. В том же месте на густо-зеленую воду упал луч от маяка и, преломившись на теле агонизирующего насекомого, прорезал редкий туман над водой.

Си Пин хмурился и беспокойно ворочался во сне. В ушах звучали надоедливое хныканье, чьи-то голоса. Кто-то просил его спасти какого-то «дедушку», кто-то ревел в голос, кто-то надрывно кричал.

Сквозь разноголосый гомон Си Пину «приснилось», как за соседней стеной полукукла открыла глаза, поднялась и вошла в его спальню. Си Пину надоело все это, и он накрылся одеялом с головой.

Полукукла совершенно бесшумно проскользнула в комнату Си Пина, увидела, как он дрыгал во сне руками и ногами, будто практикуя неведомые боевые приемы. Сам раскрылся, а одеяло накрутил на голову. Так и задушить самого себя недолго.

Присев у кровати и понаблюдав за Си Пином некоторое время, полукукла осторожно протянула руку, чтобы высвободить его голову, но тут же вздрогнула и отпрянула назад, изогнув дугой тощий позвоночник.

Си Пин, который спал только что без задних ног, вдруг сам резко сел на кровати и неторопливо распутал обмотавшееся вокруг шеи одеяло. Взгляд был ясный, будто он даже не ложился. Он поднял голову и неподвижно уставился на полукуклу, а затем странно улыбнулся.

Эта улыбка заставила полукуклу вздрогнуть.

«Си Пин» не спеша обернулся, поправил подол одежды и растрепавшиеся волосы, затем поднял руки перед лицом, предельно бережно потер ладони друг о друга, и, разглядывая их, с сожалением вздохнул:

— Какие замечательные мягкие, изнеженные руки.

Это и правда был голос Си Пина, но интонация была совсем не его. На слух можно было даже не понять, что говорил все тот же человек. Что еще более странно, в тихом звуке его речи можно было различить легкий нинъаньский акцент!

«Си Пин» встал и прошел несколько шагов по комнате. Он вытянул руку, и полукуклу как на невидимых веревочках подняло в воздух. Теперь их глаза оказались на одном уровне.

— Глупая игрушка, — «Си Пин» рассматривал ее некоторое время, а потом рассмеялся. — В этой жизни тебе не выпало шанса быть человеком, вот и не нужно играть с огнем, как это постоянно делают люди, хорошо? Ты ведь знаешь, что о некоторых вещах можно говорить, а о некоторых – не стоит?

Полукукла раскрыла рот, показывая ему свой изуродованный рот.

— Вот как, ты не можешь говорить. Что ж, так даже лучше, — сказал «Си Пин». Он провел ледяными пальцами ей по губам, и от этого прикосновения полукукла резко вздрогнула: палец прошелся точно по тому месту, где находились заклятия, и он был острее и холоднее лезвия ножа, которым ей когда-то разрезали живот.

— Куклы, которые слишком много говорят, разрубают на поленья и бросают в огонь печи, — продолжил «Си Пин», одернул палец и приложил к собственным губам. — Так что – тсс!

Он прищелкнул, подвешенную в воздухе полукуклу отшвырнуло назад, и, пошатнувшись, она вылетела из комнаты.

«Си Пин» развернулся и вышел в маленький дворик за домом. Он махнул рукой, накладывая запрет, и сел под ветвями османтуса в позе созерцания.

Бледный свет луны просачивался сквозь облака, ложился на землю. Он проскользнул сквозь невидимый человеческому глазу запрет и упал на «Си Пина», осветив его тень.

И это была не человеческая тень, а длинный, черный как ночь дракон.

___________________________________________

[4] Цайшэнь – божество богатства из даосского пантеона.