Южная Вань, поздняя весна двадцать восьмого года правления Таймин.

В столице Империи, Цзиньпине, уже отцветали деревья, но туман по-прежнему и не думал рассеиваться.

С тех пор как Великий Бессмертный Линь Чи, последователь «пути создания артефактов», способный одним прикосновением руки превращать железо в золото, открыл для простых смертных «искусство создания драгоценных металлов», туман над миром людей с каждым годом все сгущался, становился тяжелее и удушливей.

Но и жаловаться было не на что.

Чудесное вещество, получаемое при помощи этого искусства – дуюэцзинь, что означало «посеребренное луной золото», – было поистине подарком небес. Ничто не могло сравниться по мощности с паровыми двигателями из дуюэцзиня: с их помощью можно было привести в движение огромный корабль сто чжанов[2] в длину, и такое судно без труда пересекало все Северное море, и остромордые машины, способные ровнять с землей высокие горы и осушать озера. К югу от городских стен высились бесчисленные заводы и фабрики всех размеров, внутри которых с утра до вечера грохотали машинные механизмы, обеспечивая людей непрерывным потоком тканей и хлопчатобумажной пряжи лучшего качества. По Великому каналу товары доходили до Северного Ли, до Западного Чу и до гор Южного Шу, где всегда царило знойное лето: для шифона и шелка не было недостатка в путях сбыта.

Сложно сказать, сколько людей – целые семьи, от мала до велика, – полагались на дуюэцзинь как на главный источник средств к существованию. Строительство станции «Переправа Заблуждений» в тридцати ли[3] от стен столицы завершилось лишь в прошлом году, но уже сейчас она была наводнена людьми и переполнена товарами; жизнь на станции бурлила. Изо дня в день, не зная усталости, по рельсам проносился плюющийся белым паром поезд, в народе получивший название «Возносящийся к Облакам Речной Дракон», или коротко – «Гроза Облаков». Один состав отходил утром, и еще один – вечером. Утренний доставлял товары, вечерний развозил пассажиров.

Разве дуюэцзинь – не чудесное благо, которым Небожители одарили простых смертных?

А раз так, то туман, поднимающийся над Цзиньпинчэном, нельзя было называть туманом. Имя ему – благовещие облака.

___________________________________________

[1] Тайсуй (букв. «Великий Год») – древнее китайское название Юпитера, а также его божества-покровителя из даосского пантеона, повелителя судьбы и времени. Считалось, что как противодействие божеству, так и поиск у него покровительства приводит к несчастьям. Свое название Тайсуй получил потому, что эта планета совершает один оборот за двенадцать лет, и каждый год Тайсуй проходит один из двенадцати секторов китайского зодиака (здесь и далее примечания переводчика).

[2] Чжан – мера длины, равная 3,3 метра.

[3] Ли – мера длины, равная 0,5 километра.

___________________________________________

По окончании празднования Нового года молодежь хлынула в столицу в надежде найти применение своей силе, и на станции «Переправа Заблуждений» было не протолкнуться. Цена за аренду домика в черте города оказывалась неподъемной: даже за собачью конуру на восточном берегу Линъянхэ нужно было ежемесячно выкладывать пол дяо[4] медяков, а это была сумма, на которую столько же времени мог кормиться один здоровый рабочий.

Так что рабочему люду, прибывавшему из других мест, оставалось только ютиться в переполненных лачугах на заводской территории к югу от городских стен, и рядом со столицей вскоре вырос настоящий пригород.

В этом году в Цзиньпинчэне было особенно оживленно, ведь наступил Год Великих Выборов.

Школа Бессмертных Небожителей была готова набирать последователей.

Во всей империи Великая Вань лишь одно место было достойно называться «Школой Бессмертных» – Школа Сюаньинь, поддерживаемая государством в качестве официальной религии, одна из четырех Великих Школ.

Раз в десять лет в Сюаньинь высчитывали благоприятный день и счастливый час и отправляли в Цзиньпинчэн Посланника Бессмертных, который должен были выбрать из числа обычных смертных достойных встать на путь к достижению Бессмертия. С праздника Нового года в столице становилось все более и более оживленно. Выдающиеся личности со всех уголков страны шумели и суетились на улицах Цзиньпина, внося беспорядок в его размеренное течение жизни. Желающие стать учениками Бессмертных устремились в храмы, чтобы возжечь благовония и поклониться божествам; с еще большим, чем обычно, рвением они работали над собой, совершенствуя моральные устои и закаляя тело. Господа цзюйжэни[5] спешили попасть на столичные государственные экзамены, воины из школы боевых искусств подтверждали свое мастерство при помощи кулаков, даже Цветочные улицы и Ивовые переулки[6] – и те не желали оставаться в тени и подлили масла в огонь тем, что решили устроить состязание на звание Прекраснейшей из Цветов[7].

Много людей – много и работы, поэтому естественно, что в городе прибавилось мест, где требовалась рабочая сила, и для тех, кого переполняла энергия и кто желал попытать удачу, в конечном итоге всегда находилась возможность заработать на плошку риса. Поэтому, несмотря на то что Школа Сюаньинь принимала в ученики только отпрысков из аристократических домов и простого люда это вообще не касалось, все равно все с нетерпением ждали Года Великих Выборов.

Ведь в год, когда Посланники Бессмертных сходят с гор, ветер мягок и благоприятен дождь, а поля рождают богатый урожай.

Но даже если урожай окажется не таким уж и богатым – тоже не беда, ведь есть возможность полюбоваться в столице на раскрашенные джонки[8], проплывающие по Линъянхэ, а если к тому же еще удастся услышать издалека звуки пения под аккомпанемент циня[9], по возвращении домой можно еще долго рассказывать, что слышал голос прекраснейшей из куртизанок – событие достаточно выдающееся, чтобы хвастаться этим полжизни.

___________________________________________

[4] Монеты в древнем Китае нанизывали на шнурок. Каждый шнурок – 100 монет, 10 шнурков – один дяо.

[5] Цзюйжэнь – ученая степень в древнем Китае; присуждалась на провинциальном уровне и открывала дорогу к участию в столичных экзаменах на высшую степень цзиньши.

[6] Цветочные улицы и Ивовые переулки – изящное наименование улицы публичных домов.

[7] Прекраснейшая из Цветов – звание лучшей куртизанки.

[8] Джонка – традиционное китайское парусное судно для плавания вдоль рек и вблизи морского побережья.

[9] Цинь – название ряда популярных в древнем Китае струнных инструментов.

___________________________________________

Первого числа четвертого месяца пора цветения уже подходила к концу.

Вместе с тем Состязание Цветов, проходившее в наиболее популярном в Цзиньпинчэне доме развлечений – «Пьяном Цветке» – также близилось к своему завершению.

Это было поистине замечательное зрелище, великолепное завершение весны. Растертые в порошок румяна смешивались с облаками пыли и заполняли собой весь город, а приглашение на состязание было невозможно раздобыть ни за какие деньги.

В тот день после полудня поэтам и другим знаменитостям, невыносимым в своей назойливости, удалось затащить Юннин-хоу[10] в «Пьяный Цветок», чтобы вместе засвидетельствовать победу новой Прекраснейшей из Цветов.

В этом году ей оказалась известная куртизанка Цзян Ли. Его Светлость грыз семечки; пару раз он с полным безразличием взглянул на нее, решив, что этот «прекрасный цветок» в действительности ничем не примечателен: кончики бровей и уголки глаз опущены книзу; внешность ее не показалась ему достаточно торжественной.

Публика в «Пьяном Цветке» разгулялась не на шутку; перед Юннин-хоу мелькали покрытые тремя слоями белой пудры лица участниц, неотличимые одно от другого; от всей этой кутерьмы у него заболели глаза. Поэтому когда он увидел, как эта куртизанка, Цзян Ли, вышла на сцену в сопровождении всего одной лютнистки, в простом платье и с ненакрашенным лицом, ему было абсолютно все равно, хорошо ли она поет: одно то, что с ее выходом утих шум, заставило его проникнуться к ней симпатией.

Поговаривали, что она выступает с новой песней, а еще неизвестно было, откуда взялась эта лютнистка, но играла она мастерски: ей удалось в одиночку заполнить собой всю сцену. И пение, и музыка оказались на удивление хороши. Многочисленные гости решили, что это выступление приятно и слуху, и взору, и, когда звуки песни затихли, на сцену градом полетели золото, серебро и драгоценности; от их ударов подъемная выдвижная сцена зашипела и испустила пар, и на какое-то время могло показаться, что все помещение – это одна большая пароварка[11].

Так и получилось, что венок из камелий, предназначенный победительнице состязания куртизанок, опустилась на голову Цзян Ли.Она сошла со сцены, чтобы поблагодарить публику. Посетители, одарившие Цзян Ли драгоценностями, подзывали ее к себе, чтобы отчествовать вином или попросить спеть небольшой отрывок без аккомпанемента, и она была обязана выполнять любые пожелания гостей. Хорошо еще, что людей собралось много, и среди них было немало представителей высшего света, поэтому не дошло до откровенного непотребства. Только совершив полный круг, Цзян Ли позволила себе облегченно выдохнуть. Она уже собиралась вежливо попрощаться и покинуть зал, как вдруг не пойми откуда взявшийся бездельник окликнул ее:

— Госпожа победительница, то, что сегодня вы получили звание Первой среди цветов – это по крайней мере наполовину заслуга вашей лютнистки. Судя по всему, она у вас новенькая, да к тому же талантливее всех, кто есть в вашем доме. Почему бы не позвать ее, чтобы публика смогла полюбоваться на нее – тогда в дальнейшем мы все сможем оказать ей должное внимание и покровительство.

Лютнистка Цзян Ли все это время скрывала лицо, прячась за занавесом, и только когда она спускалась со сцены, промелькнул уголок ее длинной юбки. Подобная таинственность разжигала в сердцах людей жгучий интерес.

Цзян Ли застыла, затем, заискивающе улыбаясь, попросила у собравшихся господ прощения и понимания и объяснила, что ее собственная лютнистка, к сожалению, повредила руку, а сегодняшняя исполнительница – временная замена, ее взяли со стороны, а потому ей неудобно раскрывать лицо перед публикой «Пьяного Цветка».

Благородные гости недовольно зашумели. Они не могли принять такое объяснение: что еще за «со стороны, не со стороны»? Среди посетителей столько уважаемых лиц, что даже если бы явился первый на весенних столичных экзаменах[12], и тот должен был бы отложить свои занятия и выйти на поклон гостям – с какой стати так задается победительница ночного состязания куртизанок?

Цзян Ли отличалась изящностью и утонченностью – пожалуй, она была слишком утонченной, и поэтому ей недоставало хитрости для того, чтобы искусно справиться с накалявшейся обстановкой. Она застыла в растерянности, как вдруг послышался голос:

— Я здесь. Любуйтесь же! Если, конечно, вы посмеете!

Этот голос от природы был глубоким и низким, но девушка почему-то намеренно говорила неестественно высоко, и, когда возможности ее связок достигли своего предела, голос фальшиво сорвался, от чего у находящихся вокруг людей по телу пробежали мурашки.

Все дружно подняли головы кверху и увидели, что лютнистка, которую Цзян Ли пыталась укрыть от всеобщих взглядов, непринужденно и не испытывая никакого смущения спускалась по лестнице, взвалив... оперев цинь на плечо.

У девушки был плотный и броский макияж, очень модный в то время в среде придворных красавиц. Над густо покрытом белой пудрой лицом нависла полупрозрачная вуаль.

По правде говоря, не может быть уродиной девушка, у которой под столькими слоями косметики еще можно различить, что нос – это нос, и глаза – это глаза... Вот только непонятно отчего при взгляде на нее становилось не по себе.

Она была слишком рослой – большинство девушек едва доставали ей до плеча, – а ее крупное выбеленное лицо, возвышавшееся среди смазливых мордашек других девушек, почти пугало. Высокая, крепкого телосложения; ее широкие ключицы выпирали так сильно, что рукава на «хрупких плечиках» грозились в любой момент разойтись по швам, а большие пальцы ног растянули вышитые туфельки, превратив их в пару лодок, и земля сотрясалась от ее шагов, пока она шла, виляя бедрами... Да и походку ее нельзя было назвать изящной: она приставляла руку к ноге каждый раз, когда делала шаг вперед.

Представ перед публикой, девушка сделала один оборот вокруг себя, приветствуя гостей, и осклабилась, демонстрируя им полный рот белоснежных зубов; помада была нанесена в спешке и по неосторожности попала на зубы, казалось, это была кровь – словно она только что загрызла младенца и не успела как следует прополоскать рот. От слишком долгого взгляда на нее начинало мерещиться не пойми что, и собравшиеся вельможи моментально протрезвели.

Юннин-хоу в это время уже покинул свое место, собираясь под шумок покинуть помещение.

В молодые годы Его Светлость был невероятно хорош собой и пользовался огромным успехом у девушек, его даже называли первым красавцем Цзиньпинчэна. Так что ему казалось, что все эти «прекрасные гетеры» ничего из себя не представляют, а их так называемое «искусство» – заурядная посредственность, в общем, смотреть тут было не на что. Лучше уж по возвращении домой встать перед зеркалом и любоваться собственным отражением – это и то будет более приятное взору зрелище. Он пришел в «Пьяный Цветок» только чтобы отвязаться от настойчиво зазывавших его сюда знакомцев, и теперь, когда он уже поприветствовал всех, кого полагалось, ему было неинтересно смотреть, как благородные люди, опьяненные происходящим, забывают о достойном поведении и устраивают безобразия. Поэтому он поправил свое платье и поспешил к лестнице, намереваясь вернуться домой. Спускаясь, он столкнулся лицом к лицу с большеногой лютнисткой, которая как раз покидала сцену.

Юннин-хоу, конечно, не следовало смотреть в лицо этой развратной девице. Вот только у нее действительно был слишком выдающийся рост и, чтобы не видеть ее, пришлось бы закатывать глаза.

Его Светлость чуть не подпрыгнул от испуга, когда ее размалеванная рожа возникла прямо перед ним. Он недоумевал, откуда в доме развлечений взялся подобный оборотень... и почему это лицо показалось ему смутно знакомым. В это время лютнистка, только что искусно управляющаяся с толпой гуляк, вдруг переменилась в лице, так что белая пудра, густо покрывающая ее лицо, чуть не пошла трещинами; не проронив ни звука, она резко развернулась и бросилась бежать.

Позабыв о собственном цине, «она» неслась, громко топоча по полу, расшитые туфельки взлетели в воздух – ну точно дикая лошадь, на которую установили паровой двигатель, для полного сходства не хватало только белых клубов пара, испускаемых из хвостовой части!

Юннин-хоу и предположить не мог, что в наполненном благодушным ароматом «Пьяного Цветка» встретит такое чудо в перьях. Но простояв мгновенье в полном замешательстве, он вдруг как будто что-то осознал и схватился за грудь, бледный как смерть.

Свита и охранники не поняли, что произошло. Они решили, что у их господина снова прихватило сердце и поторопились подойти, чтобы поддержать его:

— Господин?

Тогда ослабший, дрожащий Юннин-хоу, едва приоткрыв рот, произнес чужим дрожащим голосом:

— Хватай... Скорей ловите...

Охранники и слуги недоумевали:

— Ловить кого?

Юннин-хоу глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание, и закричал:

— Схватить этого выродка, наказание за грехи мои!

Теперь Юннин-хоу кричал во все горло, и этот крик заставил замолкнуть всех находившихся в тот момент в зале. Но уже через мгновение со всех сторон послышалось перешептывание: «Дорогие друзья, а вы знали? «Певичка», что только что напугала нас всех до смерти, – не кто иной, как переодетый наследник Юннин-хоу!»

Молодой человек переоделся женщиной и на улице публичных домов столкнулся лицом к лицу с собственным отцом, вот так история!

___________________________________________

[10] Хоу – наследственный титул в древнем Китае. Иногда его приравнивают к европейскому титулу «маркиз». Юннин-хоу – не имя, а почетный титул.

[11] Пароварка существовала в Китае с древности, известны археологические находки, принадлежащие династии Шан (XVI-XI века до н.э.). Традиционная пароварка представляла собой кухонную утварь, состоящую из кастрюли с водой и вставляемой в нее решетки, на которую клалась приготовляемая пища.

[12] Весенние столичные экзамены – экзамены на высшую ученую степень цзиньши.

___________________________________________

Что же за человек был этот наследник дома Юннин-хоу?

Его звали Си Пин, и поговаривали, что во всем огромном Цзиньпинчэне, среди бессчетного множества беспутных сыновей, транжирящих богатство своей семьи, не было ни одного, кто мог бы сравниться в этом с ним.

Но эта его выходка была по-своему великолепной: пока представители золотой молодежи готовы были перегрызть друг другу глотки, лишь бы заполучить один-единственный пригласительный билет в отдельное ложе в «Пьяном Цветке», он просто взял и поднялся прямиком на сцену. Каждый, кто слышал об этой истории, не мог не отметить, что этот молодой человек «знает толк в развлечениях».

В этот миг молодые наследники из аристократических семей, что развлекались в «Пьяном Цветке», все как один очнулись от вина. Они вытягивали шеи на два цуня[13] вперед и досадовали только, что не владеют искусством, позволяющим послать свою голову отдельно от тела, чтобы она смогла во всех подробностях сверху рассмотреть ночную погоню за переодетым девушкой наследником Юннин-хоу.

Струящиеся рукава Си Пина колыхались на ветру, слишком узкая юбка не позволяла быстро бежать и, чтобы не попасться в руки наступавшим со всех сторон прислужникам отца, он разорвал ее на ходу по колено. Сверкая голыми пятками, он вылетел из «Пьяного Цветка» и скрылся в северо-западном направлении.

Но только Си Пин добежал до переправы на разукрашенных джонках, как дорогу ему преградил Ван Баочан, сын заместителя министра из Военного Ведомства. Си Пин невольно выругался про себя. Вот уж действительно: тот, с кем ты желаешь повстречаться в последнюю очередь, обязательно встанет у тебя на пути.

По сути, молодой господин Ван тоже был тем еще поганцем, но сам о себе он мнения был высокого и считал, что достоин называться выдающимся талантом. Этот «талант» провалил вступительный экзамен на военного цзюйжэня, и его родителям пришлось значительно потратиться, чтобы пристроить сына в императорскую охрану. Ван Баочан часто приходил в дома развлечений и начинал хвалиться своими заслугами. Иногда от этого у него поднималось настроение, и тогда он пил вино, но, когда две чарки хмельного оказывались у него в желудке, разум туманился и он раскрывал всю свою «героическую натуру». В лучшем случае он рычал и ругал прислуживающих ему девушек, но, если вино ударяло в голову слишком сильно, нередко мог и поднять руку, поэтому девушки очень не любили его обслуживать и напрягались каждый раз, когда он приходил. За подобное поведение Ван Баочана наградили прозвищем «Злая Собака Ван».

Наследник из дома Юннин-хоу и великий талант Ван Баочан не сошлись в своих дурных наклонностях и грызлись при каждой встрече.

Улица, в конце которой Си Пин столкнулся с Ван Баочаном, была очень узкой – примерно четыре чи[14] шириной – и Ван Баочан, отличавшийся внушительным телосложением, перегородил ее наполовину. Должно быть, он слишком много выпил. В руках покачивался бледный фонарь; остекленевшим, как у дохлой рыбины, взглядом он вперился в Си Пина – дороги уступать он явно не собирался.

К счастью или несчастью, именно в этот миг на улице поднялся смрадный ветер, работающие на пару уличные фонари внезапно потухли и с шипением испустили тонкую струйку дыма. Привязанные под фонарями деревянные фигурки в виде зимородков почернели от сажи и беспорядочно закачались на ветру.

Тогда Си Пин вспомнил, что его лицо так сильно напудрено, что даже родной отец не признал его – так что уж говорить об этой собаке Ван Баочане?

Впрочем, от греха подальше Си Пин все же решил прикрыться. Он взмахнул нежно-зеленым рукавом, обдавая Ван Баочана густым ароматом благовоний и, выпучив глаза, завопил дурным голосом:

— Изменник, верни мне мою жизнь!

Должно быть, пес Ван жутко перепугался, когда повстречал среди ночи призрак женщины, пришедшей по его душу, потому что какое-то время он никак не реагировал. Си Пин, воспользовавшись замешательством противника, оттолкнул его плечом, освобождая себе проход, и, не оборачиваясь, бросился прямиком в резиденцию Чжуан-вана[15].

Чжуан-ван был третьим императорским сыном, а его мать, вторая жена императора, происходила из рода Си.

Государева супруга приходилась Юннин-хоу младшей сестрой, и, соответственно, была родной тетей Си Пина.

В детстве Си Пин несколько лет проучился вместе с Чжуан-ваном, и он был довольно близок со своим двоюродным братом. Си Пин искал к него убежища каждый раз, когда прятался от отцовского гнева. В конце концов, Юннин-хоу не станет посреди ночи ломиться в резиденцию принца с требованием выдать ему сына.

Влетев в узкий переулок, Си Пин осознал, что звуки преследования в какой-то момент затихли. Он быстро обернулся и убедился, что прислужники его отца больше не гонятся за ним. Видимо, они и так прекрасно знали, куда он собирается бежать, и, когда не смогли угнаться за ним, решили просто сдаться.

Тогда Си Пин самодовольно откинул в сторону растрепавшиеся на бегу длинные волосы, и, радостно напевая песенку и шелестя разодранной юбкой, направился ко входу в резиденцию Чжуан-вана.

___________________________________________

[13] Цунь – мера длины, около 3,33 см.

[14] Чи – мера длины, около 1/3 метра.

[15] Ван – титул высшей знати. Чжуан-ван – не имя, а титул принца.

___________________________________________

В безлунной ночи первого дня месяца[16] пыль и пар смешивались друг с другом, сливались воедино.

Этот мутный водяной пар добрался до отпечатков ног, оставленных где-то наступившим в золотую пудру Си Пином. Пар поднимался от реки Линъянхэ, расползался во все стороны, сливаясь с туманом, испускаемым паровыми двигателями. Непроницаемый, он накрыл весь Цзиньпин.

Тем временем люди Юннин-хоу издалека услышали леденящий душу крик, поспешили на звук и увидели Ван Баочана. В свете фонаря, который молодой господин Ван держал в руке, его лицо казалось мертвенно бледным. Один из слуг Юннин-хоу, человек многоопытный, понял, что их юный хозяин опять натворил дел, едва взглянул на выражение лица Ван Баочана. Он быстро подбежал к нему и стал извиняться:

— Виноваты, молодой господин Ван! Это был наш молодой господин... Он выпил лишнего. Если он чем-то оскорбил вас, Его Светлость прикажет ему завтра же явиться к вам с извинениями.

Ван Баочан стоял неподвижно и ничего не сказал в ответ.

Только бы из-за молодого хозяина не случилась большая беда, взмолился про себя слуга. Но делать было нечего, поэтому он сделал еще шаг вперед:

— Молодой госп…

Вдруг Ван Баочан, застывший в той же позе, как в тот момент, когда Си Пин сбил его, развернулся, неуклюже, словно заржавелый механизм. Его неподвижные до этого зрачки сделали полуоборот и закатились.

Слуги Юннин-хоу переглянулись, не понимая, почему этот молодой человек строит гримасы... Неужели хочет отомстить за то, что их молодой хозяин переоделся девушкой и до смерти перепугал его, напугав их в ответ?

Пока они раздумывали, не нужно ли подыграть ему и сделать испуганные выражения лиц, Ван Баочан раскрыл рот и заголосил:

— Строки канона воспеты, семь дней чтили мы память твою!..

Никто не знал, как реагировать на это. И дело было даже не в том, что Ван Баочан отвратительно пел, просто слова, что вылетали у него из глотки, были строчками из «Песни призыва души», которую исполняли на похоронах деревенские жители в окрестностях Цзиньпина и Нинъани.

Его хриплый надрывный голос, напоминающий плач ворона в ночи, заставил всех присутствующих покрыться мурашками.Он пел и одновременно двигался вперед, с трудом переставляя непослушные ноги:

— …ведущая в небо дорога себе... желает... тебя... вернуть... Архг... Кхх!..

На каждое слово Ван Баочан делал один шаг вперед, но, когда дошел до «вернуть», его пение неожиданно прервалось. Он неподвижно застыл, а затем, словно лишившаяся опоры дверь, рухнул лицом вниз.

Откуда-то выпала нефритовая подвеска и, подскакивая и издавая звонкий звук ударов о землю, прокатилась два чи по мощеной камнем дороге.

Ван Баочан не шевелился.

Прошло много времени, прежде чем нашелся слуга достаточно храбрый, чтобы приблизиться и узнать, что с ним случилось. Он протянул руку, потряс лежащего на земле Ван Баочана за плечо, взял из его рук фонарь и позвал:

— Молодой господин Ван? Что с вами, молод... А-а-а!

Слуга вскрикнул и так и уселся на землю. Стеклянный фонарь упал и разбился вдребезги, но он не обратил на это никакого внимания, только испуганно отпрянул и неуклюже попятился задом...

Его рука нащупала ледяной труп: Ван Баочан был мертвехонек. Его тело уже успело окоченеть, а на обратной стороне шеи, повернутой к небу, расползалось огромное трупное пятно.

___________________________________________

[16] Первый день месяца по китайскому лунному календарю всегда приходится на новолуние.