Паровое судно тяжело с хрипотцой вздохнуло. Пан Цзянь очнулся от своих тяжелых мыслей. Отмахнувшись, он сказал Си Пину:

— Я сам отчитаюсь перед Школой о том, что мы видели. От тебя больше ничего не требуется, твое дело – искать уцелевших Отступников.

— Так значит, по-вашему мнению, Брат, это не Отступники сговорились с шусцами, — незамедлительно рассудил Си Пин.

Пан Цзянь: …

Ну вот кто его за язык тянул?

На самом деле, Пан Цзяню было совсем не трудно присмотреть за ребенком. Он скорее даже любил молодняк. И к проказливым детям относился вполне снисходительно, ведь сам не был сторонником строгих правил.

Но этот щенок, который каждое твое необдуманное слово мог обратить против тебя самого, ужас как раздражал! Да этому поганцу Си Шиюну в напарники годился только немой!

— Ты... — Пан Цзянь долгое время не мог собраться с мыслями и наконец лишь беспомощно бросил: — …не нужно блистать умом, когда от тебя этого не требуется.

Казалось бы, ответ, который давал наиболее полное объяснение происходящему, лежал на самой поверхности: Отступник Лян Чэнь, именующий себя Тайсуем, ко всем своим прочим злодеяниям к тому же являлся изменником родины. Пользуясь своим положением управителя, он намеренно подстраивал аварии на шахтах, разворовывал родную страну и продавал ее иностранному государству. Восемь лет назад Лян Чэнь по некоторым причинам покинул шахты и удалился от мира, но перед уходом он оставил своего ставленника – некоего «Учана Первого», – и теперь этот человек продолжал его дело, незаконно переправляя духовные камни в подземный дворец в лагере Шу.

Свидетельства Зверя Воздаяния было бы вполне достаточно, чтобы служить всему доказательством.

А значит, нужно было всего лишь схватить главу уцелевших Отступников, Учана Первого, вместе с его сообщниками, и тем самым одним махом раскрыть неслыханное преступление, продолжавшееся несколько сотен лет. Что могло бы быть проще: вот Отступники, которых нужно казнить; вот зло, которое должно быть наказано; вот отмщение для всех несчастных душ, веками погибавших под каменными завалами.

Вот только Пан Цзяня не устраивало подобное «очевидное объяснение».

— Я и сам понимаю, что группка Отступников не смогла бы такой долгий срок подстраивать аварии и присваивать себе духовные камни в таких масштабах, да так, что за все время никому и в голову не приходило провести расследование. Если бы они действительно были способны на нечто подобное, то в Цзиньпине давно бы уже правила другая династия, — протараторил Си Пин. — А я так погляжу, эти Отступники в большинстве своем совсем нищие. Вплоть до того, что не могут предложить своим новым последователям ничего, кроме порошка зеленого минерала, из-за чего их подчиненные все потом выглядят как черт-те что. Да если бы у старого урода Ляна была кишка не тонка прибрать к рукам целые склады духовных камней, стал бы он крутиться среди этих оборванцев?

— Ничего ты не понимаешь, замолкни! — сурово прикрикнул на него Пан Цзянь.

Си Пин не унимался:

— Но вот что удивительно: вчера ночью мы повстречали собственных людей с шахт, переодетых Отступниками, на разведке в лагере Шу. Звучит как чушь –Отступники, услышь такое, сами бы не поверили. Если бы внутренними врагами были всего лишь несколько лазутчиков из Отступников, управляющие шахтами сто раз бы уже успели с ними разобраться – сначала разыскали воров в своих рядах, потом уже потребовали объяснения у соседней страны. Зачем было тратить столько усилий и идти за тридевять земель, когда правда лежит прямо у тебя перед носом?

— Довольно, закрой рот!

— Значит, за преступлениями на шахтах стоят такие люди, которым они просто не смеют объявить открытую войну.

Последние слова Пан Цзянь и Си Пин произнесли почти одновременно. Лицо Пан Цзяня выглядело так, будто он отходил от тяжелого похмелья и в это время кто-то нанес ему неожиданный удар под дых. Долгое время он только грозил Си Пину пальцем, не в силах выдавить из себя ни слова.

— ... сделай одолжение, не усложняй мне, старику, жизнь.

Си Пин спрятал за пазуху раздробленную руку, снова становясь выборочно глухим к чужим словам. Его глаза горели, как звезды, никогда не восходящие над Цзиньпином, – полные бесстрашия, которое свойственно очень молодым людям.

Это напомнило Пан Цзяню, что Си Пин едва достиг совершеннолетия.

Пан Цзянь непроизвольно заговорил мягче и спокойней:

— Эх, Шиюн, не все в нашем деле так однозначно, как в борьбе против Отступников. Если бы всегда можно было так же открыто бросить вызов каждому, кто поступает против правды... но быть Снисшедшим не так просто.

— Я знаю. Если на преступлении поймают кого-то навроде Лян Чэня, человека без рода и племени, тогда все будут просто вне себя от радости – схватить его и дело с концом, Бессмертные и императорский двор слова против не скажут. Но если на его месте окажется кто-нибудь другой... — Си Пин низко опустил ресницы, пряча за ними взгляд, — какой-нибудь Чжао, или Линь – такой порядок, конечно, никого не устроит. Тогда вмешаться посчитают своим долгом все, кому не лень. Небожители растянут рассмотрение дела не сотню-другую советов, не забыв пригласить к участию и Море Созвездий, и пока звезды и луна не сойдутся под нужным углом, а Небожители и простые смертные не придут к единому мнению, ничего так и не решится.

— Почему наставник не возьмется за твое воспитание? — тяжело вздохнул Пан Цзянь.

— Брат, как вы теперь собираетесь поступить? — спросил Си Пин.

Пан Цзянь не был любителем потрепать языком и предпочитал никому не отчитываться в своих действиях. Изначально у него и в мыслях не было делиться с Си Пином своими планами. Вот только генерал Чжи подсунул ему на попечение шкодливого щенка без поводка, которого ни на миг нельзя было оставить без присмотра, чтобы он не натворил дел. Пришлось быть откровенным:

— Я собираюсь расследовать это дело до конца, но в тайне.

Непременно добраться до истины, потому что того требует Стезя Разрушения Барьеров. Хранить свои подозрения в тайне, потому что это необходимо ради всеобщего блага.

Теперь он главнокомандующий Канцелярией Небесного Таинства, а не чудом избежавшая смерти безвестная жертва обвала на шахтах духовных камней.

— Затем отчитаюсь перед Бессмертными Сюаньинь и поступлю так, как они сочтут нужным.

— Но что, если решение Школы будет неправильным?

— Давай ты все-таки будешь думать, прежде чем говорить, я знаю, что ты умеешь, — Пан Цзянь начал терять терпение. Помолчав, он снова заговорил почти что доверительно: — Шиюн, когда-то, когда мне было столько же лет, сколько тебе, мне тоже казалось, что я самый умный и что кроме меня никому и дела нет до справедливости. Но это не так. И каждый Бессмертный на любом из тридцати шести Пиков следует своей Стезе. Стезя непорочна, она не может быть зла, а того, кто пойдет против нее, ждет небесная кара. У Школы... у Школы есть свои причины так поступать.

— Угу, — Си Пина нисколько не тронули его слова, — как скажете, дедушка Пан.

— Если однажды придет день, когда твой взгляд на справедливость разойдется со взглядами страны, и Школы, и родителей, и наставника, как ты поступишь? — устало вздохнул Пан Цзянь. — Подумай о своем поведении. Не надо лезть, куда тебя не просят. Если тебя по-прежнему что-то тревожит, напиши Наставнику... Ох, чувствую себя твоей матерью. Судя по всему, дня не пройдет, как твоя рука заживет. Так что отдыхай, набирайся сил – и никакого вина.

Договорив, Пан Цзянь поднялся, собираясь вернуться к себе. Но когда уже почти дошел до двери, он вдруг остановился, вспомнив о чем-то:

— Ах да, вот еще что... ты еще помнишь ту несчастную девчушку с заводов в пригородах Цзиньпина по имени Вэй Чэнсян, которая была замешана в историю с Отступниками?

Си Пин: ...

Еще бы не помнил, только что возвел в ранг святой девы и отправил в самое логово Отступников.

Пан Цзянь не заметил, как резко застыло его лицо, и продолжил:

— Генерал Чжи поручил мне подыскать для нее какое-нибудь безопасное место. Она совсем еще ребенок, вот я и хотел пристроить ее к какой-нибудь семье в Цзинхуацунь… О, ты, может, и не слышал об этом месте. Это владение Снисшедших, деревенька, устроенная в Горчичном Зерне. На пути совершенствования одиноко, а семья – это бремя. Некоторые Снисшедшие женятся, подобно простым людям, и тогда их супруги и все потомки остаются жить в Цзинхуацунь, потому что так их проще защищать. Можно сказать, это место... где Снисшедшие могут немного перевести дух. Ну да неважно, так случилось, что в тот самый день произошел взрыв на заводах. Я просто разрывался на части, поручил ее подчиненным, но на них вообще нельзя положиться. Она пропала. Я отправил людей на поиски.

— Ну, если так и не найдется, то и ладно. Может, она вернулась домой искать родню, — сказал Си Пин таким тоном, будто он тут был вообще не при чем.

Если бы у Вэй Чэнсян еще оставался кто-то из родни – пусть бы старый и дряхлый, больной, кривой, хромой – хоть кто-нибудь, стала бы она бегать каждый день в провонявший гарью Крысиный переулок в поисках тепла?

Пан Цзянь обычно был очень чуток в подобных вещах и, казалось бы, должен был почувствовать, что Си Пин что-то недоговаривает. Однако, выслушав ответ, он только покивал и с грустью произнес:

— Хорошо, если еще есть какая-то родня.

Си Пин взглядом провожал спину Пан Цзяня, думая, что мыслями тот по-прежнему где-то далеко.

Сложно сохранить душевное спокойствие, пытаясь балансировать между Стезей Полубессмертного... своей бессмертной половиной – и всеобщим благом.

Раненую руку болезненно свело, Си Пин с шумом втянул воздух. Вдруг прибежал Си Юэ со старой книжкой уже совсем без обложки в руках, раскрыл на середине и повернул к нему, тыкая пальцем в какое-то чудище: высокие широкие плечи, на месте рук – острые лезвия, с головы до ног разрисован заклятиями, под толстым слоем которых даже лица толком не разглядеть.

Надпись сбоку от картинки поясняла: «Боевой прислужник-полукукла. Быстроходен и неутомим, не знает усталости, не знает страха. Умрет, но не отступит перед врагом».

«Я хочу стать таким. Я уже выучил все нужные заклятия, господин, вы просто действуйте в соответствии с моими мыслями, и все».

— Поди прочь, — отмахнулся от него Си Пин.

Си Юэ продолжил жалобно упрашивать: «Я хочу стать полезнее».

Си Пин презрительно фыркнул этим его возвышенным устремлениям. Сам он был совершенно бесполезным человеком и никак не мог понять, почему все вокруг так стремятся приносить какую-то «пользу».

— Нет вещи полезнее, чем паровой двигатель. Хочешь, отправлю тебя на завод выпускать пар? Ох, я тебе что сказал искать? Как сделать так, чтобы ты смог говорить, подрос еще немного, стал еще больше похож на человека. А ты мне нашел, как превратиться в какое-то страшилище!

Си Юэ затих. Он вообще не хотел учиться говорить. Чтобы общаться с Си Пином, хватало и Замка Ручного Дракона, и он не мог представить ситуацию, в которой ему понадобилось бы разговаривать с кем-то еще... К тому же он подозревал, что, как только научится говорить, Си Пин отберет у него Замок и расплавит его.

— Если ты посмеешь превратиться во что-то наподобие этого, можешь искать себе другого хозяина, — отрезал Си Пин.

Си Юэ с хлопком закрыл книжку и в ужасе спрятал ее у себя за спиной.

Си Пин хотел улыбнуться, но на полпути улыбка сменилась гримасой боли: как раз в это время разбитые костяшки пальцев начали собираться воедино.

В организме все взаимосвязано, боль из дрожащих кончиков пальцев, казалось, разошлась по всем направлениям и охватила Си Пина целиком, так что даже спина онемела. Но Си Пин терпел и не издавал ни звука – не при Си Юэ.

В его глазах Си Юэ был малышом, который еще мало что понимал, поэтому господину – за исключением разве что тех случаев, когда никак было не оторваться от теплой кроватки – нужно было поддерживать перед ним свой авторитет.

Си Пин сжал зубы, заставляя себя дышать медленно и глубоко, прикрыл глаза и задремал прямо в одежде, опершись о бортик койки. Временами он вспоминал вчерашнее путешествие, похожее на прогулку по восемнадцати уровням ада, а временами – Наставника.

Час Мао того дня давным-давно прошел, но новое задание от Наставника так и не приходило. Без сомнения, он знал, что в это время Си Пин находился в подземном лабиринте лагеря Шу. Си Пин подумал: Дух Наставника мог достигнуть и этих... этих проклятых земель, полных опасности и порождений тьмы.

Когда этот человек, который бесчисленные годы, наедине с самим собой, оттачивал в своем заснеженном царстве искусство владения мечом, бросил взгляд на Беспокойные земли и увидел, как люди убивают других людей и хитростью присваивают себе духовные камни, полученные ценой крови местных жителей, увидел то, в какой кошмар превратилась жизнь бывших хэсцев... о чем он думал в этот миг?

Си Пин вдруг пожалел, что так торопился сойти с гор. Надо было задержаться хотя бы до нового года, чтобы Наставнику не пришлось встречать его в одиночестве.

Интуитивное Восприятие Си Пина кое-что уловило: Пан Цзянь оставил в направлении гор Небожителей «вопрос небу».

«Если однажды придет день, когда твой взгляд на справедливость разойдется со взглядами страны, и Школы, и родителей, и наставника, как ты поступишь?».

Си Пин размышлял над этими словами Пан Цзяня. Он подумал, что Брат Пан только выглядел как отпетый бандит, а на самом деле был прямым и справедливым человеком, достойным уважения.

Но хоть Си Пин и уважал его, он не чувствовал себя убежденным. Если пойти против земли и неба, императора, родителей и учителя, не делает ли это тебя Отступником?

А раз так, то что мешает ему поступать, как Отступники?

К примеру, цель его похода – расквитаться с ублюдком Чжао. Разве нужно было кричать о такой мелочи на весь мир? Си Пин считал, что не стоило ради такого пустяка поднимать на уши Школу или тем более пытаться добиться справедливости у двора... К тому же, в доме госпожи Чэнь сейчас не то что ни одной живой души, даже горсти праха не осталось. Можно было потратить много сил и через бесконечные мытарства добиться, чтобы дело рассмотрели, но еще неизвестно, кто бы от этого в итоге выиграл.

Он просто убедится, что этот ублюдок Чжао Чжэньвэй и есть его должник и главный виновник всех несчастий, тихо с ним разберется, а в конце все свалит на Отступников.

Нинъаньский род Чэнь так долго дожидался этого часа в мрачном подземном царстве. Они и сами смогут разобраться со всеми своими неулаженными при жизни счетами.

— О-ох, — пока Си Пин обдумывал свой бесчестный план, начали срастаться фаланги очередного пальца. Ощущение было такое, будто руку от плеча до кисти рассекли железной плетью. Он скрутился от боли и позвал: — Си Юэ... Си Юэ...

Услышав, как звучал этот голос, Си Юэ перепугался и в нерешительности застыл подле Си Пина, желая дотронуться до него и не смея.

— Принеси мне вина, — почти неслышно попросил Си Пин.

Си Юэ засомневался: кажется, главнокомандующий Пан только что говорил...

Си Пин ударил здоровой рукой о кровать: ты на моей стороне или нет? Кто прав, он или я?

Си Юэ перепугался, что если Си Пин перенапряжется, то заденет больное место, поэтому придержал его здоровую руку к кровати и поспешно закивал: вы правы, конечно, вы, сейчас принесу.

Он со всех ног бросился к кувшину с вином и обратно, вручил его Си Пину, и только после этого его посетило смутное сомнение: а разве всегда прав тот… на чьей ты стороне?

Си Пин одним глотком осушил кувшин наполовину и только тогда облегченно выдохнул. Но вдруг он запоздало опомнился: а с чего бы это Брат Пан неожиданно вспомнил об А-Сян?

Отправив «вопрос небу», Пан Цзянь очистил разум от посторонних мыслей и, усевшись поровнее, погрузился в медитацию.

Ни одна из восьмисот иллюзий, о которых рассказывалось в преданиях, не могла поймать в свою ловушку Пан Цзяня из Канцелярии Небесного Таинства. Целью пути Разрушения Барьеров всегда была только истина. В желании достичь ее его не остановит ни одно препятствие. Поэтому и Стезя Разрушения Барьеров становится сильнее с каждым новым высвобождением из опасного плена лжи и обмана.

Внутри своего сознания, в месте, где он совершенствовался в своей Стезе, обманчивые иллюзии были повсюду... Как в те месяцы, когда он только Пробудил Сознание и плутал в беспросветной нефритовой скверне.

Во время аварии на шахтах магическая сила в духовных камнях выплескивается наружу и срывает шапку каменного инея. Обломки инея преобразуются в ядовитые испарения, которые и называют нефритовой скверной. В своем первозданном виде материал, из которого изготавливают драгоценный напиток, обладает одурманивающим эффектом куда более сильным, чем «Снежное вино» любой степени крепости.

По строгости говоря, Пан Цзяня нельзя было считать «выжившей жертвой обвала». Во время того оползня, который похоронил под собой бесчисленные жизни шахтеров, его не было внутри – как раз в это время он отправился с товарищем на причал, встречать торговое судно.

Это была авария небывалого масштаба. Нефритовая скверна, поднявшаяся вследствие обвала, еще более месяца вздымалась над шахтами подобно холму. А эти драгоценные и одновременно смертоносные духовные камни все продолжали оседать и срываться со стен и потолков, так что даже управляющие шахтами боялись подходить слишком близко. Один он, словно безумец, прорвался внутрь, пока управляющие немного отвлеклись.

Поначалу он еще помнил об опасности и прикрывал рот и нос смоченной одеждой. Цепляясь за призрачную надежду, он искал посреди развалин и ядовитых испарений живых.

Однако он уже падал от изнеможения и стер пальцы в кровь, но находил под завалами лишь один за одним обезображенные трупы. Он знал каждого из этих людей.

Когда юный Пан Цзянь вытащил на свет изуродованные до неузнаваемости тела своих родителей, он наконец не выдержал и зарыдал в голос.

И в этот миг до него вдруг донесся слабый зов о помощи: «Братик...».

Пан Цзянь словно ожил. У него была сестра, младше его на два года. Она плохо росла и в свои тринадцать выглядела еще совсем как ребенок. Но именно потому, что была маленькой и худой, она выжила, когда ее засыпало в углу коридора между булыжником и деревянной балкой.

Эта маленькая девочка дала Пан Цзяню смысл жить. Теперь он был не юным сиротой, а старшим братом – единственной опорой и надеждой для своей младшей сестры. Два дня, упорно и терпеливо, не обращая внимания на падающие на голову камни, он голыми руками разгребал завал, пока наконец не вытащил ее на свободу.

К этому времени нефритовая скверна уже стала непроницаемым барьером. Люди снаружи не могли попасть внутрь, и не было возможности выбраться изнутри.

Пан Цзянь успокаивал: «Ничего. И самый сильный барьер однажды рассеется, и тогда мы с тобой выйдем наружу. Мамы и папы больше нет, но я буду рядом. Пройдет еще два месяца, и тогда я по возрасту подойду в шахтеры... Управляющие все знают меня, они не прогонят».

Он делал все возможное, чтобы сохранить свою и сестры жизни. С великим трудом он выискивал под завалами хоть что-то съедобное, но не прошло и нескольких дней, и есть стало совсем нечего. Ему ничего не оставалось, кроме как втайне от сестры тихонько срезать куски мяса с умерших товарищей и возвращаться с ними, выдавая за звериное... В нефритовой скверне мертвечина совсем не гнила.

Но время шло, и даже от мертвых уже почти ничего не осталось, а ядовитые испарения вокруг все не расступались. Пан Цзянь почти отчаялся, как вдруг однажды он увидел чудом забежавшего сюда живого оленя.

Пан Цзянь вытащил лук и стрелы и, вне себя от радостного волнения, одурманенный голодом, даже не задумался, откуда они у него взялись. Положил стрелу на тетиву и с первого удара чисто уложил олененка. Почти не веря своему счастью, они с сестрой сытно поужинали оленьим окороком.

В тот же вечер он впервые увидел сквозь завесу нефритовой скверны смутную тень луны и подумал: живое существо как-то попало сюда – значит, скоро барьер исчезнет.

Чутье не подвело Пан Цзяня. Наконец, спустя долгих два месяца, большой зачарованный круг прорвал нефритовую скверну над шахтами.

А еще двумя днями позже внутрь ворвались совершенствующиеся в масках и с отгоняющими скверну амулетами на груди и удивленно закричали: «Скорее сюда, тут живой человек! Есть живой!».

«Нет... — как сквозь сон думал Пан Цзянь. — двое живых».

Они наперебой восклицали что-то про то, что он «Пробудил Сознание и теперь его каналы заполнила нефритовая скверна». Кто-то сунул в рот пилюлю, без остановки расспрашивал его, как его зовут, кто родители, кто еще есть из семьи; кричал, что он не должен впадать в забытье, должен сохранять Обиталище Души ясным.

Пан Цзянь не знал, что значит «ясность Обиталища Души». Только та пилюля была такой горькой, что немел язык. Он с трудом проглотил ее, и лекарство стало изгонять скопившуюся в его теле скверну; из всех семи отверстий на лице хлынул особый, имеющийся только у каменного инея, аромат.

Пан Цзянь, казалось, не замечал этого. Он схватил собеседника за угол одежды. «Моя сестра...».

«Что?».

«Моя сестра... тоже выжила... Она еще маленькая, Мастер, спасите сначала ее. Она здесь, вот же она...».

Когда управляющий услышал эти его слова, выражение его лица сильно переменилось. После непонятного молчания он промямлил, всеми силами избегая прямого ответа: «Ты... не переживай. Товарищи уже...».

Его голос резко оборвался, потому что именно тогда пара шахтеров, не слышавших их разговора, пронесли мимо них тело маленькой девочки. Пан Цзянь увидел ее... к этому времени жестокая пилюля Бессмертных уже рассеяла туман у него перед глазами.

Тело девочки давно окоченело. Голова была разбита, из макушки торчал духовный камень. В остальном же она почти не пострадала, даже одета была, можно сказать, опрятно, ведь все это время о ней заботились, как если бы она еще была жива... вот только у нее не было одной ноги.

А на потухшем кострище в стороне наискось лежало обглоданное бедро – человеческое.

Маленькая сестренка, и олень, и бьющий без промаха лук... все оказалось сном в нефритовой скверне.

Очнувшись от того сна, Пан Цзянь поклялся, что никогда в жизни больше не позволит никакой иллюзии одурачить себя.

Однако в этот вечер он почти что потерпел поражение: все ходил в ядовитом тумане Обиталища Души и никак не мог найти выход. Только он начал всерьез волноваться, как вдруг обманчивый туман перед глазами прорвал звук циня.

Звучала не слишком счастливая «Песня призыва души».

Пан Цзянь очнулся и раскрыл глаза, но не пошевелился. Он остался неподвижно сидеть, слушая пение циня, которое могло проникнуть человеку в душу.

Опустилась ночь. Судно слегка покачнулось, по окну скользнул луч маяка. Наконец они прибыли в лагерь Великой Вань.

Одновременно с ними и Вэй Чэнсян, идущая пешим ходом, ступила во владения родной империи. Здесь их встретила развитая сеть торговых трактов, поэтому поприбавилось странствующих торговцев – да и вообще все было почти как у людей. Неподалеку от причала развернулась оживленная деревенька, постоялые дворы к празднику вывесили у входов новогодние пожелания.

Хотя в сравнении с внутренними территориями земли лагеря сильно уступали, но и здесь было вполне себе сносно... во всяком случае, Вэй Чэнсян никогда прежде не останавливалась в такой хорошей гостинице.

Таинственный человек, вышедший ей навстречу, отвел ее в отдельную комнату, приготовил фрукты и чай.

Вэй Чэнсян долго рассматривала эти фрукты, прежде чем догадалась, как счистить кожуру, но только откусила кусочек и тут же выплюнула обратно.

Вкус «Снежного вина». Она сразу догадалась: это и есть личи.