На восходе солнца две тени опустились на заднем дворе за флигелем, где гостил Си Пин. Это были Пан Цзянь и Чжао Юй.

—Погибший, Дун Чжан, вчера вечером выехал из академии Гоцзыцзянь и сразу же под предлогом загородной прогулки покинул город. В действительности он направился на кладбище, — сказал Чжао Юй и вкратце поведал Пан Цзяню о тайной любви Дун Чжана. — Солдаты императорской гвардии обнаружили на сидении его повозки карточку брачащегося, выполненную на красной бумаге. Восемь циклических знаков на карточке совпадают с теми, что были написаны на бумажных деньгах – это время рождения его подруги.

— М-да, и из потустороннего мира с него потребовали возвращения любовного долга, — холодно заметил Пан Цзянь. — Боюсь только, что Дун Чжан отправился туда вовсе не для того, чтобы навестить ее могилу, а, памятуя о приближении Великих Выборов, побоялся, что кто-то узнает о его тайне, и решил замести следы?

В отличии от других Школ Бессмертных, например, Куньлунь, Сюаньинь придавала особое значение понятливости и восприимчивости своих учеников к новым знаниям, поэтому в последователи не брали еще ничего не смыслящих детей – мальчиков принимали от шестнадцати лет, девочки должны были достигнуть брачного возраста[1].

Путь к Бессмертию далек и труден, и мирские привязанности обременяют идущего к нему. По этой причине Школа запрещала также своим ученикам находиться с кем-либо в слишком близких отношениях.

Но ведь Великие Выборы проходят лишь раз в десять лет, и это требование стало настоящим наказанием для молодых аристократов Цзиньпинчэна: каждый раз в преддверии наступления Великих Выборов в городе сотнями находили мертвых незаконнорожденных младенцев и их безродных матерей. Так что Пан Цзяня нисколько не удивила эта история.

— Могилу... он, должно быть, все-таки навестил. Повозчик, что правил вчера его лошадью, приходился его тайной подруге отцом.

Пан Цзянь нахмурился:

— Ты имеешь в виду того старика, что открыл дверцу и первым попал под удар проклятия «летучей полыни»?

— Именно, — подтвердил Чжао Юй. — Если бы только он не был уже мертв, несомненно, его бы немедленно арестовали, отправили в Узилище и со всей строгостью допросили.

— Остался ли у него кто-нибудь еще из родных?

— Никого. Он – старый вдовец. Дочка оставалась его единственным родным человеком, но и ее не стало в начале года. Он всю жизнь прислуживал кому-то. Человеком был нелюдимым и немногословным, и кроме того времени, когда управлял повозкой, ни с кем не общался. Нам не удалось обнаружить ничего полезного в его доме, но под кроватью полно пепла от сгоревшей бумаги – видимо, все, что было можно, уже сожгли… Главнокомандующий, это правда очень напоминает образ действий тех Отступников.

Печальная судьба, одиночество и жизнь в уединении.

Пан Цзянь неопределенно промычал в ответ и прошел в гостевой флигель. Внутри не было слышно ни звука.

— А этот мальчишка горазд спать.

— Должно быть, его совесть и правда чиста, раз он не проснулся даже под взглядом сразу восьми Зверей Воздаяния, — сказал Чжао Юй. — Все признаки указывают на то, что смерть Дун Чжана связана с этим повозчиком. Звери Воздаяния тоже не увидели ничего подозрительного в наследнике Юннин-хоу, так что, по всей видимости, он действительно...

Пан Цзянь заложил руки за спину и смерил Чжао Юя холодным взглядом. По его лицу совершенно невозможно было понять, о чем он думал.

Увидев это его выражение лица, Чжао Юй тут же сменил тактику:

— С другой стороны, два раза молодой господин Си оказался рядом с погибшими от проклятия «похищения невесты в потусторонний мир» – это не похоже на простое совпадение. Мне кажется, следует узнать, с какими людьми он любит водить компанию. Нам повезло, что он – урожденный цзиньпинчэнец из небезызвестной семьи, так что выяснить некоторые интересующие нас подробности его жизни не составит никакого труда.

Пан Цзянь улыбнулся, услышав, как быстро перестроился Чжао Юй. Не зря этот негодяй – выходец из знатной семьи, он не давал ни единой возможности упрекнуть себя в чем-либо.

Чжао Юй будто бы занимал нейтральную позицию, в действительности же он, однако, не подавая виду, все это время пытался защитить наследника Юннин-хоу и каждым своим словом он намекал, что семья Си чиста – пусть и оказалась втянута в это дело, но точно не по своей воле.

— Хорошо. Тогда ты лично возглавишь расследование. Я не буду вмешиваться. Ах, я же обычный провинциал, куда мне сравниться с такими, как вы, господами из благородных семейств. Я и не разберусь в хитросплетениях запутанных отношениях жителей Коричного квартала, — Пан Цзянь взглянул в сторону темной комнаты и многозначительно добавил: — А этот молодой человек с симпатичной мордашкой умеет понравиться людям.

Си Пин и не подозревал, что говорили о нем Полубессмертные у него за спиной. Он спал, пока не стало совсем светло.

Он привык ложиться поздно и поздно вставать. Давно уже ему не спалось так хорошо; он чувствовал, что отдохнул каждой частичкой своего тела. Проснувшись, Си Пин собирался подозвать Хаочжуна, чтобы тот помог ему с утренним туалетом, но вдруг ощутил, что лежит на чем-то твердом.

Не разлепляя глаз, Си Пин похлопал по постели и вытащил из-под себя парчовый мешочек. Только сейчас он вспомнил о подарке Цзян Ли – в кошмаре прошлого вечера он совсем было позабыл о нем.

Си Пин немедленно развязал веревочки и вытащил изнутри кусочек красного нефрита. Камешек был совсем небольшой и очень низкой пробы: качеством он сильно уступал кровавому нефриту и, кажется, не прошел совсем никакой обработки. Должно быть, мешочек, в котором он хранился, и то стоил дороже. Но от нефрита исходил тонкий аромат, а его края стерлись до гладкости – сразу было понятно, что девушка носила его при себе в течении многих лет.

Зачем дарить кому-то вещь, с которой никогда не расставался? Ответ был очевиден. Си Пину почувствовал, что ему до смерти надоело все это. Он хотел уже отбросить нефрит в сторону, но вдруг нащупал на обратной стороне резьбу.

Си Пин тотчас перевернул камень и увидел ряд крошечных иероглифов: Байшао из Нинъаньского рода Чэнь, четырнадцатый год, четвертый месяц, девятый день, час Мао[2].

Род Чэнь из Нинъаня? Это еще кто?

К чему ставить подпись на нефрит, на котором не вырезано ни единого цветочка? К тому же вместе с подписью обычно указывается год, изредка – день, но не точный же час, ведь это не восемь циклических знаков карты судьбы...

Стойте, восемь циклических знаков!

Си Пин вздрогнул и окончательно проснулся.

Нет... Это была вовсе не подпись, а место рождения, имя, фамилия и восемь циклических знаков!

В Великой Вань издавна существовал обычай: девушка с рождения носила при себе нефрит с вырезанными на нем циклическими знаками, согревая его своим теплом, а когда для нее приходило время сочетаться браком, после соблюдения всех остальных формальностей она отдавала свой нефрит жениху. В ответном подарке жених подносил ей горсть жемчужин. У этого действия был тайный смысл: это означало, что новобрачные подходят друг другу так же безупречно, как гармонируют между собой жемчуг и нефрит.

Таким образом, нефрит с циклическими знаками приравнивался по своей силе к карточке брачащегося.

По слухам похожий нефрит обнаружили на теле Ван Баочана. В ушах Си Пина зазвучали слова Чжао Юя: «Не принимайте вещи, на которых указаны восемь циклических знаков, и другие подозрительные предметы».

Си Пин резко отбросил нефрит в подножие кровати, подскочил и начал лихорадочно хлопать по всему телу, как будто если бы он заставил кровь двигаться по венам быстрее, это могло спасти его от превращения в живого мертвеца.

За ночь Си Пин почти что забыл страшное разлагающееся лицо Дун Чжана. Но стоило ему увидеть этот дурацкий камень, и оно тут же снова всплыло у него перед глазами.

Он еще не успел сочетаться браком с человеком, а уже должен жениться на призраке? А после смерти его еще и обреют налысо!

Неужели такова злая судьба всех обладателей прекрасных лиц?

«Ну уж нет, — подумал Си Пин, — я ни за что не соглашусь на этот брак!»

Он собирался уже выбежать из флигеля, как был, босиком, и звать на помощь Мастеров в синих одеждах, молить их вмешаться и, как говорится, «с палкой разогнать влюбленных селезня и утку[3]».

Хаочжун, позевывая, застилал свою постель. Он ошарашенно захлопнул рот, глядя на то, как его хозяин, не чуя под собой ног, вдруг вылетел из комнаты и резко затормозил на пороге.

— Господин, чт...

С застывшим выражением лица, держась одной рукой за дверь, Си Пин махнул в его сторону, приказывая замолкнуть. Некоторое время он задумчиво постоял в такой позе, а затем развернулся как во сне, и снова скрылся в своей комнате.

Оказавшись в дверном проеме, Си Пин вдруг вспомнил, что этот нефрит ему подарила Цзян Ли.

Цзян Ли желает ему смерти... Это просто нелепо.

Во-первых, Си Пин считал, что в Поднебесной нет молодого человека милее него, поэтому и мысли допустить не мог, что найдется девушка, у которой поднимется рука его погубить.

Во-вторых, Цзян Ли была слишком многим ему обязана. Ведь он даже вышел перед многочисленной публикой «Пьяного Цветка» в женском платье, с широким разрезом и открытой спиной, не побоявшись затмить своей красотой всех неприкаянных девушек-призраков Цзиньпинчэна! И после этого она так поступает с ним?

Даже если предположить самое худшее, пусть Цзян Ли, не добившись ответных чувств, по-настоящему возненавидела его – но ведь было бы достаточно просто подсыпать ему в чашку ложку крысиного яда, не было никакой необходимости прилагать столько усилий, устраивая этот загробный брак!

Си Пин через платочек поднял нефрит с пола. Он все пытался понять: если Цзян Ли не собиралась погубить его, то что это такое?

___________________________________________

[1] Брачный возраст для девушек в Древнем Китае – 15 лет.

[2] Год шестидесятилетнего цикла, месяц и день указываются по лунному календарю. Час Мао – время от пяти до семи утра.

[3] Палкой разогнать селезня с уткой – обр. разлучить супругов.

___________________________________________

В этот миг через открытое окно до Си Пина донесся голос Чжао Юя. Он спрашивал Хаочжуна:

— Твой хозяин еще не встал?

Это была Канцелярия Небесного Таинства, а не его собственный дом, и было невежливо задерживаться в покоях слишком долго. Си Пин торопливо засунул нефрит за пазуху, наскоро умылся и вышел навстречу Чжао Юю.

Чжао Юй принял подарок Чжуан-вана и, хоть он и старался не навлекать на себя напрасных подозрений в присутствии посторонних, когда он остался с Си Пином наедине, его отношение стало не в пример более ласковым. Сначала он извиняющимся тоном наговорил много ничего не значащих слов, смысл которых сводился к тому, что увести Си Пина в главное управление было «не более чем формальностью» и что «никто никогда не ставил под подозрение его невиновность». Затем он вручил в руки Си Пину небольшую фарфоровую баночку и сказал:

— Я слышал, что у вашего отца больное сердце. Хотя у нас не было иного выбора, но вчера мы действительно заставили Его Светлость поволноваться. Это пилюли для сердца, рецепт которых составил мой старший родственник, состоящий в Школе. Лекарство обладает мягким действием, и его можно принимать даже смертным. Пожалуйста, передайте его своему отцу от моего имени, а в другой день я лично явлюсь к нему с извинениями.

Си Пин принял подарок и вежливо поблагодарил. Чжао Юй продолжил с улыбкой:

— Вы так молоды, но умеете сохранять спокойствие перед лицом серьезных неприятностей. Вы могли бы многого достигнуть в будущем.

Си Пин не поверил его лести. Из этих слов он понял, что Мастер Чжао тайно наблюдал за ним ночью: только когда он спит мертвецким сном к нему применимо слово «спокойствие».

Си Пин спросил:

— Мастер, все подозрения с меня сняты?

Улыбка застыла на лице Чжао Юя. Этот богатенький оболтус был либо слишком умен, либо, наоборот, невероятным тупицей: почему он всегда прямо говорил все, что думает?

Чжао Юй ответил:

— То, что ваша семья чиста, никогда и не ставилась под сомнение. Как вы говорили сами, мы оставили вас у себя всего на одну ночь, чтобы убедиться, что вы не оказались, сами того не подозревая, жертвой злого умысла.

Си Пин взвесил каждое услышанное слово и задал вопрос по-другому:

— Так моя «чистота», она все же не была запятнана? Я не подхватил ничего нечистого?

Чжао Юй: ...

— Вы... Сейчас с вами все в порядке, — наконец выкрутился Чжао Юй, одним лишь усилием воли не давая исчезнуть с лица умиротворенному, как у Бодхисаттвы, выражению. — Вы можете возвращаться домой, не стоит заставлять родных беспокоиться слишком долго.

Си Пин теребил в руках фарфоровую баночку, которую дал ему Мастер Чжао. Он размышлял, насколько ценным мог быть клочок старой бумаги, напоминающий очищенную кожуру, что он заставлял Снисшедшего ходить перед ним на задних лапках?

В голове Си Пина роем крутились коварные мысли. Хорошенько все обдумав, он понял, что эта картина была, скорее, не драгоценным подарком, а залогом преданности Чжао Юя Чжуан-вану, которому он теперь был бесконечно обязан. Си Пин попробовал нащупать предел своей власти над Снисшедшим и спросил:

— Но, Мастер, я все еще не оправился полностью от страха... Нет ли у вас здесь какого-нибудь предмета, который мог бы защитить мою жизнь?

Чжао Юй опешил. Взгляд, которым он смотрел на Си Пина, потяжелел.

Си Пин продолжил притворяться, что места себе не находит от волнения:

— Как только я вспоминаю, как бумажные деньги кружились вчера над Южной улицей, мне становится страшно возвращаться домой. Конечно, все говорят, что всю округу начисто вымели, но вдруг несколько монеток все-таки спрятались в щели между камнями мостовой или еще в каком укромном углу? Ах, лучше уж я сегодня снова пойду в резиденцию Чжуан-вана, заодно поем за чужой счет...

Чжао Юй не дал ему закончить. Он взмахнул перед глазами Си Пина бумажным веером, который словно из ниоткуда появился у него в руках, и передал ему.

У этого веера был самый просто деревянный остов; лицевую сторону в четырех углах украшал узор из благовещих облаков, а по центру красовался зверь с глазом, который занимал почти всю его морду – он был точь-в-точь как вчерашние «вышивка» и «фрески» в комнате Си Пина.

Си Пин раскрыл веер, и чудовище на нем немедленно пришло в движение. Сначала оно стало рыть землю когтистой лапой, как делает кошка или собака, закончив свои дела, а затем молниеносно перепрыгнуло на обратную сторону.

— Это что за чудодейственный талисман?

— Это не талисман, а Зверь Воздаяния, который почитается в Канцелярии Небесного Таинства священным животным. По преданиям, такое волшебное существо сидит у подножия трона Святого Наньшэна. Зверь Воздаяния может передвигаться по бумаге, шелку, стенам... и любым другим поверхностям, на которых есть письмена или рисунки – кроме земли. Достаточно написать любой иероглиф, чтобы Зверь мог перепрыгнуть на нужное место. Зверь Воздаяния ненавидит зло во всех его проявлениях, и любые недобрые вещи боятся его как огня. Если вы снова повстречаете что-то, подобное вчерашним бумажным деньгам, просто взмахните этим веером.

Си Пин обрадовано ахнул и сжал подарок в объятиях:

— Ну тогда я не буду церемониться. Спасибо, Мастер!

Чжао Юй не желал больше тратить на него свое время, ему хотелось поскорее избавиться от надоедливого мальчишки. Он сказал:

— Пришлите к нам слугу, если вдруг вспомните о каких-нибудь еще важных деталях.

Эти слова заставили Си Пина вспомнить о нефрите, спрятанном у него на груди. Он уже открыл рот, чтобы поведать о подарке Цзян Ли, но в этот миг в главные ворота влетел на быстроногом коне один из Синих Одежд.

— Тпру... Брат Чжао, главнокомандующий Пан на месте?

Чжао Юй не успел ответить. Пан Цзянь услышал, что его спрашивают, и сам вышел навстречу прямо из стены сада:

— Что за дело настолько не терпит отлагательств?

Вот это да, легендарное искусство проходить сквозь стены!

У Си Пина глаза на лоб полезли, ненадолго он даже потерял дар речи: если бы он сам обладал подобными способностями, тогда мог бы спокойно возвращаться домой по ночам, и отец не смог бы подкараулить его у двери!

В это время Снисшедший спрыгнул с лошади и сказал, доставая из-за пазухи пеструю карточку:

— Главнокомандующий, уважаемый Брат, прошу Вас взглянуть на это.

— Что это?

Си Пин вытянул шею, чтобы тоже посмотреть.

— Приглашение на соревнование куртизанок в «Пьяный Цветок»?

— Именно. Билет в отдельное ложе на последний день Соревнования Цветов, — ответил Полубессмертный в синем. Он потер карточку, и оказалось, что под верхним слоем скрывается еще один. Изнутри вся карточка была исписана кровавыми иероглифами – циклическими знаками!

— Дай мне взглянуть, — велел Пан Цзянь. Он прищурился, а потом, обернувшись в сторону Си Пина, спросил: — Вы прикасались к такому?

— Нет, — помотал головой тот. — Мне не нужно приглашение. Двери «Пьяного Цветка» всегда открыты для меня, и я могу приходить в любое время.

— Ну тогда прошу прощения за мою неучтивость, — с открытой иронией бросил ему в лицо Пан Цзянь. Однако, когда он повернулся к тому Снисшедшему, взгляд его снова был серьезен. — Привести ко мне хозяина и содержательницу «Пьяного Цветка», всех управляющих, а еще тех, кто писал приглашения и закупал кисти, тушь и бумагу. Заключить их под стражу в Узилище, а затем допросить.

Си Пин не верил своим ушам.

Каждый малыш в Великой Вань слышал об этом страшном месте. Всех непослушных детей пугали: «если и дальше будешь безобразничать, тебя обязательно заберут в Узилище». Поговаривали, что это темница в Канцелярии Небесного Таинства, где держали самых опасных преступников, а по ночам бессметные толпы беспокойных чудовищ испускали горестные вопли и, если верить слухам, еще ни один простой человек, попавший туда, не возвращался наружу.

Неужели... Все настолько серьезно?

Но, кроме Си Пина, ни у кого, как будто, не возникло никаких возражений.

— Нужно ли опечатать дом развлечений? — спросил Чжао Юй.

— Вы еще не сделали этого? Чего же вы ждете? Уже давно надо было закрыть это отвратительное место, скопление преступности и разврата, — Пан Цзянь, видимо, решил обвинить «Пьяный Цветок» сразу во всех грехах. Он нетерпеливо скосил глаз на Си Пина и обратился к нему: — Молодой господин, раз уж вы не получали вещей, подобных этой, прошу вас поскорее возвращаться домой. Или же у вас все-таки есть, что сказать?

Си Пину больше нечего было сказать. Он подозвал своего слугу Хаочжуна и поспешил удалить.

Только сейчас Си Пин понял, что не каждого человека, который оказывался в его положении, селили в гостевой флигель Канцелярии Небесного Таинства.

Просто ему повезло оказаться двоюродным братом сына императора и племянником второй императорской супруги, но любого другого, кто оказался бы под подозрением в применении злых практик, в независимости от богатства и связей, немедленно заключили бы в Узилище – ожидать, пока не придут по его душу.

Тогда... что уж говорить о безродной певичке, которой вообще не к кому обратиться?

Си Пин немедленно принял решение ничего не говорить о нефрите.

Это слишком опасная вещь, которая появилась в слишком опасное время. Если Мастера узнают, какой подарок сделала Си Пину Цзян Ли, они непременно бросят ее в Узилище. И как такая хрупкая девушка сможет пережить заключение?

Си Пин еще не разобрался в том, что означает этот подарок, и не мог без каких-либо доказательств предать ее.

Великолепие Состязания Цветов оказалось мимолетным, словно всполох огня – ослепительно-яркая вспышка света, что исчезает без следа с первым же резким порывом ветра. То, что вчера считалось роскошным домом развлечений, теперь называли «крысиной норой». «Пьяный Цветок» накрыли за одно утро. Все посетители разбежались, и даже шелк над главным входом, казалось, потускнел.

Поговаривали, что ни один управляющий, в независимости от того, насколько важную роль играл в управлении домом развлечений, не сумел скрыться; все они оказались в Узилище.

Что до девушек из «Пьяного Цветка», их презирали настолько, что и за людей не считали. Поэтому их не заключили с остальными в темницу, а только заперли внутри здания – вместе со всеми кошками, собаками и попугаями. Им было запрещено выходить, и в любой момент к ним могли наведаться с допросом.

Обо всем этом Си Пин узнал от Хаочжуна, которого отправил на разведку сразу по возвращении домой.

— А как же Цзян Ли? Ее тоже заперли в «Пьяном Цветке»? — нетерпеливо спросил его Си Пин.

— Цзян Ли не было внутри, — ответил Хаочжун. — По совпадению именно этим утром она отправилась в Наньчэн.

— Что она позабыла в Наньчэне?

— Говорят, что не так давно она воскурила благовония и загадала желание в храме Святого Наньшэна, а оно и правда сбылось – получила же она в итоге венок из камелий! Сегодня госпожа Цзян Ли отправилась благодарить богов за их милость.

Услышав это, Си Пин чуть не упал. Храм Святого Наньшэна находился примерно на десять ли к югу от Цзиньпинчэна; по преданию именно в этом месте вознесся в небеса основатель Школы Сюаньинь, Бессмертный Мастер Наньшэн.

Чтобы в святом месте Сюаньинь, которая считала чуть ли не небесным запретом слова «мужчины и женщины, передавая что-либо друг другу, – да не соприкасаются», нашелся человек, молящийся о победе в состязании куртизанок!

Си Пин разозлился.

— Что значит «сработало», какая чушь! Если бы такое желание действительно было услышано, Святой Наньшэн давно бы уже поразил ее молнией! И о чем она только думала?

Хаочжун предложил:

— Господин, давайте я встречу госпожу Цзян Ли на обратном пути? Отведем ее в какое-нибудь неприметное место, где она сможет укрыться. Не надо ей сейчас возвращаться – вы же видите, что творится сейчас в «Пьяном Цветке»...

— И то верно, — кивнул Си Пин. — Вот что: когда увидишь ее, спроси, что значит ее...

Си Пин осекся на полуслове и замолчал.

Хаочжун долго ждал продолжения, но потом все же не выдержал и спросил:

— Значит ее что?

— Не важно, забудем об этом. Я сам пойду ей навстречу.

Си Пин взглянул на небо. Если выехать прямо сейчас, еще можно было успеть вернуться до темноты. Он сунул ногу в сапог для верховой езды и сказал:

— Закрой все окна и двери. Если отец спросит обо мне, скажи, что мне не удалось как следует отдохнуть в Канцелярии и я пошел досыпать.

— Постойте, но господин... Эй, господин! — Хаочжун нахмурился так, что мелкие черты его лица исказились до неузнаваемости.

Но Си Пин уже снова сбежал.

Наличие ног явно не шло молодому наследнику Юннин-хоу на пользу.

Хоть Си Пин и не мог поверить в то, что Цзян Ли искренне желает ему зла, но он также не мог отрицать, что ее подарок был крайне подозрителен. Ван Баочан и Дун Чжан оба погибли сразу после встречи с ним; именно в «Пьяном Цветке» обнаружили эти подозрительные приглашения, и именно сегодня утром Цзян Ли, которая подарила ему нефрит с восьмью циклическими знаками, отправилась загород, избежав тем самым облаву на дом развлечений.

Не слишком ли много, чтобы считать все это простым совпадением?

Если бы на месте Си Пина был кто-то другой, увидев страшную смерть Дун Чжана, он бы наверняка немедленно выдал нефрит Канцелярии Небесного Таинства.

Но Си Пину было не привыкать играть со огнем, и он никогда не руководствовался здравым смыслом.

Си Пин решил никому ничего не рассказывать, а вместо этого самому отправиться на поиски Цзян Ли и выяснить у нее все лично.

Даже если с этой штуковиной действительно было что-то не так, в прошлые два раза ничего не происходило до захода солнца. Поэтому всего-то и нужно было, что успеть вернуться до темноты, тогда еще была возможность добежать до Канцелярии и обратиться за помощью к Снисшедшим. Но если это был обычный кусок нефрита, и только из-за того, что Си Пин до смерти перепугался восьми циклических знаков на нем, хорошая девушка окажется в Узилище, как сможет он после этого называть себя мужчиной?

Вот так, полагаясь исключительно на недюжинную храбрость и собственные представления о справедливости, Си Пин выехал в Наньчэн.

У выхода из Южных Ворот города пролегал Великий канал. По оба его берега не было ничего, кроме убогих лачуг, где останавливались сезонные рабочие, и тонущих в дыме и жаре заводов, откуда денно и нощно доносился гул двигателей. Воду у берега покрывала пленка зеленоватого масла, и от нее исходила отвратительная вонь.

Вдоль берега расхаживал разносчик, торгующий лепешками из кукурузы и бобов, и вяло выкрикивал: «Две штуки за вэнь[4]!». У берега канала на корточках сидели обнаженные по пояс рабочие, вдыхали приносимый сточными водами горько-соленый запах.

Повсюду стояли дым и смрад, и только над ведущей в Южные горы Дорогой к Святым воздух оставался кристально чистым.

Это был путь в храм Святого Наньшэна. С двух сторон от дороги высились резные перила из белого мрамора высотой больше человеческого роста. Их украшали не мифические звери и не благовещие облака, а чудодейственные письмена – они-то и отгоняли любые пыль и грязь. Снизу перила были инкрустированы бледно-зелеными духовными камнями в форме магических печатей. Затерянная в недолговечном в этих краях весеннем пейзаже, Дорога к Святым казалась тропой Бессмертных, что по какой-то нелепой ошибке попала в мир простых людей.

Как только Си Пин вышел из города, он набрал в легкие побольше воздуха, зажал нос, изо всех сил задержал дыхание и выдохнул, лишь когда копыта его резвого коня коснулись Дороги к Святым.

Эта был единственный путь к храму Святого Наньшэна, а по расчетам Си Пина, в это время Цзян Ли как раз должна была возвращаться назад. У Цзян Ли был помощник, Лао[5] Чжан, он был горбун, и его спина изгибалась так сильно, что его всегда можно было узнать издалека. К тому же, в этот час, в храм направлялось не так много людей. Си Пин просто не мог разминуться с ними.

Однако он дошел до самого подножия горы, на которой расположился храм, но так и не увидел ни следа Цзян Ли.

Между тем, солнце уже начало клониться к закату. Этот день не был праздничным, это также был не первый и не пятнадцатый день календаря[6], и сегодня в храме было мало молящихся; лошадей и повозки в конюшне можно было пересчитать по пальцам. Си Пин походил по округе, расспрашивая каждого на своем пути, но все как один говорили, что видеть не видели никакого горбуна.

В сердце Си Пина закрались сомнения: на этого щенка Хаочжуна вообще можно положиться?

Но в этот момент кто-то обратился к нему:

— Горбун-повозчик? Я видел. Он не остановился в конюшне.

Си Пин обернулся и увидел, что неподалеку от чайного домика стоял старик и накрывал товар в повозке, запряженной быком: собирался домой по окончании дневной торговли.

Продолжая заниматься своим делом, старик пробубнил:

— Мужчина со спиной еще кривее, чем у меня. Заглянул ко мне, а потом отправился на юг. Я не видел, чтобы он возвращался.

— Что он купил? — спросил Си Пин.

— Цветы, — размахивая руками, старик стал рассказывать Си Пину: — Сегодня я привез слишком много белых цветов. Только принялся ругать сам себя, расстраиваясь, что не сумею все продать, и тут появился он и выкупил у меня их все до единого. Кому-то в загробном мире сегодня стоит ждать гостей.

В загробном мире...

Си Пин застыл, глядя в южном направлении, куда указывал палец старика – там находилось место под названием «Тихая Обитель».

В действительности это было кладбище. Оно было построено по всем правилам, и постоянные работники круглые сутки охраняли его и поддерживали могилы в порядке. Но это было не обычное кладбище. Среди его могил редко можно было найти надгробие, на котором было бы указано настоящее имя владельца. Пропавшие без вести служанки детей из благородных семей; запятнавшие себя и покончивший жизнь самоубийством благородные девицы; наложницы, вынесенные через задние двери поместий, и «прекраснейшие цветы», что раньше составляли компанию посетителям раскрашенных джонок, но теперь безвозвратно завяли – все те люди, что всю жизнь скрывались в тенях и никому не открывали своего истинного имени, распрощавшись с земной жизнью, находили свое последнее пристанище здесь.

Цзян Ли притворилась, что отправилась благодарить богов за исполнение желания, а сама тайком отправилась навестить могилу в Тихой Обители?

Узнав от старика, что они еще не возвращались, Си Пин подхлестнул коня и помчался в сторону кладбища.

Его не страшило, что он окажется среди мертвых. К тому же, в Тихой Обители и нечего было бояться. Хотя это было место захоронения, но оно уже давно стало неотъемлемой частью Цзиньпинчэна. Каждый год на праздник Чистого Света[7] и в день поминовения усопших первого числа десятой луны находилось немало бездельников из знатных домов, которые целыми компаниями приезжали сюда, чтобы возжечь над могилами неизвестных девушек жертвенные бумажные деньги – «оплакивали души красавиц», как они называли это сами. Приезжали они не с пустыми руками, каждый привозил с собой «шедевры эпитафии». Старые кладбищенские софоры и древние кипарисы были со всех сторон облеплены пошлыми «траурными речами», от чего казалось, что деревья заболели лишаем. Если здесь и был когда-то избыток темной силы Инь, ее давно отпугнули эти отвратительные послания.

Когда Си Пин добрался до входа в Тихую Обитель, быть может, от сильной влажности или еще по какой причине, в лесу поднялся туман. Он придержал коня, тот фыркнул и стал встревоженно бить копытом о землю.

Звери всегда настороженно относятся к местам захоронения, поэтому Си Пин не обратил никакого внимания на поведение коня. Он повысил голос и позвал кладбищенского смотрителя:

— Дедушка Люе, ты здесь?

Этот одинокий пожилой человек сторожил могилы Тихой Обители. Он жил в лачужке возле входа на кладбище, а за службу каждый месяц ему выплачивали двадцать цзиней[8] чумизы и пол гуаня[9] медяков; кроме того, в своем дворике он выращивал овощи и разводил куриц.

Сегодня птиц почему-то не было видно. Только старик, склонившись над землей, взрыхлял землю в своем огородике.

Он был очень старым, и может быть поэтому казалось, что каждое движение стоило ему невероятных усилий – словно он был механизмом, который заржавел настолько, что в любой момент мог встать намертво.

— Эй, старик, передохни немного, — Си Пин вытащил из кармана кусочек серебра и бросил во двор дедушке Люе. — Скажи мне, кто-нибудь наведывался сюда сегодня?

Старик застыл. Не отрываясь, он смотрел на упавший ему под ноги кусочек серебра. Наконец, он кивнул.

Си Пин снова спросил:

— Одна девушка в сопровождении горбуна, верно? Они уже ушли?

— Угу, — должно быть, старик уже совсем выжил из ума, слова давались ему с большим трудом. Спустя почти что вечность он закончил: — Не ушли.

— Хорошо... Эй, а ты знаешь, кого они пришли проведать?

Старик, ко всему прочему, явно был туг на ухо. Си Пин повторил свой вопрос дважды, но тот так и не расслышал и только все продолжал рыхлить землю.

— Старый хрыч! — цокнул языком Си Пин.

Его терпение иссякло: уже близился вечер. Си Пин оставил старика и направил коня в глубь леса.

К его удивлению, конь, который только что упирался и ни в какую не желал входить в чащу, теперь легко бежал вперед, и его не нужно было подстегивать. Си Пин ослабил поводья и помчался во весь опор по лесу.

Туман все сгущался, и конь со своим седоком очень быстро растаяли в густых зарослях, словно это серое марево проглотило их.

Вскоре туман перелился через край, перешел границы леса и окутал лачугу смотрителя кладбища.

Одинокий старик разравнивал граблями смрадную почву. Что-то упало с его лица, попало в вырытую ямку, еще немного прокатилось по земле...

И это был не пот, а грязное глазное яблоко.

Старик ничего не заметил. Он продолжал мерно размахивать граблями.

___________________________________________

[4] Вэнь – мелкая медная монета с отверстием в середине, 1/30 часть фэня.

[5] Лао – вежливое или дружеское обращение, как правило, к старшему по возрасту.

[6] Каждый первый и пятнадцатый день лунного календаря считался счастливым для возжигания благовоний в храме.

[7] Праздник Чистого света, или Цинмин – праздник, который отмечается на 15-й день после весеннего равноденствия. В этот день принято посещать могилы предков.

[8] Цзинь – мера веса, равная 0,5 килограмма.

[9] Гуань – связка в 1000 медных монет с отверстием (чохов).