Двадцать восьмой год под девизом правления Таймин открылся Великими Выборами, и все возлагали на него самые радостные надежды. Но благословение, принесенное Бессмертными, исчерпалось быстрее, чем год подошел к концу.

Восьмого числа двенадцатого месяца в пригородах Цзиньпина произошел ужасный пожар, потрясший как простой народ, так и императорский двор. Густой дым не расходился несколько дней и ночей.

Вечером следующего дня хозяин хлопковой фабрики, которая и послужила источником пожара, повесился на балке собственного дома. Под болтающимися ногами было написано кровью: «Смерть искупается только смертью».

Еще два дня спустя господин Сунь Юйцин из Управления Водными Перевозками выехал из города к родовой усыпальнице, чтобы принести жертвы предкам. По дороге на него было совершено покушение; ценой собственных жизней телохранители защищали хозяина, но господин Сунь так и не оправился после этого происшествия и вскоре скончался. На стенах роскошного здания главного Управления Перевозками оставили взрывающиеся заклятия – правда, безуспешно: когда Отступник закладывал яшмовые печати, Башни Зеленого Дракона почувствовали это, и Снисшедшие немедленно подоспели на место происшествия. Преступник успел подорвать себя раньше, чем был схвачен.

Поднялась волна народного недовольства, Отступники неистовствовали. Снисшедшие валились с ног от усталости, из всех подразделений Канцелярии каждый день приходили доклады о новых и новых раненых.

Император Таймин был в гневе. Он не стал искать правых и виноватых, а просто-напросто бросил в темницу сразу несколько важнейших представителей Управления Водными Перевозками. Четыре Владетеля Пиков из Сюаньинь, встревоженные подобным самоуправством, отправили императору совместное обращение с требованием объясниться.

Пятнадцатого числа того же месяца во время большой дворцовой аудиенции император Таймин издал указ, согласно которому наследный принц Чжоу Хуань должен был возглавить расследование происшествия со «Снежным вином», а третий принц Чжуан-ван – заняться вопросом угнетения рабочих на заводах вдоль берега Великого Канала и выступить из столицы, не дожидаясь наступления нового года.

Этот приказ стал большой неожиданностью даже для самих наследного принца и Чжуан-вана. С редким единодушием они растерянно переглянулись друг с другом, в сомнении спрашивая самих себя: что это удумал их батюшка? это такая проверка?

После окончания аудиенции император Таймин сказал старшему сыну несколько ободряющих слов и отправил его восвояси – обдумывать порядок будущих действий, – а потом задержал Чжуан-вана, чтобы переговорить с ним наедине.

Чжуан-ван не был удивлен: разобраться с происшествием со «Снежным вином» было совсем не сложно, и наследный принц не нуждался в особых указаниях. Его подчиненные давно нашли подходящих козлов отпущения и уже вовсю готовились к пышному празднованию нового года. Совсем другое дело были непредсказуемые воды Великого Канала, в которых могло скрываться что угодно. Не говоря о том, что речь, судя по всему, шла не только о южных предместьях – император явно намеревался развязать полномасштабную войну.

— Сегодня на обед был суп из груши с грибами, верно? Принесите Ину чашку супа, — обратился император к дворцовому евнуху. — Только выберете оттуда все грибы: этот мальчишка до ужаса привередлив, он их не ест.

— Ни к чему так хлопотать, — вмешался Чжуан-ван, с улыбкой глядя на императора. — Мне не пять лет, и я давно уже не разборчив в еде.

— И ты смеешь в присутствии своего старика-отца говорить о возрасте! — вскричал император, указывая на него пальцем. — Просто возмутительно!

Его гнев не был настоящим. Чжуан-ван полушутя, полусерьезно признал за собой проступок, в нетерпении ожидая, когда отец наконец заговорит о его поручении.

Казалось, что громогласное негодование императора перед лицом двора было лишь одной из его масок; а как только министры и советники удалялись, он мог незамедлительно ее снять и вновь стать любящим «стариком-отцом». Он так и не перешел к обсуждению инспекции к югу от столицы. Непонятно, что на него нашло, но почему-то он принялся расспрашивать Чжуан-вана о доме, семье и других бесконечных малозначительных пустяках, а под конец даже припомнил Си Пина.

— Я слышал, этот мальчик, сын Чжэндэ, приглянулся генералу Чжи и прежде времени вошел во Внутренний Круг?

«Чжэндэ» было вежливым именем Юннин-хоу.

— Да, — ответил Чжуан-ван. — Никто из нас даже мечтать о таком не смел. Семья дяди невероятно смущена этой неожиданной милостью, но они боятся, что их сын слишком распущен, а потому будет причинять Владетелю Пика много неудобств.

— Генерал Чжи известен своим прекрасным характером, он не станет всерьез сердиться на юнца, — сказал император и усмехнулся какому-то своему воспоминанию: — Я хорошо помню этого безобразника. Когда я увидел его в первый раз, он еще ходить толком не научился, поэтому его принесли ко мне на руках. И уже тогда он посмел дернуть меня за бороду! Этакий наглец... Ему было три, но уже тогда я мог предвидеть, каким он станет. Я говорил, что его ждет великая судьба.

Евнух почтительно поднес тарелку с грушевым супом и бесшумно вышел. В безупречно чистом зимнем зале, под защитой магических письмен, остались лишь отец и сын.

Чжуан-ван всей душой хотел поскорее закончить говорить о Си Пине. Он улыбнулся в ответ и собирался перевести тему, но Таймин неожиданно продолжил:

— А ты еще хотел убрать его из списков кандидатов. Повезло, что по счастливой случайности Посланник Бессмертных вновь его туда внес. Думаю, это была судьба генерала Чжи – избрать его.

Откуда он знает? Чжао Юю нельзя доверять?

Пальцы Чжуан-вана, которыми он потирал фарфоровую чашку, резко замерли, но на лице не дрогнул ни единый мускул. Как ни в чем не бывало он произнес:

— Для бабушки расставание с любимым внуком стало бы слишком тяжелым ударом. Да и дядя полагал, что при его лени и распущенности ничего путного из него все равно не выйдет. Опасаясь, что его пребывание в горах может плохо кончиться, дядя обратился ко мне с просьбой найти способ удалить его из списков.

Император пристально смотрел на своего сына, морщинки у него вокруг глаз казались глубже обычного. Он не продолжил этот разговор, только негромко напомнил, что суп остывает.

Чжуан-ван приличия ради сделал два глотка и отставил чашку в сторону.

— Отец, об этой инспекции в южные окраины...

— Не торопись, дело пождет. Лучше взгляни сюда и скажи, как тебе моя новая картина, — сказал император и с восторгом ребенка подозвал его к себе.

Чжуан-вану оставалось только набраться терпения и повиноваться.

К празднику нового года зимнюю залу украсили картиной «Встреча весны». От картины веяло стариной, но руке художника очевидно недоставало уверенности – это нисколько не было похоже на творение мастера. В то же время создатель очень смело и живо использовал краски – хотя цвета немного поблекли от времени, но мальчик, ловящий бабочек, и сверкающее великолепие весны вокруг него по-прежнему струились сквозь бумагу веселой жизнью.

— Ну как? Попробуй догадаться, чей кисти принадлежит этот подлинник?

Жители Великой Вань в искусстве превыше всего ценили скромную простоту и глубину невысказанного смысла, излишняя поверхностность не приветствовалась.

Чжуан-ван взглянул на подпись: «Беззаботный Старец». По ощущениям же автором был пятнадцатилетний. С какой стати император назвал каракули ребенка «подлинником»? Неужто могли найтись подражатели?

— Ни малейшей догадки. Почерк художника слишком своеобразен. Чувствуется самобытность, присущая живописи южных земель.

Такая кричащая, что глазам больно смотреть.

— А вот и нет, художник – истинный цзиньпинец, — с довольной улыбкой опроверг предположение Чжуан-вана император. — Ладно, не думаю, что ты угадаешь. Эту картину нашли во дворце, а написала ее в годы своей юности старшая принцесса Дуаньжуй.

Чжуан-ван не поверил собственным ушам.

Старшая принцесса Дуаньжуй?

Патриарх рода Чжоу в Сюаньинь... последователь пути Отрешенности?

— Рассказывают, что в детстве принцесса была бойкой и озорной девочкой, все в ней души не чаяли. Она часто надевала мужскую одежду и сопровождала на прогулках отца и братьев, кроме того, обладала исключительным талантом в каллиграфии и живописи. Еще говорят, что, когда ей было около десяти, на торжественном банкете в честь дня рождения вдовствующей императрицы Жэньань она наклеила себе на лицо усы и бороду, нарядилась приглашенным актером и, подражая уличным сказителям, рассказывала разные истории, да так потешно, что все собравшиеся держались за животы от хохота. Лишь когда вдовствующая императрица приказала актеру подойти за наградой, она признала в нем собственную дочь.

Чжуан-ван подозревал, что во время чтения неофициальных исторических записок у отца от усталости поплыло в глазах, он случайно перескочил со строчки на строчку и просто-напросто спутал имена. Чжуан-вану уже надоело вести со стариком пустую болтовню. Он предпринял еще одну попытку заговорить о деле.

— Вот уж действительно никогда бы не подумал. И все же, отец, южн...

Император Таймин развернулся и перебил его:

— У нее был Врожденный Остов. Как и у тебя.

Чжуан-ван чуть не закашлялся.

— Точно так же, как Сюаньинь позволяет Чжоу владеть троном, она строжайше запрещает представителям нашего рода подниматься на ступень Высвобождения. У Дуаньжуй не было другого выхода, кроме как выбрать путь Отрешения. Тогда, если она вознамерится пройти еще дальше, она лишь станет бездушным и безвольным растением и полностью позабудет ту, кого звали Чжоу Сюэжу. Или же она может позволить путам бесчисленных мирских забот продолжать без конца опутывать её, чтобы никогда не постигнуть настоящей отрешенности, и тогда навсегда останется на ступени Возвысившегося... И даже так она все же немного удачливее тебя, — тихо сказал император, глядя на наивный детский рисунок принцессы. — Ведь у нее, в отличие от тебя, не было превосходного Интуитивного Восприятия. Она не была так же чувствительна к докучливым размышлениям людей вокруг, так что, по крайней мере, у нее было беззаботное счастливое детство. Хоть немного она пожила в свое удовольствие.

В зале тут же воцарилось гробовое молчание.

Чжуан-ван незаметно затолкнул уголок белоснежной бумаги обратно в рукав и отправил отцу красноречивый взгляд, в котором читалось: «Не понимаю, о чем вы говорите, но из уважения к Вашему императорскому Величеству не стану вас разубеждать», – и с неизменным выражением лица промолчал.

— Больно тебе, хватит притворяться. Не устал еще за столько лет? Только твоя матушка может пребывать в блаженном неведении и искренне верить в твои «болезненность и ранимость», — сказал император и изогнул губы в странной улыбке. Затем он взмахнул рукой и внезапно снова показался стариком. — Ин, у меня было шестеро сыновей и пятеро дочерей, но никто из них не похож на меня... Только ты.

Чжуан-ван выпрямился и серьезно ответил:

— Я счастлив знать это.

Император Таймин снова вернулся к тому, с чего они начали:

— Си Пин — единственный сын твоего дяди. Ты много получаешь от его присутствия в Сюаньинь. Почему все-таки ты пытался воспрепятствовать его избранию?

Чжуан-ван опустил длинные ресницы, черные, как вороново крыло, и после недолгого молчания произнес:

— Ваше Величество, в ваших руках вся Поднебесная, и все, что есть в Поднебесной, – это шашки на вашем столе. У меня же нет ничего. Все двадцать лет жизни единственными спутниками мне были кошки да собаки, и я не в силах пожертвовать ими и поставить на шахматную доску. Эта ставка слишком велика для меня. Прошу простить меня, Ваше Величество.

— Но теперь это не зависит ни от тебя, ни от меня. Люди неспособны повлиять на решения неба, — сказал император. Вдруг его помутненные глаза загорелись пугающим огнем; с величественным видом он уселся и произнес: — Знаешь ли ты, чего я добивался, когда поручил тебе инспекцию в южные предместья?

— Как мне понять глубокие замыслы Вашего Величества, — с полной серьезностью ответил Чжуан-ван; теперь он снова был не сыном, а подданным императора, — прошу вас, откройте мне.

— Ты должен сделать все, что в твоих силах, — строго начал император, спрятав маску благодушного старика-отца, — чтобы разыскать тех разжиревших душегубцев, которые бросают людей в железные плавильные печи; вспороть кишки этим ненасытным сволочам, этим бездушным скотам – кто бы ни стоял у них за спиной. По силам ли это тебе?

— Я повинуюсь приказу, — склонил голову Чжуан-ван. — Будьте уверены, я не подведу. Я непременно доберусь до истины и доложу Вам, чтобы Вы смогли свершить правосудие.

Вы полагаете, что, пожертвовав мной, сами сможете выйти сухим из воды?

Двадцать лет назад императору удалось осуществить свои давние замыслы и разобраться со всеми противниками только потому, что в это время Сюаньинь была слишком занята своими внутренними беспорядками. На этот же раз горы Небожителей не давали ему молчаливого согласия.

Император Таймин помедлил и проговорил громко и отчетливо:

— Рана совсем загноилась. Теперь, чтобы сохранить жизнь, придется пожертвовать одной конечностью. Ин, я вручаю этот нож тебе.

Чжуан-ван нахмурился. Он не совсем понимал, что имел в виду император.

Неужели Его Величество задумал бунт?

— Небо вот-вот обрушится, а мой наследник, он слишком мягкий и нерешительный, он... Эта ноша ему не по плечу. Но ты справишься – твое сердце достаточно безжалостно.

Чжуан-ван не мог понять, казалось ли ему или в улыбке отца действительно затаилось безумие.

— Избрание мальчишки Си, его последующее присоединение к учению Смотрителя Судеб – я вижу во всем этом почерк старшей принцессы Дуаньжуй. Ин, горы Небожителей уже сделали выбор в твою пользу.

И что дальше? – спросил про себя Чжуан-ван.

Даже если предположить, что Сюаньинь действительно больше расположена к нему, стоит ли надеяться, что эта легкая благосклонность заставит горы Небожителей терпеливо снести подобный вызов?

Уж не пригубил ли случаем старик того отравленного «Снежного вина»?

Однако император Таймин уже сказал все, что хотел.

— Ну, ты ступай. Не разочаруй меня... И не забудь перед уходом навестить матушку.

Когда Чжуан-ван вышел из дворца Гуанъюньгун, уже загорелись огни. Он поднялся в экипаж, и изнутри сразу вспыхнули магические письмена, не давая дыму и туману снаружи проникнуть внутрь. Бай Лин в виде полоски бумаги выскользнул из рукава его парадного платья и взволнованно произнес:

— Ваше Высочество, император...

— Не кричи, — Чжуан-ван остановил его взмахом руки и с силой надавил себе на виски. — Мне нужно побыть в тишине.

Тогда Бай Лин тихо как мышь вытащил из-за пазухи пузырек с «пилюлями весеннего солнца», вложил одну пилюлю в руку Чжуан-вана и в полном молчании присел рядом.

Экипаж неторопливо двинулся в сторону резиденции принца. За окнами, отгороженными магическими письменами, пошел мелкий снежок – казалось, что кто-то развеял по всему небосводу прах.

Всю дорогу до резиденции Чжуан-ван сидел, прикрыв глаза. Но не успел еще экипаж остановиться, как вдруг откуда-то послышался голос циня.

Залегшая складка между бровями Чжуан-вана мгновенно разгладилась.

— Где это играют на цине? — спросил он.

Бай Лин повернул ухо в сторону звука и прислушался.

— Как будто в резид...

Прежде, чем он успел договорить, Чжуан-ван надавил на дверь и едва ли не выпрыгнул из экипажа.

Бай Лин немедленно превратился в бумагу, вылетел вслед за ним и быстро приклеился к рукаву.

Сопровождающий их слуга до смерти перепугался и, путаясь в руках и ногах, бросился с зонтом догонять хозяина.

— Ваше Высочество, снег идет, вы можете простудиться! Ваше Высочество!

Чжуан-ван почти что бегом ворвался во двор, поднял голову и увидел на крыше Южного кабинета две фигуры, двух заклятых врагов: мальчика и кошку.

Черная кошка в полном недоумении кружила вокруг пришельца. Она подошла к подолу и принюхалась, смутно припоминая этот запах, но одновременно чувствуя в нем множество перемен.

А мальчишка, которого здесь не было почти что целый год, поднял голову и запросто улыбнулся Чжуан-вану.

— Брат, а я снова пришел поесть у тебя задарма!

Как будто и не уходил вовсе.

Чжуан-ван еле заметно выдохнул, расслабил напряженные плечи и оставил всю мрачность, вынесенную из Гуанъюньгуна, за порогом.

Он собирался улыбнуться, но, когда уголки губ уже начали приподниматься, сдержался, напустил на себя строгий вид и прикрикнул:

— И за все это время в Школе Бессмертных ты научился только лазать по крышам и портить черепицу? Какое безобразие. А ну быстро спускайся!

— Как скажешь! — радостно согласился Си Пин, крепко схватил ничего не подозревавшую кошку и под ее истошные вопли спрыгнул прямиком вниз.

Кошка тут же определила в нем злодея, разом припомнила всю их прежнюю вражду, вздыбила шерсть и замахнулась когтистой лапой, намереваясь расцарапать гаду лицо.

Однако ее старый враг сильно переменился. Си Пин с легкостью увернулся, ступая как по ветру, и в мгновение ока оказался за спиной Чжуан-вана, откуда скорчил кошке злодейскую рожу.

Чжуан-ван: ...

Вот как – значит, все эти перипетии в Храме Совершенствования напугали только других людей. Сам он все такой же.

— Наставник поручил мне выполнить одно дело, — говорил Си Пин, а сам уже по-хозяйски проскользнул в Южный Кабинет и привычным жестом начал заваривать чай. Его зеленая нефритовая кружка стояла на своем прежнем месте на маленьком чайном подносе. — Я только из дома. Первоначально не хотел посреди ночи тревожить тебя, но отец сказал, что ты собираешься в дальнюю дорогу... Да уж, император будто и не родной отец тебе совсем. Как можно так командовать людьми, даже новый год не дает встретить как следует!

Чжуан-вану пришлось знаком руки разогнать прислугу. Он подумал, что слухи о мягком характере генерала Чжи нисколько не приукрашивали правду – тот разбаловал этого негодника еще сильнее, если это было, вообще, возможно!

Как только слуги вышли, Си Пин опустил глаза и обратился к рукаву Чжуан-вана:

— Добрый вечер, дядя тайный охранник.

Чжуан-ван опешил.

После этого Бай Лину не было смысла дальше таиться. Он выскользнул наружу, в воздухе принял вид человека, а затем обратился с ответной любезностью:

— Приветствую вас, молодой господин. Пик Нефритовый Полет не посрамил своего имени: всего полгода прошло с тех пор, как вы Пробудили Сознание, но уже сейчас дадите фору большей части служителей Канцелярии Небесного Таинства.

— А то! — не стал спорить Си Пин.

Бай Лин: ...

На такое он не умел отвечать.

К счастью, Чжуан-ван выручил его, спросив:

— Как давно ты знаешь, что Бай Лин – не простой человек?

— Да я еще в детстве понял, — ответил Си Пин. — Дядя тайный охранник даже научил меня одному знаку магических письмен. Мне все время казалось, что он где-то поблизости, но я не мог увидеть его или услышать.

Бай Лин очень гордился своими навыками по части искусства скрытности, и новость, что его смог обнаружить простой смертный ребенок, выбила его из колеи.

— Молодой Господин, но как вы могли заметить мое присутствие? Я чем-то выдал себя?

— Вовсе нет, — ответил Си Пин. — Я смотрел на лицо брата, и сразу же все становилось понятно.

Чжуан-ван с силой сжал пальцами чайную пиалу и ровным голосом спросил:

— И ты никогда не задавался вопросом, почему я держу в качестве тайного охранника Полубессмертного?

Си Пин озадаченно посмотрел на него, на лице читалось: «А разве это мое дело?».

— Ой, точно, брат, смотри, что покажу.

— Ты...

Слова застряли у Чжуан-вана в горле, едва он увидел подвеску из белого нефрита размером с кончик пальца, которую показывал ему Си Пин. Используя природный зеленоватый отлив, художник превратил камень в полураскрывшийся снежный лотос.

Си Пин не коснулся подвески руками. Все еще несколько неумело он поднял ее в воздух, используя поток магической силы, и, едва не уронив несколько раз по пути из Горчичного Зерна, опустил в руку Чжуан-вана.

Когда подвеска коснулась его ладони, крошечный лотос очень медленно распустился. На мгновение Чжуан-ван почувствовал дуновение свежего ветерка, и в тот же миг боль, которая сдавливала ему грудь все последние дни, отступила.

Бай Лин прошептал, так тихо, будто опасался спугнуть волшебный цветок:

— Неужели это... творение Линь Чи, легендарный Лотос Умиротворения?

— Ага. Перед уходом Наставник велел мне выбрать несколько артефактов. Я увидел этот и тут же ухватился за него. Он больше века впитывал в себя магическую силу Пика и теперь даже без помощи Бессмертных сможет оставаться распущенным еще сотню лет. Носи при себе, чтобы избавиться от всяких недугов или болезней, и ни один яд не подействует на тебя... по крайней мере, можно без опаски пить даже вообще неразбавленное «Снежное вино».

Чжуан-вана взволновало это упоминание «Снежного вина».

— О происшествии на заводах к югу от Цзиньпина тебе тоже рассказал генерал Чжи?

— Угу, — невозмутимо кивнул Си Пин, как будто это его совсем не заботило, и подозрительно быстро перевел тему. Он снова опустил голову и вытащил откуда-то толстенную стопку амулетной бумаги.

— И это тоже... Ой, нет, так не должно быть.

Пролистав амулеты, он понял, что случайно смешал хорошие с неудавшимися. Он торопливо их перебрал и половину переложил наверх.

— Ты бери те, что сверху. Самые верхние хорошие, поглубже немного не получились, но и от них какой-то толк да будет.

Бай Лин внимательно осмотрел их.

— Да это же все амулеты от пыли.

— Ну я пока только один выучил, — обижено ответил Си Пин. — Мой учитель сам кроме фехтования ничего толком не умеет. Вручил мне эту книжонку с рисунками амулетов и сказал, что достаточно просто полистать, как словарь, и сразу же все получится. Если бы это было так просто!

Чжуан-ван сжимал подвеску с лотосом в ладони и какое-то время, казалось, не мог побороть свое смущение.

— Пока Бай Лин рядом, у меня не будет нужды в амулетах.

— Но это же совсем другое, эти нарисовал я! — немедленно возразил Си Пин.

Будто был какой-то особый смысл в том, что амулеты нарисовал он, а не кто-то другой.

Чжуан-ван онемел на мгновение, а потом подпер ладонью лоб и со смехом проговорил:

— Ну давай, хвастай, что там у тебя еще есть.

— Еще есть Цинь, — Си Пин поднял в воздух ладони, согнул пальцы, и, будто перебирая невидимые струны, извлек из воздуха мелодичный звук.

— Пик Нефритовый Полет воистину таит в себе множество тайн, — восхитился Бай Лин. — А это что за чудесное сокровище? Я чувствую себя совершенным невеждой.

— Это называется «Костяной Цинь», — без лишних подробностей ответил Си Пин. — Брат, ты ведь наверняка почти не спал в последние дни. Я сыграю для тебя.

Чжуан-ван боялся даже предположить, что за репертуар он приготовил, и попытался остановить его:

— Это может подождать, давай сначала поедим. Нехорошо играть на голодный желудок.

Он рассчитывал на то, что, наевшись и напившись вволю, Си Пин позабудет о своем намерении. Но тот сегодня твердо решил выступить. Чжуан-ван понятия не имел, что руководило генералом Чжи, когда он давал Си Пину этот цинь, но ничего не оставалось, кроме как немного пожертвовать своими ушами. Он принял подобающую позу и приготовился внимать очередному шедевру Юйгань-гуна.

Однако на сей раз Си Пин не стал исполнять свои излюбленные непристойные песенки о всепобеждающей любви. Он присел и, легонько постукивая пальцами, заиграл «Заговор чистоты и спокойствия».

Чжуан-ван слушал. Постепенно он пришел к выводу, что этот «Костяной Цинь», должно быть, был целительным артефактом. Музыка была мягкой и ровной, она проникала сквозь стены резиденции и улетала в далекие дали. Галки и воробьи слетелись на стены снаружи Южного кабинета, и даже черная кошка, которая обычно начинала шипеть при одном виде Си Пина, в какой-то момент тоже проникла внутрь, заняла один из уголков и тихо улеглась, навострив уши.

Неожиданно звук циня прервался. Бай Лин, который и сам уже почти что погрузился в медитацию, очнулся и оглянулся на Си Пина. Тот смотрел в его сторону, приложив палец к губам.

Чжуан-ван спал, подперев голову рукой, и казался совершенно умиротворенным.

Бай Лин неслышно приблизился к нему, перенес его на лежанку и накрыл сверху одеялом.

Звуки «Заговора спокойствия» возобновились.

Перед самым рассветом А-Сян – то есть, Вэй Чэнсян, – пришла на обгоревшие развалины. Она прошла пятьдесят шагов на юг вдоль места, где раньше был Крысиный переулок, подняла обугленную доску и, как и рассчитывала, нашла припрятанный там мешочек.

Он был до отказа набит синими самоцветами.

Вэй Чэнсян прокусила палец и сбросила на него несколько капель крови. Мешочек вспыхнул синим светом и скрылся у нее в ладони. Вэй Чэнсян взвалила себе на спину дорожный мешок. Внутри было две дощечки в память об усопших, табличка из древа перерождения, дюжина лепешек из смешанной муки, пригоршня мелких монет... и розыгрышный билетик, победителя которого пока не объявляли.

Затем она подошла к переправе, где ее поджидала небольшая лодка.

На борту уже столпилось пять или шесть оборванцев. Все они были молодые и здоровые ребята. Все лишились всего, что имели, в том страшном пожаре на заводах. На лицах застыло совершенно одинаковое безучастное выражение.

Лодочником был тот самый попрошайка, который в день пожара пел посреди обломков исчезнувшего переулка. Он оттолкнулся от берега бамбуковым шестом, и лодка тронулась, разгребая волны. Казалось, она пересекала реку Забытья, отделяющую мир живых от мира мертвых.

На другой стороне переправы они должны были пересесть на паровое судно. С борта им навстречу сошел человек.

Вэй Чэнсян огляделась по сторонам и увидела еще несколько лодок, остановившихся поблизости. Она поняла, что Отступники завлекали к себе гораздо больше людей, чем было на одной лодке с ней.

Связной с парового судна безмолвно поклонился каждому прибывшему. Когда очередь дошла до Вэй Чэнсян, он встретился с ней взглядом и невольно застыл: она казалась единственной живой душой посреди толпы мертвых призраков.

Вэй Чэнсян открыто ему улыбнулась, сделала шаг вперед и шепнула:

— Пока не уйдет летний зной, не смолкнут звуки цикад.

Связной пораженно воскликнул:

— Ты...

— Перед самой своей гибелью человек по имени Слизень обсуждал с моим богом Тайсуем сделку о духовных камнях, когда совершенно неожиданно на корабль нагрянули с обыском Синие Одежды, — сказала Вэй Чэнсян и крепко сжала через сумку дощечки с именами усопших. Они были ее кровью и душой. — Я Шестидесятая. Тайсуй велел мне присоединиться к вам в дороге на юг, в Беспокойные земли.