Приветствую всех читателей этой прекрасной новеллы. В данной главе представлена вся история целиком от начала и до конца. Причина, по которой вообще возник этот перевод, связана с отсутствием нормально и читабельного текста истории. А загружена она в одной единственной главе по причине некорректной нумерации глав на сайте и тем, что на самом деле глав в оригинале больше, предыдущий переводчик комбинировал несколько глав в одну, что плохо сказывается в общем восприятии текста.
В общем, надеюсь, вы оцените этот перевод.
Приятного прочтения.
История, которую я собираюсь рассказать, может пойти вразрез с вашими ожиданиями.
В конце концов, вы наверняка решили бы, что если бы человеку представилась возможность вернуться в десятилетний возраст, сохранив воспоминания до двадцати лет, то он сумел бы с пользой применить свои знания и изменить множество вещей.
У каждого есть свои сожаления, свои мысли в духе: «Если бы тогда я поступил иначе».
Те, кто жалеет, что недостаточно усердно учился, существуют рядом с теми, кто жалеет, что слишком мало играл и наслаждался жизнью.
Те, кто хотел бы быть честнее с самими собой, соседствуют с теми, кто жалеет, что недостаточно прислушивался к другим.
Те, кто хотел бы раньше сблизиться с кем-то, существуют рядом с теми, кто предпочёл бы вовсе никогда не иметь дела с определёнными людьми.
Те, кто жалеет о недостаточно обдуманных решениях, соседствуют с теми, кто хотел бы рискнуть куда сильнее.
Когда я был ребёнком, мне однажды довелось около часа разговаривать с бродягой под мостом.
Это был жизнерадостный человек, смеявшийся от всей души. Казалось, сожаления совершенно ему не к лицу, и всё же была одна вещь, которую он никак не мог отпустить.
— За все эти пятьдесят лет, — сказал он, — единственной моей ошибкой было родиться в этом мире.
Значит, даже такое может стать сожалением.
Ну, в любом случае… Я хочу сказать лишь то, что жизнь полна сожалений. Уверен, вы и сами способны это понять.
И если бы у человека появилась возможность прожить жизнь заново, то, без сомнения, он воспользовался бы своими выводами, уроками и воспоминаниями, чтобы сделать вторую попытку более гладкой и счастливой.
Потому что он уже знал бы, какие сожаления ждут его впереди.
Но мой опыт оказался полной противоположностью этому.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какую невероятную глупость совершил.
Правда понимаю.
Когда я понял, что моя жизнь была отмотана на десять лет назад, первая мысль, которая пришла мне в голову, была:
«Вот уж действительно — совершенно ни к чему».
Представим человека, который не испытывает ни единого сожаления о своей жизни.
Теперь такой человек может быть либо абсолютно счастлив, либо просто идиотом.
Он мог прожить настолько идеальную жизнь, что ему было не о чем размышлять, а мог просто не обладать умом, чтобы вообще о чём-либо задумываться.
Разумеется, я говорю о себе, но я был из первой категории. Я был счастливым человеком.
Меня вполне устраивало то, что я называл своей жизнью. И это правда — у меня вообще не было никаких проблем.
У меня была лучшая девушка, о которой только можно было мечтать, замечательные друзья, идеальная семья, и я учился в вполне приличном университете. На мой взгляд, мне ничего не не хватало.
Ну, разве что я настолько хорошо проводил время, что спал всего по шесть часов в день, из-за чего время от времени мучили головные боли.
Поскольку я знал, что всегда могу проснуться и увидеть что-то хорошее, мне постоянно хотелось не ложиться ещё немного дольше. Сон казался мне просто упущенной возможностью прожить жизнь.
И поэтому для меня — человека, которого вполне устраивало, как складывалась его жизнь, — шанс прожить её заново выглядел скорее обременением, чем чем-то ещё.
Большой пустой тратой времени, подумал я. Казалось, такая возможность должна была достаться кому-то, кто был бы куда более отчаянно недоволен своей жизнью.
Наверняка найдётся множество людей, которые были бы не против заново прожить годы с десяти до двадцати.
Возможность всегда будто бы выпадает тем, кто её не ищет. Бог — тот ещё шутник.
Включишь телевизор — и по людям, которых там видишь, сразу понимаешь, что поговорка «Бог даёт не обеими руками» — одна большая ложь.
Может, я сам напрашиваюсь на наказание, но у Бога и понятия нет о какой-либо «справедливости».
В любом случае, увидев одну из жестоких шуток Бога своими глазами, я начал размышлять обо всём этом.
Суть в том, что я был доволен своей первой жизнью и совершенно не хотел проходить через неё второй раз…
И тогда я подумал: а может, мне просто стоит сделать всё точно так же во второй раз?
Таков был мой план.
Наверное, в каком-то смысле я и сам был немного шутником — взял божественную шутку и попытался заставить её обернуться против самого себя.
Исправить ошибки и упущенные возможности моей первой жизни? Нет уж. Я хотел, чтобы всё снова прошло точно так же.
Я решил сделать так, чтобы десятилетняя перемотка не имела никакого смысла.
Я прекрасно знал обо всех будущих несчастных случаях и катастрофах, кризисах и переменах, но держал бы рот на замке.
В конце концов, стоит мне только начать говорить об этом — и я уже не смогу остановиться.
К тому же вокруг и так полно сумасшедших, которые заявляют, будто они из будущего и знают, что произойдёт, так что никто всё равно не счёл бы меня более убедительным.
Если бы я пошёл по этому пути, остаток жизни мне пришлось бы провести в больнице.
Конечно, наверное, неправильно было бы не спасать людей, которых можно было спасти.
Но, если честно, среди них не было никого, кто был бы мне настолько дорог, чтобы я был готов пожертвовать собственным счастьем.
Да, есть люди, которые способны на такую жертву. Но они делают это лишь потому, что удовлетворение, которое они получают от такого поступка, превышает то, что они теряют. В конечном счёте это ничем не отличается от того, чтобы ставить собственное счастье на первое место.
Главное — то, что приносит тебе больше всего счастья.
А для меня счастье означало: «Чтобы ничего никогда не менялось».
Поэтому я собирался полностью повторить свою первую жизнь.
Это всё, чего я хотел от второго шанса.
Думаю, таких людей, которые перемещаются назад во времени, но при этом вовсе не хотят этого, должно быть крайне мало.
Мне кажется, меня стоит за это поздравить.
Моя вторая попытка прожить жизнь началась как раз на Рождество, когда мне было десять лет.
Первым намёком для меня стал бумажный пакет с приставкой Super Nintendo у кровати.
Десятилетний я отчаянно хотел такую.
«Super Nintendo». Если услышать это сейчас — звучит довольно глупо. Но тогда это была лучшая игрушка из всех существующих.
Когда я впервые увидел её у друга дома, я был в шоке и буквально подумал: «Разве вообще может существовать что-то настолько весёлое?»
Я настолько был поглощён экраном, что даже пальцем не притронулся к конфетам, которые нам принесли.
Игры тогда стоили довольно дорого, но мой день рождения был 24 декабря — в Сочельник.
Мои подарки на день рождения и Рождество объединяли в один, поэтому мне действительно покупали довольно дорогие вещи.
Я вытряхнул содержимое бумажного пакета на кровать.
Сам корпус приставки — тускло-серый. Красная, синяя, жёлтая и зелёная кнопки на контроллере.
Чёрт, вот же были времена.
Да ну эти мысли о плавании вверх по течению времени — я хотел играть.
У старых игр всегда было своё особое очарование.
Из-за ограниченного объёма памяти они были вынуждены использовать простые механики, но в итоге именно это делало игры в целом более эффективными.
В бумажном пакете была ещё и игра.
А, ну конечно. Сама приставка была бесполезна без неё.
…Но, знаете, мне пришлось рассмеяться.
Потому что эта игра как раз была о путешествиях во времени — о перемещениях туда и обратно между прошлым и будущим.
Если позаимствовать термин из той самой игры, моя жизнь получила «Новую игру плюс»: продолжение прохождения с сохранением воспоминаний и способностей из предыдущего раза, чтобы пройти всё заново.
И что могло бы лучше описать то, что происходило со мной сейчас?
Теперь, примерно на этом месте вы, наверное, уже отчаянно хотите узнать:
Как же так получилось, что я внезапно вернулся во времени, когда мне было двадцать? А как же временные парадоксы? И вся эта научно-фантастическая чепуха?
Что ж, если честно, мне на всё это было совершенно наплевать.
Видите ли, можно строить сколько угодно теорий, но у меня не было никакого способа ни доказать их, ни опровергнуть.
Что касается самой механики произошедшего, то то, что случилось со мной, было чем-то таким, что просто не могло произойти никогда.
Это было как если бы два плюс два внезапно стало пять. Будто сама линейка, которой ты измеряешь мир, оказалась кривой.
Одна из возможностей заключалась в том, что я сошёл с ума — что, по сути, произошло следующее: десятилетний я внезапно начал галлюцинировать, будто получил мудрость своей двадцатилетней версии из-за того, что двадцатилетний я был отправлен назад во времени.
Но, если честно, я был совершенно в здравом уме.
В конце концов, какой смысл вообще задаваться вопросом, не сошёл ли ты с ума?
По-настоящему сумасшедшие люди обычно не замечают, что они сумасшедшие.
Единственное, что требовало моего внимания, — это вопрос: «Что делать дальше?»
И больше ничего.
Смогу ли я прожить счастливую жизнь, оказавшись в такой ситуации?
Вот и всё, о чём мне стоило думать.
Я вытер запотевшее окно рукавом пижамы.
На улице всё ещё было тускло, но передо мной открывался ясный вид на покрытый снегом город.
Судя по небу, должно было быть довольно холодно, но моё юное тело было тёплым. Детские тела хороши в таких вещах.
Было ещё раннее утро, поэтому снаружи не было ни души, и не слышалось ни звука.
Единственным, что там двигалось, был снег — он падал с ровным, неизменным ритмом.
Из-за этого моё собственное дыхание и шорох одежды казались непривычно громкими.
Пока я рылся в бумажном пакете, я разбудил свою младшую сестру, спавшую на нижней кровати, и услышал, как она вылезает из-под пухового одеяла.
Я ухватился за край кровати и заглянул вниз — там была моя семилетняя сестра.
Она сонно повернулась к плюшевому мишке рядом с кроватью и с небольшой задержкой воскликнула:
— Ура-а-а!
Длинные волосы, блестящие словно шёлк, круглый ротик, большие глаза с лёгким оттенком цвета.
А, точно. Вот какой она была тогда, — с ностальгией подумал я.
Всегда шла в нескольких метрах позади меня, повторяя:
«Братишка, братишка!»
Наверное, если подумать, именно тогда она была самой милой.
Конечно, и десять лет спустя она всё ещё оставалась замечательной младшей сестрой — это не изменилось.
Но дело в том, что, когда она выросла, ей больше не нужно было на меня полагаться.
Для неё это было хорошо, конечно, но всё же начинаешь задумываться: может ли младшая сестра стать слишком самостоятельной?
Я спрыгнул с кровати на ковёр и сел на кровать сестры.
Пока она зачарованно смотрела на своего плюшевого мишку, я сказал ей:
— Эй.
— Твой брат вернулся из будущего. Через десять лет.
Ещё сонная, она рассмеялась:
— С возвращением!
Мне почему-то понравился такой ответ, и я сказал:
— Рад снова быть дома.
И потрепал её по голове.
Как и полагается моей сестре, она молча опустила взгляд с улыбкой на лице, а потом сделала то же самое со своим плюшевым мишкой.
Когда мне было десять, я нечасто делал такие вещи, так что, возможно, для неё это было чем-то новым.
И я задумался, как мне на это реагировать.
Мне хотелось открыть кому-нибудь душу и рассказать о гениальном плане, который я придумал.
Мне просто хотелось, чтобы кто-то услышал мою странную идею — моё решение заново разыграть свою первую жизнь.
И моя сестра казалась подходящим выбором.
Она была маленькой и не поняла бы всего, что я ей расскажу, и вскоре всё равно бы забыла.
Я сказал это своей сестре, которая сидела передо мной с плюшевым мишкой на коленях:
— Я знаю все ошибки, которые совершу, и знаю, что мне на самом деле следует делать.
— Если говорить правду, прямо сейчас я мог бы стать вундеркиндом или заработать кучу денег. Чёрт, я даже мог бы стать пророком или каким-нибудь мессией.
— …Но знаешь, я не хочу ничего менять. Меня вполне устроит, если я просто проживу ту же жизнь, что и раньше.
Она рассеянно смотрела на меня, обнимая своего плюшевого мишку.
— Я не понимаю, — честно ответила она.
— Наверное, и не должна, — сказал я.
Это история о том, как в день моего двадцатилетия я вернулся назад, стал десятилетним ребёнком и прожил следующие десять лет ещё раз.
Прим: (Да, это и есть вся глава.)
Первое, что я хочу сразу прояснить: при воспроизведении своей первой жизни я не пошёл ни на какие уступки.
Если честно, это был трудный путь.
Ходить на уроки десятилетнего ребёнка, обладая интеллектом двадцатилетнего, и при этом вести разговоры на уровне своего возраста было сложнее, чем можно представить.
Настоящее испытание.
В какой-то день в классе я всерьёз почувствовал, что могу сойти с ума.
Возможно, это не самое удачное сравнение, но, думаю, именно так ощущает себя нормальный человек, которого внезапно заперли в психиатрической больнице.
В любом случае, ко всему, что я делал, я относился серьёзно и не позволял себе халтурить.
Каждому время от времени хочется оказаться в центре внимания, поэтому, конечно, у меня появлялось желание отвечать на вопросы, на которые никто в классе не знал ответа, или возражать против совершенно нелепых вещей, которые говорил учитель.
Не буду это отрицать.
Такое постоянное самоконтролирование не могло хорошо сказываться на организме — сопротивляться этим порывам было довольно тяжело и напряжённо.
Но, конечно, всё было не так плохо.
Нет ничего лучше, что может предложить этот мир, чем роскошь снова увидеть его глазами ребёнка.
Можно сказать, тогда я ещё был другом этого мира.
Деревья, птицы, ветер — всё это словно снова открывалось мне.
И, знаете, это было совсем неплохо.
Конечно, я уже видел всё это раньше, но почему-то всё равно казалось новым, и поэтому это стало прекрасным опытом.
Я задумывался, почему так происходило.
Возможно, мои воспоминания были повреждены во время возвращения назад.
Или, может быть, они были сжаты ради экономии места — превратились во что-то менее подробное, более абстрактное.
Например, возьмём такое воспоминание:
«Звёздное небо в день, когда летом, когда мне было двенадцать, мы поехали с палатками к озеру».
Если бы я попытался его вспомнить, в голове возникло бы:
«Звёзд было бесчисленное множество, они были красивыми, и ещё там было несколько падающих звёзд».
Именно это я бы естественным образом вспомнил.
Но при этом ни одной детали самого пейзажа в памяти не возникало.
Я не мог вспомнить, как назывались озеро или место стоянки.
Я просто помнил: «озеро» и «кемпинг».
Даже если я пытался копнуть глубже, иногда мне просто не удавалось вытащить из памяти больше деталей.
Разумеется, именно так память работает в принципе, но во второй попытке прожить жизнь это проявлялось особенно сильно.
Поэтому я решил не тратить впустую ни одно из этих трогательных переживаний.
Или, скорее, можно сказать, что, обладая некоторым знанием о том, что должно произойти, я мог подготовиться и воспользоваться возможностью насладиться каждым моментом.
Наверное, это было похоже на чтение книги, когда ты заранее прочитал только её краткое содержание.
Но из-за того, насколько расплывчатыми были мои воспоминания о тех десяти годах назад, я уверен, что были вещи, которые я просто-напросто забыл.
И всё же я решил делать всё возможное, чтобы воспроизвести свою первую жизнь.
Используя свои ограниченные воспоминания, чтобы понять ситуацию, я принимал решения, которые казались мне наиболее «естественными».
Это было нелегко, но я отбросил все оставшиеся сомнения насчёт использования своих преимуществ ради того, чтобы сделать свою жизнь лучше.
Я любил всё в своей первой жизни и был твёрдо намерен сохранить её такой.
Что бы ни произошло, я не хотел, чтобы всё это исчезло.
Но, как говорится, даже взмах крыльев бабочки может привести к огромным изменениям.
И спустя пять лет после начала «второго прохождения» моя жизнь начала всё сильнее отклоняться от пути первой.
Даже не знаю, с чего начать.
В итоге всё, каждая мелочь, пошло иначе.
Я серьёзно — я и сам не смог бы объяснить.
Если бы вы сравнили две жизни и спросили меня: «А в чём именно они отличаются?» — я бы не знал, что ответить.
Чтобы сравнивать и находить различия, сначала должны быть какие-то общие точки.
Нельзя же просто попросить кого-то объяснить разницу между каруселью и карандашом, верно?
Но если выразиться одним словом — я был сломан.
Моя жизнь стала куда хуже, чем кто-либо мог бы представить, если бы судил по моей первой.
Чтобы привести пару примеров… ну, например:
Меня начал травить мой лучший друг из первой жизни, моя девушка из первой жизни жестоко меня отвергла, я провалил экзамены в школу, в которую в первой жизни поступил…
И так далее.
Думаю, вам не терпится узнать, какие изменения в моём характере или что ещё привело к такому падению.
Но я не хочу об этом говорить.
По крайней мере, не сейчас.
В общем, я не из тех людей, которые любят жаловаться на свои проблемы.
Те, кому нравится слушать такие вещи, наверное, просто люди, которым чужие несчастья интереснее, чем три нормальных приёма пищи.
Настоящие любители покопаться в чужой жизни.
Но эта история не для них.
Так что давайте просто ограничимся интересными моментами.
Наверное, я бы описал это так:
Во второй попытке прожить жизнь словно сама собой возникла порочная цепочка.
Одно несчастье приводило к другому, а то — к третьему.
Стоило одной маленькой шестерёнке сместиться хоть чуть-чуть, как все остальные начинали сбиваться, а потом сбивали уже следующие…
И в итоге весь механизм развалился.
Думаю, так лучше всего объяснить то, что произошло.
Хотя первым это сформулировал именно мой друг.
Я всегда был человеком, который, так сказать, мог «упасть в любую сторону».¹
У меня был потенциал добиться огромного успеха, но одновременно был и потенциал потерпеть грандиозный провал.
Чем больше я об этом думаю, тем сильнее понимаю: это далеко не какая-то особенность которая есть только у меня.
Было множество причин, связанных между собой, на которые я мог бы указать, но самой решающей, пожалуй, было то, насколько легко девушка, которая должна была стать моей девушкой, меня отвергла.
Когда моё признание — в успехе которого я был уверен на все сто процентов — с треском провалилось, нетрудно представить, насколько я был потрясён.
Согласно моим воспоминаниям, «та девушка» всегда выглядела так, будто у неё сонные глаза.
Но на самом деле это было лишь из-за её длинных ресниц.
Когда казалось, что она витает в облаках, на самом деле в её голове всегда шёл активный процесс размышлений…
Именно такой была моя «будущая девушка».
Воспоминания о ней были одними из самых чётких.
Возможно, у памяти тоже есть какая-то иерархия, где самые важные вещи сохраняются наиболее ярко и подробно.
Да, наверное, так уж работает память.
В любом случае, она была именно тем типом девушки, в которую я мог бы влюбиться.
Я никогда особо не интересовался девушками только потому, что они умные, но, похоже, меня привлекает сочетание:
«Выглядит так, будто задумалась о чём-то своём, но на самом деле всегда держит всё под контролем».
Такая симпатия к чему-то необычному…
Ну, если сравнивать с тем, как я выбирал друзей, это было более чистое, основанное на чувствах отношение, признаю.
Хотя не то чтобы я хотел постоянно руководствоваться только этим.
Кажется, я помнил, что в первой жизни признался ей весной, когда учился в третьем классе средней школы.
И её ответ был примерно таким:
«Спасибо… я так долго этого ждала».
Она сказала это чуть ли не со слезами на глазах.
А следующие пять лет мы были практически неразлучны.
Именно так всё должно было произойти и во второй раз.
Да…
Именно так всё должно было произойти.
Осенью, во втором классе средней школы, накануне культурного фестиваля, когда классы уже заканчивали подготовку своих выступлений, я вспомнил, что этот день имел огромное значение в моей жизни.
Нам негласно разрешили оставаться в школе до девяти вечера, поэтому все старались закончить работу пораньше, чтобы потом как следует повеселиться.
Было, наверное, немного после шести.
Я стоял на веранде, чувствуя прохладный ветер, и смотрел, как мои одноклассники в классе мастерят декорации и репетируют спектакль.
И вдруг — хотя не произошло ничего особенного — меня переполнило чувство счастья.
Пока я пытался понять, откуда оно взялось, я осознал: причиной была та самая девушка, которая вскоре должна была стать для меня незаменимой.
Я вспомнил: это был именно тот день.
Похоже, именно тогда я начал влюбляться.
Как всегда, я не знал, кто именно была эта судьбоносная девушка, но понял, что сегодня должно произойти нечто, что станет началом моей любви к той, которая станет моей девушкой.
Поэтому в тот день я оставался в классе так долго, как только мог, ожидая встречи с ней.
Уже после девяти, когда я больше не мог терпеть ожидание, один из одноклассников сказал:
— Эй, кто-нибудь может отнести это в спортзал?
Я машинально тут же согласился и получил в руки несколько декораций.
Среди них была красная шапка Санта-Клауса.
Я бы без проблем отнёс всё сам, но тут из угла комнаты раздался голос:
— Подожди, я помогу!
Я посмотрел в сторону голоса.
Это была Цугуми — она уже бежала ко мне.
«Как я и думал», — подумал я.
Сонные глаза, длинные ресницы, вечные размышления.
Как я уже говорил, я искал девушку с такими чертами и нашёл несколько подходящих, но Цугуми больше всех соответствовала этому образу.
Я уже давно почти был уверен, что именно она станет моей будущей девушкой.
И оказалось, что я был прав.
С моей будущей девушкой передо мной я чуть ли не танцевал по коридору, шутя с Цугуми, которая надела на голову шапку Санты.
Она улыбнулась уголком губ, взяла из декораций оленьи рога и надела их мне на голову.
В спортзале уже выключили свет, и внутри было кромешно темно.
После того как мы оставили декорации за сценой, Цугуми посмотрела на меня и озорно улыбнулась.
— Эй, если мы вернёмся, нам просто дадут ещё работы. Давай немного здесь отдохнём.
Конечно, я согласился.
В тот вечер мы в итоге пошли домой вместе.
Кажется, нам обоим было грустно расставаться, поэтому мы ещё около часа разговаривали на скамейке в парке.
«Вот с этого начинаются лучшие моменты моей жизни», — подумал я.
Я был ослеплён восторгом.
Я повторю всё точно так же, как в первой жизни.
Так я думал.
Кроме одного…
Того, что произошло весной, в третьем классе средней школы.
Как и в первой жизни, после уроков, когда в классе остались только мы вдвоём, я признался Цугуми.
Я был готов радоваться.
И был уверен, что она тоже будет рада.
Но она лишь обеспокоенно посмотрела на меня и тихо сказала:
— Эм… — пытаясь слабо улыбнуться.
Через несколько дней она в итоге отвергла меня.
Хотя, возможно, проблема была в том, что я слишком зазнался.
В первой жизни моё признание было сделано очень поспешно и с огромным волнением.
Возможно, именно моя отчаянность смогла её тронуть и превратила признание, которое обычно не смогло бы её покорить, в то, на которое она ответила положительно.
А во второй раз я скорее вёл себя так:
«Эй, ты ведь ждала этого, да? Ну вот, решил наконец признаться».
Неудивительно, если это оставило у неё неприятное впечатление.
Конечно, я мог придумать ещё десятки других причин.
Но я не смог сделать её своей девушкой.
Вот что имело значение.
После этого… ох, всё было ужасно.
Я никогда бы не представил, насколько сильное положительное влияние моя девушка оказывала на меня в первой жизни.
Потеряв свою «богиню счастья» во второй жизни, я оказался настолько беспомощным, словно пластиковый пакет посреди бури.
Первый месяц или около того я пытался верить, что это какая-то ошибка.
Думал, что у Цугуми наверняка была какая-то причина мне солгать.
Я искренне верил, что рано или поздно она подойдёт ко мне и скажет:
«Прости, что я солгала. В тот день были серьёзные обстоятельства, из-за которых я не могла ответить на твои чувства, но на самом деле я тебя люблю».
Но прошло пятьдесят дней с момента моего признания, и даже я уже не мог в это поверить.
Было слишком поздно, чтобы она могла всё исправить.
Похоже, как бы сильно я ни старался, верно воспроизвести прошлое было невозможно с самого начала.
Вот если бы я знал, что всё закончится так, мне стоило просто стать пророком.
Но теперь было уже поздно.
Прошло пять лет с тех пор, как я поплыл против течения времени, и мой психологический и физический возраст в основном снова пришли в соответствие.
Кстати говоря, жизнь без Цугуми была настолько тяжёлой, что после этого я перестал по-настоящему стараться слушать уроки, из-за чего мои оценки заметно упали.
Не стоит недооценивать то, как сильно другие люди могут на тебя влиять. Я серьёзно.
Вы можете подумать, что смешно — испытывать трудности с экзаменами в старшую школу, имея знания двадцатилетнего человека.
Но попробуйте-ка сами очистить голову и несколько лет снова пожить в начальной школе.
Думаю, тогда вы поймёте, о чём я.
Мозг гибкий, поэтому любую информацию, которую мы считаем ненужной, он безжалостно выбрасывает.
Наверное, моей участью после первой жизни без единого сожаления было прожить вторую — полную сожалений.
Я никогда не просил многого.
Если спросить меня, я был довольно скромным человеком.
Мне казалось, что такое отношение к жизни заслуживает уважения.
В этом смысле я не совсем понимаю, о чём думал Бог.
Чёрт, возможно, Бог вообще ни о чём не думал.
Разумеется, если предположить, что он существует.
Хотя вообще-то я атеист.
Так почему же я всё время говорю о Боге?
Странно.
Ну, возможно, я просто использую слово «Бог», имея в виду справедливость мира и всё такое.
Наверное, дело именно в этом.
Со всем этим, что происходило, к моменту поступления в старшую школу я стал очень мрачным человеком.
Думаю, если бы я из первой жизни увидел меня сейчас, он бы никогда не поверил, что мы один и тот же человек.
Или, по крайней мере, ему потребовалось бы некоторое время, чтобы это принять.
После того как Цугуми отвергла меня весной в третьем классе средней школы, я постепенно начал ненавидеть людей в целом.
Не то чтобы я прямо возненавидел абсолютно всех, но…
В итоге я поступил в старшую школу куда хуже той, в которую попал в первой жизни.
А благодаря людям, у которых, казалось, не было ни капли здравого смысла, моя зарождающаяся ненависть к человечеству расцвела в полную силу.
И тот факт, что объективно говоря, я сам был одним из них, конечно же, ситуацию не улучшал.
Поэтому я продолжал всё сильнее отдаляться от окружающих.
В результате я стал воплощением одиночки.
Можно сказать, что всё моё время в школе превратилось в одно сплошное страдание.
Мне кажется, большую часть этих трёх лет я просто смотрел на часы.
Можно даже сказать, что вся моя школьная жизнь заключалась в одном — ждать, пока время пройдёт.
Я думал, что со временем всё станет лучше.
Но единственное, что делает время, — это приближает конец всему.
Конечно, мои проблемы не становились хуже, но и лучше они тоже не становились.
Старшая школа не была создана для людей без друзей.
У меня не было никого, с кем можно было бы приятно проводить время.
Из-за этого я почти ничего не помню о своих школьных годах во второй жизни.
Я даже выбросил выпускной альбом, почти не заглянув внутрь.
Это был болезненный период.
Даже школьные поездки, которые должны были быть весёлыми, превращались для меня лишь в мучение.
Я помнил, как другие открыто плохо со мной обращались, как однажды ночью в гостинице я проснулся и пошёл плакать в ванную.
Вот такие воспоминания у меня остались.
Я постоянно думал:
«Почему всё дошло до этого?»
И:
«Такого не должно было случиться».
Но такие чувства может испытывать кто угодно.
По сути, это просто несоответствие между тем, кем ты являешься, и тем, кем хотел бы быть.
И всё же мой первый «я» ни разу не испытывал таких мыслей.
Что, если подумать, довольно странно.
Неужели теперь я расплачивался за то, что моя первая жизнь была слишком счастливой? — задавался я вопросом.
Хотя, с другой стороны, мне казалось, что я уже убедился: в этом мире нет никакого чувства справедливости.
Мир, в котором я жил, просто не выглядел настолько равным, чтобы это было правдой.
Я думал, что, если бы я действовал иначе, то мог бы прожить жизнь даже лучше, чем первую.
Моя ошибка была в том, что я пытался сохранить её такой же.
Допустим, есть забег, в котором участвуют сто человек, и один парень каждый раз приходит примерно третьим.
Но вот в чём дело: он занимает третье место, когда изо всех сил старается прийти первым.
Если бы он изначально стремился только к третьему месту, скорее всего, он бы в итоге оказался седьмым или девятым.
Примерно такую ошибку я и совершил.
Однако была одна маленькая вещь, которая на время помогла мне снова встать на ноги.
Хотя, когда я говорю «на время», я действительно имею в виду именно это.
Зимой, во втором классе старшей школы, однажды ночью разыгралась ужасная снежная буря.
Я дрожал от холода, ожидая автобус, который должен был отвезти меня к железнодорожной станции.
На остановке была крыша, но ветер, гонявший снег вокруг, почти полностью лишал её смысла.
Моё пальто из мелтона полностью побелело от снега, а лицо и уши невыносимо замёрзли.
Из дома рядом с остановкой пробивался тёплый свет.
Мокрая дорога работала как зеркало, отражая искажённый и перевёрнутый мир.
И почему-то он казался мне куда красивее всех этих безвкусных украшений, которые неуклюже пытались выглядеть красивыми.
Наконец автобус приехал — хотя он должен был быть здесь ещё тридцать минут назад.
Но ещё до того, как открылись двери, я понял: я не успеваю сесть.
Неохотно я смотрел, как этот медлительный автобус уезжает.
Я поднял взгляд к небу и выдохнул белое облачко пара.
Я был уверен, что в такую погоду обязательно простужусь, но мне было уже почти всё равно.
Зато у меня будет уважительная причина не идти в школу, правда?
Я был почти готов простоять там ещё пять часов и заработать воспаление лёгких.
Но когда я сел на скамейку, вдруг заметил, что на другой стороне улицы кто-то тоже безуспешно ждёт автобус.
Я хорошо знал эту девушку — её волосы развевались в снежной буре.
Да, это была Цугуми.
Та самая, которая отвергла меня весной в третьем классе средней школы.
«Почему?» — первым делом подумал я.
Школы, в которые мы ходили, должны были находиться далеко друг от друга.
Я задумался: может быть, иногда у неё были дела или какие-то другие причины оказаться здесь.
Я мог бы просто спросить её.
Но не смог набраться смелости заговорить.
В то время во мне всё ещё оставалась какая-то обида на Цугуми.
Она не приняла мою добрую волю, поэтому теперь я не собирался дарить её ей.
Эгоистичное оправдание, да.
Но если бы я не переложил вину на кого-то другого, я бы просто не смог жить дальше.
И всё же, когда Цугуми оказалась прямо передо мной, я понял, что какая-то часть меня была рада этому.
По крайней мере, я должен был признать это.
Я бросил на Цугуми недоброжелательный взгляд, но она, похоже, не заметила.
Возможно, я был для неё настолько незначительным человеком, что она уже давно обо мне забыла.
Она дрожала от холода и выглядела такой одинокой.
Мне казалось, что рядом с ней не помешал бы кто-то тёплый.
Конечно, это были лишь мои собственные домыслы и фантазии.
Потому что, когда я думал «кто-то», я, разумеется, имел в виду себя.
Но я убедил себя, что именно так она и думает.
Счастливое заблуждение.
Иллюзия того, что я могу быть кому-то нужен, на самом деле ощущалась довольно приятно.
Мне удалось убедить себя:
«Вот видишь, в конце концов этой девушке всё-таки нужен я».
В конце концов, люди могут питаться даже заблуждениями, чтобы продолжать жить.
Религия — хороший тому пример…
Ладно, шучу.
Не хочу никого злить.
Я утратил большую часть своего интереса к жизни, но, воодушевлённый своим благоприятным недоразумением, решил вернуть себе счастливые дни.
Первым пунктом в списке дел было — как сумасшедший взяться за учёбу, чтобы поступить в тот же университет, что и Цугуми.
Хотя на самом деле я не то чтобы отчаянно зубрил. Скорее, вместо того чтобы сосредоточиться на учёбе, я просто перестал уделять внимание всему остальному.
«Концентрация методом исключения», может быть? Звучит неплохо. Я устранил все варианты, которые не были связаны с учёбой.
Конечно, это опасный метод. Если всё испортить, легко в итоге превратиться в человека без каких-либо других способностей и без смысла жить дальше. Но, думаю, я удержался на плаву благодаря тому, что во время занятий слушал музыку.
Раньше я никогда не считал себя особым любителем музыки. По-настоящему меня интересовал только Джон Леннон. В основном потому, что в моей первой жизни, когда у моей девушки появлялась свободная минутка, она всегда ставила именно его.
Странно, но воспоминания, связанные с Ленноном, почему-то выделялись чуть сильнее остальных. Хотя, наверное, это не так уж удивительно — его музыка пережила десятилетия.
Однажды я прочитал в журнале, что хорошая песня, даже если поначалу совершенно не соответствует твоему настроению, постепенно начинает нравиться, если слушать её снова и снова.
Раньше я слушал только обычные песни из караоке. Но во второй раз в старшей школе я услышал по радио «Yer Blues» и сразу понял, насколько знакомым моим ушам был Джон Леннон.
С тех пор, когда я учился, у меня всегда играл Леннон.
Наконец обретя чёткую цель, я стал гораздо серьёзнее относиться к старшей школе.
До этого я по пятьдесят раз за урок поглядывал на часы, надеясь, что время хоть немного ускорится.
Но стоило лекциям стать чем-то важным для меня, как время стало пролетать в мгновение ока.
Я отрабатывал механическое запоминание даже в автобусе и поезде, а когда вошло в привычку проводить за столом по ночам определённое количество времени, я перестал лежать без сна, переживая из-за всяких бессмысленных вещей.
Без сомнения, раньше я тратил слишком много времени на размышления о неважном.
Запихнув в голову невероятное количество информации за такой короткий срок, я отодвинул старые воспоминания на задний план — они словно стали менее значимыми.
Последний год старшей школы оказался на удивление спокойным. Больше всего мне запомнился финальный этап — подготовка к экзаменам в начале зимы.
Воспоминания о том, как я сидел взаперти в своей комнате и учился.
Комнату наполнял запах кофе, а динамик слева от стола тихо проигрывал «Strawberry Fields Forever». Справа стояла небольшая настольная лампа — единственный источник света.
Позади и справа от моего кресла находился обогреватель, поставленный под таким углом, чтобы горячий воздух не дул прямо на меня.
Раз в два-три часа я надевал пальто, выходил на улицу и впускал в себя зимний воздух.
Если погода была хорошей, я мог увидеть звёзды. Насытившись этим зрелищем, я возвращался внутрь, грел руки у обогревателя и снова погружался в мир, где существовали только я, учебники и музыка.
На самом деле всё было не так уж плохо. Возможно, в этом даже было что-то успокаивающее и по-своему удовлетворяющее.
В итоге я выжал из своих учебных способностей всё, что только мог.
И, невероятным образом, мне удалось поступить в тот же университет, куда я ходил в своей первой жизни.
Это было потрясающее ощущение. Я наконец вернул себе уверенность. Мне казалось, что теперь я способен на всё.
Так что всё было хорошо. Пока всё шло отлично.
Когда церемония поступления в университет закончилась, я начал искать свою бывшую девушку… Цугуми.
И да, я её нашёл, но именно с этого момента и начались проблемы.
Три года — более чем достаточно, чтобы многое изменилось. И я думал, что был к этому готов.
Когда церемония закончилась, я поспешил к выходу из зала и там стал ждать, когда Цугуми пройдёт мимо.
Разумеется, я не проводил настолько тщательную проверку, чтобы убедиться, что она действительно поступила в тот же университет, что и в моей первой жизни.
Если ничего не должно было обязательно повториться, то, возможно, именно из-за того, что мы с Цугуми не стали встречаться, вполне могло оказаться, что она выбрала другой университет.
Более того, было вполне возможно, что Цугуми по какой-то причине уже давно нашла работу.
К счастью, выход был только один. Так что если она была здесь, вероятность того, что я её не увижу, была довольно мала.
К тому же я отточил свой внутренний «сенсор», позволяющий отличать Цугуми от других людей. Я не шучу. Если в юности вы когда-нибудь были по-настоящему сильно влюблены в кого-то, вы поймёте, о чём я.
Новые студенты, к которым относился и я, замечали знакомых людей и издавали преувеличенные возгласы радости, узнавая друг друга.
Со стороны это выглядело нелепо — наверное, не только для меня, но и для всех остальных. Но, думаю, им было всё равно. Они слишком хорошо проводили время.
Честно говоря, я им завидовал. К сожалению, здесь не было ни одного знакомого мне человека, а даже если бы кто-то и оказался, не думаю, что мне хотелось бы разговаривать хоть с одним из них. Поэтому мне не довелось испытать ничего подобного.
Но если бы, когда я нашёл Цугуми и окликнул её, она, как другие девушки, радостно воскликнула при встрече со мной… это сделало бы меня счастливым.
Наверное, именно одна эта мысль и помогала мне держаться последние полгода.
К этому времени я стал довольно экономным.
Поскольку в моей жизни почти не было радости, всякий раз, когда мне попадалась хоть крупица счастья, я смаковал её и вытягивал из неё всё возможное — словно облизывал мороженое до последней капли.
Я аккуратно подстригся, надел галстук и расслабил мышцы лица, готовясь к встрече с Цугуми.
И вот этот момент настал.
Я видел среди толпы лишь небольшую часть её затылка, но был уверен. Это была Цугуми.
Я не знал, что ей сказать, поэтому начал просто с того, что подошёл к ней.
В груди появилась странная боль. Дыхание сбилось.
Несколько метров ощущались как сотни.
Когда я подошёл достаточно близко и решил, что она сможет меня услышать, я уже собирался просто позвать её:
«Цугуми!»
Но из моего открытого рта не вышло ни звука.
Я почувствовал, как температура моего тела резко упала.
Моя бывшая девушка шла, взявшись под руку с незнакомым мне мужчиной.
И если бы дело было только в этом, возможно, я смог бы это пережить.
В конце концов, мы были порознь три года. А другие парни наверняка не оставили бы такую очаровательную девушку без внимания.
Мне совсем не хотелось думать об этой реальности, но я считал, что был к ней готов.
Цугуми наверняка чувствовала одиночество. Поэтому даже если она нашла кого-то, кто заменил меня, я не мог по праву винить её.
Но когда мужчина, шедший рядом с Цугуми, выглядел во всех отношениях точной копией меня из первой жизни… всё стало совсем иначе.
Этот мужчина рядом с Цугуми — его рост, движения, голос, манера речи, выражения лица — всё было идентично моему первому «я».
Как я уже говорил, мои воспоминания о первой жизни не были чёткими, но он идеально соответствовал таким чертам, как «дружелюбная улыбка» и «мелодичный голос».
В голову пришло слово «двойник».
Но в том, чтобы считать этого человека моим двойником, была одна проблема.
А именно: моё первое и второе «я» во всех смыслах стали совершенно разными.
И поэтому, как ни странно, если сравнить меня с мужчиной, идущим рядом с Цугуми, который будто бы воспроизвёл мою первую жизнь… казалось, что подделка — это я.
Если здесь и был двойник, то гораздо логичнее было предположить, что это я, а не он.
Тогда я понял: я проиграл.
Если бы мне удалось в точности воссоздать свою первую жизнь, я бы наверняка стал тем человеком, что стоял сейчас перед моими глазами.
Теперь уже не было ничего удивительного в том, что мне не удалось встречаться с Цугуми.
Потому что во второй раз у меня была замена.
Я давно не испытывал такой неприязни к кому-либо.
До этого момента я не мог толком найти в себе силы, чтобы кого-то ненавидеть. Ведь чтобы считать кого-то злодеем, нужно видеть себя на стороне справедливости, верно?
А я так не мог.
Я лучше всех понимал, что во втором прохождении жизни был ничтожным человеком.
Самое сильное чувство обиды, которое я испытывал раньше, — это была лишь смутная горечь по отношению к Цугуми.
Но на этот раз меня переполняла ярость.
Я мог только стоять там, ошеломлённый, и кричать про себя:
«Эй, так не честно! Это МОЯ роль!»
Что тут скажешь? Если бы Цугуми просто завела парня, я смог бы с этим смириться.
Чёрт возьми, я бы даже мог подумать: «Я верну её себе», — и убедить себя: «Я намного лучше него!»
Вот это было бы то, ради чего я мог по-настоящему загореться.
Битва за возвращение своей предназначенной половинки.
Но то, что Цугуми отнял у меня не кто иной, как я сам…
Ладно, пожалуй, это не совсем правильная формулировка.
В общем, человек, занявший то место, которое в моей первой жизни принадлежало мне, человек, который вырос и стал точной копией меня из той жизни, оказался парнем Цугуми.
Получается, она выбрала его как «более совершенную версию меня».
И тут мне пришлось задать себе один вопрос.
«Могу ли я победить самого себя?»
Если бы мне пришлось соперничать с мужчиной совершенно другого типа, я мог бы найти свои собственные достоинства и сделать ставку на них.
И я был уверен, что Цугуми именно на это и откликнулась бы. Ведь то, что человек ищет в партнёре, не меняется так легко.
Но соперничать с человеком, который был абсолютно таким же, как я?
Я не понимал, как мне вообще можно было победить.
Потому что мне пришлось признать: он был лучше меня.
И вот я снова оказался потерян.
Следующие месяцы были полны неожиданностей.
Поскольку моё другое «я» идеально воспроизводило мою университетскую жизнь, события происходили одно за другим.
Обычно я бы рассказал об этом подробнее, но на этот раз ограничусь кратким изложением. Хотя бы потому, что мне самому стало бы тяжело, если бы пришлось объяснять всё от начала до конца.
Очень скоро он стал одной из центральных фигур на своём факультете, его уважали многие люди, он легко находил общий язык с множеством девушек — и всё же он оставался с Цугуми.
Что ж, как наблюдатель я не мог не отметить, насколько счастлив я был в своей первой жизни.
Снова.
И всё же он не вызывал раздражения. Он был добр ко всем.
Ненавижу это признавать, но они с Цугуми, идущие вместе, действительно составляли красивую пару.
Можно сказать, что они были живой сказкой.
Они были настолько ослепительными, что мне казалось, будто я даже не из их лиги.
Конечно, они были дружелюбны, и если бы я проявил хоть какое-то желание подружиться с ними, они бы с готовностью меня приняли.
Но мне было нужно не это.
И всё же было странно думать, что даже такой, казалось бы, идеальный человек мог бы стать таким же, как я, если бы сделал всего один неверный шаг.
Если бы ему дали такой же шанс прожить жизнь заново, вероятность того, что он тоже оказался бы сломанным, была бы не равна нулю.
Если смотреть на это с такой стороны, возможно, дело не столько в том, что существуют хорошие и плохие люди, сколько в том, что бывают хорошие и плохие условия, в которых люди растут.
По крайней мере, в моём случае наследственность, похоже, не играла особой роли.
Примерно в конце октября следующего года что-то внутри моей головы сломалось.
После окончания старшей школы я жил в квартире недалеко от университета. И к тому времени я уже окончательно превратился в затворника.
Я почти не ходил в университет, не имел подработки или чего-то подобного, ни с кем не встречался, плохо питался, весь день пил, а всё остальное время спал.
Я даже не включал телевизор или радио и не читал новости. Я полностью отгородился от внешнего мира.
Кроме походов в магазин у дома за пивом, сигаретами и вредной едой, я почти не выходил наружу.
В списке сообщений на моём телефоне были только письма от агентств по поиску подработки и рассылки.
Ни одного имени человека.
С того момента, как я узнал о существовании моей «замены», мне приходилось сравнивать себя с ним каждый раз, когда я что-либо делал.
Я стал болезненно осознавать, насколько лучше он справился бы с любой мелочью.
Из-за этого даже вещи, которые раньше казались совершенно обычными, внезапно стали невыносимыми.
Например, в старшей школе у меня никогда не было проблем с тем, чтобы пропускать занятия.
Но когда я увидел, что Цугуми и моя замена — кажется, его звали Токива — ходят на пары практически каждый день, я почувствовал себя безнадёжно одиноким.
С тех пор каждый день, когда я в одиночку приходил в университет и уходил оттуда, меня охватывала пустота от мысли, что Цугуми нет рядом со мной.
И постепенно это стало происходить каждое мгновение, когда я бодрствовал.
Когда я ел один.
Когда смотрел телевизор один.
Когда лежал в кровати один.
Когда ходил по магазинам один.
Я постоянно чувствовал отсутствие Цугуми и был раздавлен ощущением потери.
Когда я шёл по городу и видел старшеклассников-парочек и тому подобное, я не мог сказать ни слова.
«Наверное, Цугуми и Токива всегда вот так ходили на свидания в форме», — думал я.
Я не мог выбросить это из головы.
В дни, когда они задерживались после занятий в клубах, они наверняка ехали домой вместе на велосипедах.
В дождливые дни делили один зонт.
В снежные дни держались за руки, спрятав их в карманах.
Мне было слишком легко это представить.
И, возможно, когда я в тот день увидел Цугуми, стоявшую на автобусной остановке, она ждала именно Токиву.
Я знал, насколько счастливой Цугуми могла бы сделать меня.
И, наверное, я также знал, насколько счастливой я мог бы сделать её.
И поэтому внутри меня была пустота.
Я был сокрушён.
К сожалению, всё, что я пытался сделать, чтобы утешить себя — любоваться красивыми пейзажами, есть вкусную еду, смотреть эмоциональные фильмы, — давало обратный эффект.
Это лишь ещё сильнее напоминало мне, что рядом нет никого, с кем я мог бы разделить эти прекрасные моменты.
Я сдался.
Я действительно ничего не мог сделать.
Я был всего в одном шаге от того, чтобы сойти с ума.
Именно поэтому я отдалился от внешнего мира и начал оглушать свой разум алкоголем и сигаретами.
Одни из величайших изобретений человечества.
В университете был день фестиваля, но у меня даже не было желания выходить из дома. Я ведь не состоял ни в каких клубах и не было у меня никого, с кем можно было бы ходить по фестивалю.
Я прекрасно знал, что это только сделает мне ещё хуже. В этом не было никаких сомнений.
Но, конечно же, в тот день мне всё равно было плохо, несмотря на моё решение не идти.
Потому что, к несчастью, я вспомнил, каким был этот день в моей первой жизни.
Какая же отвратительная память — вернуться ко мне в таком идеальном состоянии…
Хотя, пожалуй, не стоило ожидать от неё чего-то другого. Всё-таки это было важное событие.
Я из первой жизни и Цугуми после пятнадцати лет почти никогда не расставались, а ещё постоянно обнимались и целовались, даже когда на нас смотрели другие.
Но, что довольно странно, была одна важная черта, которую мы не решались переступить.
Почему?
Ну, мы были очень близки. Мы доверяли тому, что наши чувства друг к другу останутся прежними, поэтому не торопились.
Так что мы держались изо всех сил. Нам удавалось отложить своё желание… на какое-то время.
До того самого дня фестиваля, когда была пересечена последняя оставшаяся граница.
Так что да…
В ту ночь Цугуми и Токива перешли эту черту.
Мне казалось, что я сам себя до безумия злю. Никогда прежде я не испытывал такой ярости, лишённой всякого разума; мне хотелось всё крушить, и в этом порыве я даже подумал, что просто пойду и найду Цугуми.
Но на самом деле я выбрал сделать прямо противоположное.
И почему я так поступил — сам не знаю.
Я спрятался под столом.
Да, как во время учебной пожарной тревоги.
И начал рыдать.
Часами.
Как ребёнок.
Хотя я всё ещё был в ярости.
Хотя я всё ещё считал этого человека своим смертельным врагом.
Но когда ты впадаешь в отчаяние — всё кончено.
Потому что это хотя бы наполовину означает, что ты уже смирился с тем, что всё бессмысленно.
В моей комнате стало до ужаса темно. За окном стрекотали сверчки.
Я заметно успокоился. И почувствовал, как где-то глубоко в моём сердце зажёгся маленький огонёк.
Как ни странно, я был спокоен.
Я смирился с тем, что не подхожу Цугуми и никогда не смогу превзойти Токиву.
Тогда что мне остаётся делать? — спросил я себя.
Ответ был прост.
— Мне просто нужно убрать свою копию.
Я без колебаний принял этот ответ, до которого сам додумался.
Нельзя сказать, что в тот момент я был в здравом уме. Нет.
Потому что, если говорить прямо, я всерьёз рассматривал убийство Токивы — человека, занявшего моё место.
Тогда, конечно же, Цугуми снова станет одиноко и потянется ко мне — к следующему лучшему варианту.
Как ни посмотри, в этом не было никакой рациональности. И даже если бы мне удалось убить Токиву, трудно сказать, что это действительно решило бы всё в корне.
Более того, если бы Токива умер на этом этапе их отношений, вполне возможно, что Цугуми возвела бы его в идеал и даже не стала искать кого-то другого.
Но, несмотря ни на что, в тот момент я был совершенно серьёзен. Я даже эгоистично думал: «Это ведь и ради Цугуми тоже».
Хотя на самом деле ей явно было бы гораздо лучше, если бы всё оставалось так, как есть.
Люди, загнанные в угол, действительно редко способны думать здраво. Их взгляд на мир становится слишком узким.
В общем, должен признать: моё второе «я» было полнейшим идиотом.
Если рассуждать таким образом, мой психологический возраст можно было бы считать равным двадцати девяти годам: двадцать лет одной жизни плюс девять — второй.
Но, насколько я мог судить, мой разум так и не повзрослел дальше двадцатилетнего возраста.
Думаю, я переживал то самое явление, которое нередко случается с рано повзрослевшими детьми, — эффект «черепахи и зайца»¹.
Ну что ж… Получилось немного длинно, но, по сути, всё это было лишь вступлением.
Если говорить начистоту, важнейшую роль в моём путешествии обратно к двадцатилетнему возрасту сыграли последние несколько месяцев.
Поэтому с этого момента я начну рассказывать обо всём гораздо подробнее.
* * *
1) Термин «эффект черепахи и зайца» чаще всего относится к алгоритму Флойда «Черепаха и заяц» (Floyd's Tortoise and Hare), который используется для обнаружения циклов в последовательностях или структурах данных. Название отсылает к басне Эзопа, где черепаха побеждает зайца в забеге.
Так — именно так и началась операция «Вернуть мою девушку».
Или, если говорить более прямо, мой план по убийству своего двойника.
Но если после убийства Токивы меня поймают, всё это окажется бессмысленным.
Чтобы это убийство стало идеальным преступлением, я прежде всего начал за ним следить.
Днями напролёт я ходил за ним по пятам, веря, что рано или поздно появится идеальный момент, когда я действительно смогу его убить. Я хотел столкнуть его откуда-нибудь с высоты, чтобы всё выглядело как несчастный случай.
Да, я стремился к настолько естественной смерти, что спустя несколько лет даже я сам, совершивший это, должен был бы подумать: «Это ведь был несчастный случай, правда?»
Конечно, постоянно слышишь о том, как люди, совершившие что-то плохое, попадаются из-за какой-нибудь мелочи.
Но я думаю, дело не в том, что они теряют бдительность. Дело в том, что человек в какой-то момент действительно начинает думать: «Меня должны были арестовать».
Эта мысль о собственной виновности поглощает его до тех пор, пока он не начинает думать: «Было бы проще, если бы меня арестовали», — и именно это в итоге приводит к ошибке.
Поэтому, как я уже сказал, для меня было идеально выбрать такой способ, который ослабил бы ощущение «это я его убил» и не позволил бы подобному случиться.
К тому же, если говорить хотя бы о моём «я» из первой жизни, я любил сидеть, погрузившись в свои мысли, и смотреть на пейзажи с мостов, смотровых площадок, крыш и вообще с любых возвышенностей.
Так что, если бы он оказался на мосту, вокруг никого не было, ограждения тоже не было, а сам он просто смотрел куда-то вперёд, я мог бы незаметно подкрасться, схватить его за ноги и столкнуть вниз.
Я не знал, какое оборудование было тогда у полиции, но даже если они каким-то чудом заметили бы что-нибудь подозрительное в его трупе, я считал, что всё будет в порядке, если на теле не найдут ни единого моего волоса, волокна от моей одежды или отпечатка пальца.
Всё, что мне оставалось, — терпеливо ждать удачного момента. Я не мог просто создать подходящую возможность — мне нужно было дождаться, пока она сама появится.
Как ни крути, я не из тех людей, кто способен блеснуть смекалкой и обмануть полицию. Как бы тщательно я ни старался держать язык за зубами, я всё равно неизбежно допустил бы какую-нибудь ошибку.
Поэтому мне оставалось лишь рассчитывать на удачу.
И, к счастью, времени у меня было предостаточно. Если бы всё это происходило до того дня фестиваля, я, возможно, был бы немного более нетерпелив.
Быть может, я даже убил бы Токиву до того, как он пересёк ту последнюю черту.
Чёрт, как же хорошо, что до этого не дошло.
Следить за ним было не особенно трудно. Поскольку Токива был настолько поразительно похож на меня из первой жизни, я легко мог предугадывать его действия.
«Наверное, теперь он пойдёт сюда. Наверное, скоро уйдёт» — такие вещи я распознавал без какого либо труда.
Да и вообще, если ты не из тех, кто часто оглядывается назад, то вряд ли заметишь, что за тобой следят.
А теперь, когда я говорю о том, что «следил» за своей целью, вы, наверное, представляете что-нибудь вроде сюжета о крутом частном детективе в стиле нуар.
Что ж, придётся вас разочаровать.
На деле всё это было невероятно скучным и неудобным занятием. Даже если моя цель и скрывала какой-нибудь огромный секрет, он всё равно оставался всего лишь студентом.
К тому же количество ситуаций, в которых я мог безопасно следить за ним, было ограничено. Поэтому моей главной работой было просто… ждать.
В основном я ждал, пока Токива придёт куда-нибудь и устроится там. Очевидно, он бы заподозрил неладное, если бы увидел меня.
Когда-то у меня была подработка, где я считал людей, садившихся в поезд и выходивших из него, и даже та работа казалась более содержательной, чем эта.
Но забавно то, что из-за слежки за Токивой я стал гораздо чаще выходить из дома, и вскоре это в итоге избавило меня от затворничества.
Хотя, конечно, возможно, изначально мой случай был не настолько тяжёлым.
Как ни иронично, после того как мне пришла в голову идея убийства, мой характер на какое-то время даже стал более жизнерадостным.
Я ходил в магазины подержанной одежды, чтобы покупать разные вещи для маскировки во время слежки, изучал по книгам и в интернете методы наружного наблюдения, заучивал карты города…
Всё это были мелочи, которые постепенно складывались воедино, но, возможно, они хорошо повлияли на мой мозг.
Раньше он практически не получал никаких стимулов, а теперь, благодаря всей этой информации, у него появилась хорошая нагрузка.
Думаю, было полезно иметь чёткое представление о том, чего именно я хочу добиться. Пусть моей целью и было убийство, но, по крайней мере, я к чему-то стремился — и это оказывало положительное влияние.
В результате даже выражение моего лица постепенно стало улучшаться.
После поступления в университет я редко смотрелся в зеркало, поэтому поначалу даже не замечал этих изменений.
Но однажды на это указала моя сестра, и, внимательно посмотрев на себя в зеркало, я действительно заметил, что выгляжу немного более жизнерадостным…
Ах, точно. Я ведь совсем забыл рассказать о своей сестре.
Наверное, стоило упомянуть о ней раньше.
Моя сестра тоже изменилась примерно настолько же сильно, как и я.
С определённой точки зрения именно из-за меня она страдала больше всех.
Воспоминания о моей сестре были у меня даже более чёткими, чем воспоминания о моей девушке. В моей первой жизни она играла довольно важную роль.
В первый раз она была невероятно жизнерадостной девчонкой. Больше всего на свете она любила солнечный свет и физические упражнения и круглый год загорала на солнце.
Просто ходячий сгусток энергии. Одно её присутствие уже поднимало мне настроение.
Не сказал бы, что её фигура была особенно «женственной»; возможно, она просто не слишком следила за правильным количеством потребляемых калорий.
И всё же на её лице всегда была улыбка, и она ни о чём не переживала, поэтому парням она нравилась. Мои друзья постоянно просили меня: «Познакомь меня с ней».
Однако во второй жизни всё было иначе…
Она превратилась в мрачную, бледную сестру, которая предпочитала чтение и тень, и при этом совершенно не обладала элементарной вежливостью.
Для любого, кто знал её в первой жизни, всё это показалось бы какой-то шуткой. Разница между ними казалась даже более разительной, чем в моём собственном случае.
И я думаю, что именно по моей вине моя сестра стала такой.
Когда старший брат прогуливает школу и в целом ведёт себя неподобающим образом, неудивительно, что это влияет и на младшую сестру.
Возможно, видя, как её брат выходит из дома с лицом человека, которому осталось недолго жить, а возвращается лишь для того, чтобы свернуться клубком в своей комнате, моя сестра потеряла всякую надежду на будущее.
Поскольку и брат, и сестра были мрачными, вся наша семья каждую ночь не ложилась допоздна.
Это было ужасно, если честно. Никто никогда не улыбался. Лишь из телевизора доносился холодный, пустой смех.
Глядя на нас, родители потеряли уверенность не только в своих способностях воспитывать детей, но даже в собственных генах.
Хотя вообще-то они были замечательными людьми. Знаю, странно слышать такое от их сына.
Но когда сын выглядел так, будто наступил конец света, а дочь постоянно читала и не желала выбираться из своей скорлупы, невозможно было ожидать, что только родители будут оставаться весёлыми и жизнерадостными.
Подобные вещи меняют людей.
Мать стала воспринимать меня как ошибку и возлагать большие надежды на мою сестру, наняла ей домашнего репетитора и стала делать для неё всевозможные другие вещи, которые лишь усиливали давление на неё.
«Только не подведи меня», — словно говорила она.
Для моей сестры это, конечно же, было тяжёлым бременем, и каждый раз, когда я это видел, мне казалось, будто само моё существование отрицают.
А что касается отца? Казалось, он решил полностью отказаться от семьи.
Он сбежал в свой собственный мир и начал кататься на мотоциклах.
Меня это особо не волновало. Более того, я даже считал это хорошим хобби.
Но в свои выходные он почти никогда не бывал дома и даже не удосуживался сходить с матерью за покупками.
На это было страшно смотреть.
Каждое субботнее утро вспыхивали ссоры. Никто не мог их остановить.
Когда мне было семнадцать, отец попал в довольно серьёзную аварию. Он провёл в больнице целый месяц, и за это время дома царил необычайный покой.
Но в тот день, когда его выписали из больницы, родители устроили огромную, просто огромную ссору и после этого практически перестали разговаривать друг с другом.
И должен признать — во всём этом была моя вина.
Когда изменился я, изменилась моя сестра, а когда изменились мы, это изменило и наших родителей.
Им вовсе не нужно было ссориться.
Но если бы я сказал им об этом, это всё равно не смогло бы вернуть их друг к другу. Они бы лишь решили, что их идиот-сын вдобавок ко всему окончательно сошёл с ума.
Что-то я немного отвлёкся и заговорил о родителях, хотя сказал, что речь идёт о моей сестре, верно?
Так вот.
Мы с сестрой когда-то были невероятно близки.
Но во второй жизни мы даже не смотрели друг на друга, не говоря уже о разговорах.
Я задавался вопросом, ненавидит ли меня моя сестра.
В те редкие случаи, когда она всё-таки открывала рот, обычно это было какое-нибудь оскорбление.
Например: «У тебя лицо как у дерьма» или «У тебя волосы слишком длинные».
По-моему, такие вещи брату говорить довольно грубо.
В конце концов, сама она выглядела ещё более отрешённой, чем я, а волосы отрастила настолько неопрятно, что казалось, будто совершенно за ними не следит.
Это действительно было печальное зрелище.
Думаю, отец, которого ненавидит собственная дочь, возможно, чувствовал бы себя примерно так же.
Но, полагаю, удивляться тут тоже особо нечему.
Я был именно таким человеком, которого совершенно естественно было ненавидеть.
Но однажды ночью, примерно через месяц после того, как я с воодушевлением занялся своим проектом по убийству двойника и начал следить за Токивой, моя сестра одна пришла ко мне в квартиру.
Да, та самая младшая сестра, которая, казалось бы, должна была меня ненавидеть.
В тот день только начал выпадать первый снег в этом сезоне. Вскоре после того, как я вышел из ванны, мне стало довольно холодно, и я впервые за ту зиму включил обогреватель.
Поскольку его не включали уже несколько месяцев, первые несколько минут после включения он выдувал наружу клубы пыли.
Постепенно из него пошёл тёплый воздух, и комнату наполнил сладковатый запах керосина.
Я сидел, придвинувшись к обогревателю, и грелся, когда вдруг зазвонил дверной звонок.
Я посмотрел на часы: девять вечера.
Кто мог прийти в такое время? У меня не было друзей, которые стали бы меня навещать. Может, кто-то перепутал квартиру?
Дверной звонок прозвучал снова.
Обычно я бы просто проигнорировал его, но в тот день почему-то чувствовал себя немного иначе.
Я привёл себя в порядок перед зеркалом, поспешил в прихожую и открыл дверь.
Возможно, мне просто хотелось кого-нибудь увидеть.
Неважно, ошибка это или нет. Одно лишь то, что кто-то стоял у моей двери, уже делало меня счастливым.
Я подумал, что мы просто перекинемся парой слов, прежде чем этот человек уйдёт.
Но нет.
За дверью стояла моя сестра.
Я растерялся.
Первое, что пришло мне в голову, — дома произошло что-то ужасное.
Например, отец погиб в аварии на мотоцикле. Или мать вернулась домой. И сестра пришла сообщить мне об этом.
Когда слишком долго живёшь жизнью, в которой не происходит ничего хорошего, начинаешь думать, что тебе всегда будут сообщать только плохие новости.
Моя сестра была одета лишь в школьную форму с кардиганом поверх неё. Выпустив облачко холодного пара, она заговорила, не глядя на меня:
— Позволь мне немного пожить здесь.
Я спросил, не случилось ли чего-нибудь дома, но она лишь бросила через плечо:
— Ничего не случилось.
И, протиснувшись мимо меня, вошла в квартиру.
Она скривилась от отвратительного смешанного запаха пустых бутылок и банок, немытой одежды и сигарет, а затем принялась открывать все окна, которые я закрыл, чтобы сохранить в квартире тепло.
То, что она уже начала прибираться здесь, ясно говорило о том, что она собирается остаться на некоторое время.
Я знал, что, в отличие от моей сестры из первой жизни, она не была из тех, кому требовалась помощь брата, чтобы позаботиться о себе.
Я был уверен, что в большой спортивной сумке, перекинутой через её плечо, лежала сменная одежда и всё необходимое.
Для начала я приготовил сестре что-нибудь тёплое, понимая, что она пришла с холода.
Пока она раскладывала разбросанную по комнате одежду, я налил в кружку горячей воды и добавил туда побольше какао-порошка.
Она любила такие сладкие напитки.
Она взяла горячее какао обеими руками и медленно отпила.
Наблюдая за ней, я думал, что сказать дальше.
Она заглянула в чашку.
Честно говоря, я не особо хотел знать, почему моя сестра пришла ко мне. Разговор наверняка оказался бы утомительным.
Кто-то мог бы посчитать обязанностью старшего брата выслушать её в любом случае, но у меня совершенно не было настроения выполнять эту обязанность.
Я и без того был слишком занят собственными проблемами, чтобы иметь хоть малейшее желание вмешиваться в чужие.
Наверное, сестра ожидала, что первым делом я спрошу, зачем она пришла.
Судя по всему, её не устраивало, что я не задал ни единого вопроса.
Мы встретились взглядами.
В её глазах читалось: «Ну же, спроси меня о чём-нибудь».
Не выдержав этого давления, я нехотя спросил:
— Хонока, у тебя ведь ещё не начались зимние каникулы, верно?
— Ага. Но я не хочу находиться в том доме, — ответила она.
Ага. Другими словами, ты сбежала из дома, подумал я, но вслух этого не сказал.
Мне почему-то казалось, что, назови я это именно так, она просто разозлится.
Моя сестра во второй жизни терпеть не могла, когда её описывали подобными идиотскими выражениями.
Но всё равно это было удивительно.
Я совершенно не ожидал от неё такого.
Даже если дома всё было плохо, она не казалась человеком, способным совершить такую бессмысленную вещь, как побег из дома.
Просто отдалиться от всего плохого и ждать, пока худшее не закончится — это было совсем не в её характере.
Должно быть, случилось что-то действительно ужасное, тревожно подумал я, а затем быстро отодвинул эту мысль куда подальше.
«Меня это не касается», — сказал я себе.
Разумеется, это было неправдой, но я был слишком поглощён собственными проблемами.
— А ты вообще как сюда добралась? — спросил я.
Она, как обычно, ответила:
— А это имеет значение?
Она была права.
На самом деле это совершенно не имело значения.
Я спросил лишь для того, чтобы обойти суть вопроса.
— Грязно, — сказала она, оглядываясь по сторонам.
Она была настоящим экспертом по оценке собственного брата.
— И вкус у тебя ужасный.
— Если тебе не нравится, можешь уйти, — так же привычно ответил я.
— Я этого не говорила.
— Значит, тут грязно и вкус у меня ужасный, но тебе всё равно не противно?
— Именно. Воняет, грязно, некрасиво, но я не говорила, что мне это не нравится.
Моя сестра из первой жизни молча навела бы здесь порядок и приготовила бы нам обоим что-нибудь вкусное.
Но эта моя сестра вовсе не хотела приходить ко мне.
Как и у меня, у неё, скорее всего, было не так много друзей, поэтому моя квартира оставалась единственным местом, куда она могла сбежать.
Зимние каникулы ещё не начались, поэтому я решил, что надолго она здесь не задержится.
И всё же она была обузой, и я задумался, нельзя ли заставить её уйти немного раньше.
Но мне не хватало смелости быть с ней жёстким.
Во второй жизни я был настоящим трусом.
А моя сестра во второй жизни вдобавок была довольно пугающей.
В ней всегда таилась какая-то острая, молчаливая злость.
Словно воздушный шар, который нужно было очень осторожно не лопнуть.
От этого у меня всё внутри переворачивалось.
Я был совершенно бессилен помешать сестре хозяйничать в моей квартире, поэтому достал из шкафа футон для неё.
И тут она вышла из ванной, надела пижаму и высушила волосы.
Увидев футон и кровать, она, не раздумывая, спустя всего две секунды выбрала кровать.
Она уже считала её своей комнатой.
Я нехотя лёг на футон и спросил:
— И долго ты собираешься здесь оставаться?
— Не знаю, — ответила она, натягивая на себя одеяло.
Так мы и начали жить вместе.
Пусть и в весьма напряжённой атмосфере.
Около восьми утра следующего дня сестра разбудила меня, потряся за плечо.
Поскольку речь идёт обо мне, во сне я совершенно забыл о том, что сестра находится у меня. Поэтому можно было бы ожидать, что, увидев в своей комнате девушку, я сильно удивлюсь, но, к моему собственному удивлению, ничего подобного не произошло.
Сохраняя ясность рассудка, я вспомнил обстоятельства, при которых сестра оказалась здесь.
Ещё до того, как мои сонные глаза открылись хотя бы на треть, сестра сказала:
— Отвези меня в библиотеку.
После короткой паузы она добавила:
— Прямо сейчас.
Похоже, она уже была полностью готова куда-то идти. Я давно не видел её в обычной одежде.
Она сидела на кровати, засунув руки в карманы серого кардигана. Ноги, выглядывавшие из-под тёмно-синих коротких шорт, слегка покачивались, а мягкие волосы до плеч двигались вместе с ними.
Ноги у неё были особенно худыми и в чёрных колготках казались почти ненастоящими.
Я неохотно встал с кровати, снял с вешалки несколько сухих, но ещё не сложенных вещей, сунул их под мышку и направился в ванную.
Вода в раковине была настолько холодной, что от одного её прикосновения можно было умереть от шока, а ждать горячую пришлось бы несколько минут.
Поэтому я умылся этой ледяной водой и быстро переоделся.
Чёрт, это ведь была моя собственная квартира. Почему мне приходилось переодеваться украдкой?
Я тяжело вздохнул несколько раз.
Вчера вечером я лёг на футон вскоре после сестры, но выспаться толком так и не удалось.
Как и многие затворники, я был совой, поэтому даже вполне разумный режим «лечь в час ночи, встать в восемь утра» оказался для меня изнурительным.
К тому же последние несколько лет я спал гораздо больше, чем в своей первой жизни. Если я не спал около десяти часов, то превращался в полнейшую развалину.
Хотя, возможно, более вероятно, что я бессознательно спал так много не столько ради здоровья, сколько потому, что моё время бодрствования было слишком тяжёлым.
Интересно.
Может быть, человек способен рано просыпаться только тогда, когда его ждёт по телевизору интересная передача или назначена встреча, ради которой хочется выйти из дома.
Говорят, что ранний подъём делает жизнь лучше, но, если спросить меня, всё наоборот: именно хорошая жизнь позволяет человеку рано вставать.
И всё же, несмотря на то что я мог одновременно отключить три будильника, если меня будила девушка, я просыпался без всяких проблем.
Пусть даже это была моя сестра, с которой мы не ладили, прогуливавшая школу и сбежавшая из дома, — всё это не имело значения.
Мне казалось, что впервые за долгое время я проснулся по-человечески.
Обычно, прежде чем окончательно встать, я один или два раза снова засыпал.
А даже после этого нередко оставался лежать на кровати, читая или ковыряясь в телефоне.
Так что, если быть точным, от момента пробуждения до того, как я действительно вставал с кровати, обычно проходило целых десять шагов.
Так что да, то, что сестра меня разбудила, а я сразу встал с кровати, было довольно большим событием.
Ещё даже не наступил декабрь, но в воздухе уже чувствовался холод, словно наступила середина зимы.
Когда мы уже собирались выходить, я заметил, насколько легко одета сестра, и пошёл достать для неё пальто в стиле модс.
…Если так это описать, я, наверное, выгляжу как заботливый старший брат, да?
Но, если говорить прямо, я всего лишь делал необходимый минимум, чтобы не выглядеть совсем уж отвратительно.
Главным стимулом для меня, по сути, был страх, что потом меня в чём-нибудь обвинят.
Сестра посмотрела на протянутое мной пальто так, словно хотела сказать: «Сам его носи», — но всё же выхватила его у меня.
Рукава оказались для неё немного длинноваты, но само пальто было довольно узким, так что выглядело оно на ней вполне нормально.
Я надел бушлат, который носил ещё со старшей школы, кое-как завязал шнурки на ботинках и открыл дверь.
Холодный ветер ударил по коже, и уже через несколько секунд я начал дрожать.
Мы сели в машину, я включил отопление на полную мощность, и мы сидели рядом, пока не согрелись.
Первым, что сказала моя сестра, едва оказавшись на пассажирском сиденье Mini Cooper, было:
— Пахнет табаком.
Но это было не моей виной. Раньше на этой машине ездил отец, и с тех пор как она перешла ко мне, от неё так и пахло.
Однако, заглянув на заднее сиденье, она уже в четвёртый раз сказала:
— Грязно.
А вот это уже на сто процентов было моей виной.
Заднее сиденье представляло собой настоящий беспорядок: учебники и материалы для занятий в университете, пакеты из магазина с бутылками воды и пустыми коробками из-под бэнто, даже сброшенные куртки и обувь.
Иногда мне действительно приходилось подолгу сидеть в машине во время слежки за своим двойником, но настоящая проблема заключалась в том, что кроме меня в этой машине вообще никто никогда не ездил.
Если бы мне постоянно приходилось кого-нибудь возить, я, наверное, даже сам старался бы поддерживать в ней чистоту.
Это примерно то же самое, что и желание выглядеть модно: если хочешь следить за своим внешним видом, устройся на работу, где тебе приходится постоянно быть на виду.
— Воняет и грязно, — повторила сестра.
Намёк был очевиден: «Многое говорит о хозяине».
А сестра у меня, ничего не скажешь.
Но, пожалуй, она была права: беспорядок в квартире или машине действительно отражает душевное состояние её владельца.
Если у тебя в жизни всё на уровне «+50», ты, скорее всего, будешь цепляться за мелочи, пытаясь довести всё до «+51».
Но если ты уже на «-50», то стремиться к «-49» кажется не таким уж стоящим занятием.
В девять утра небо было затянуто облаками, и всё вокруг окутывал лёгкий туман.
По дороге в библиотеку сестра продолжала жаловаться.
Говорила, что моё пальто тоже пахнет сигаретами, и спрашивала, не собираюсь ли я включить какую-нибудь музыку или что-нибудь в этом роде.
Но если бы я поставил один из своих компакт-дисков, то знал: это лишь вызвало бы новую волну жалоб.
Если бы я хотел добиться одобрения сестры, мне пришлось бы поставить что-нибудь в духе Sigur Rós или Múm.
Но, к сожалению, ничего подобного у меня не было.
Я продолжал её игнорировать, пока она не запустила в меня коробкой с салфетками.
— Слушай, что тебе говорят, — сказала она.
Клянусь, настолько высокомерной она бывала только наедине со мной.
Хвастун исключительно перед собственным братом.
«Братун»?
Мы приехали в городскую библиотеку.
Увидев её, сестра пробормотала:
— Такая маленькая.
Но, по крайней мере, на этот раз это не было жалобой в мой адрес.
Однажды я уже приходил сюда, чтобы поискать материалы для университетского задания, поэтому читательский билет у меня уже был.
Я сказал ей:
— Выбирай любые книги, какие захочешь.
И впервые она послушно кивнула:
— Хорошо.
После этого исчезла среди книжных полок.
Я тоже отправился искать себе кое-какие книги.
Поднялся по узкой лестнице на второй этаж, и с каждым шагом половицы тихо поскрипывали.
Между книжными шкафами вдоль стены сидела на стуле молодая девушка и читала толстенную книгу.
Сначала я принял её за статую и, к сожалению, слишком долго на неё таращился.
Когда она взглянула в мою сторону, я наконец понял, что это человек, и поспешно ушёл.
Когда я подошёл оформить книги и увидел календарь с датой, до которой их нужно было вернуть, то впервые осознал, что сегодня среда.
Действительно, когда в жизни вообще не строишь никаких планов, постепенно теряешь ощущение дней и даже перестаёшь различать обычные будни и выходные.
А когда всё становится совсем плохо, забываешь даже, какой сегодня день недели.
Если сегодня среда, подумал я, значит, то занятие сейчас как раз должно начинаться…
Это уже был мой пятый пропуск.
Ну и ладно.
Как бы то ни было, было странно видеть, как студент университета и его младшая сестра-школьница приходят в библиотеку рано утром в учебный день.
Большинство посетителей библиотеки были пожилыми людьми, так что интересно, как они воспринимали нас?
Примерно через тридцать минут я отправился искать сестру и обнаружил её стоящей перед книжным шкафом и задумчиво выбирающей книгу.
— Уже закончила? — спросил я.
Она ударила меня книгой.
— В библиотеке не разговаривают!
Пожалуй, этим и можно было описать мою сестру во второй жизни.
В первой жизни она бы сказала: «Ой, пожалуйста, подожди ещё немножко!»
Ещё примерно через двадцать минут мы наконец смогли покинуть библиотеку.
Похоже, сестра хотела лишь провести весь день, читая в моей квартире.
Едва мы вернулись, она плюхнулась на кровать, прислонилась к стене и погрузилась в чтение книги толщиной с некоторые словари.
Она действительно сильно изменилась, подумал я.
Но теперь это уже не казалось таким уж удивительным.
Я решил, что будет нормально оставить её в покое, и тихо собрался уходить.
Она подняла голову и спросила:
— Куда ты, старший брат? В университет?
Я ведь не мог сказать: «Я собираюсь следить за парнем, которого хочу убить, чтобы изучить его привычки», поэтому ответил:
— Ага, туда. Вернусь в семь.
— Хмпф, — подозрительно пробормотала она. — Всё же… звучит немного интересно. Там встретишь кого-нибудь из знакомых?
Честно говоря, именно этого вопроса я меньше всего хотел от неё услышать.
— Друга из университета. Мы познакомились в день фестиваля в прошлом месяце, — сказал я, на ходу придумывая ответ.
В такие моменты лучше всего было лгать, примешивая к лжи немного правды.
— Никогда раньше не находил с кем-нибудь настолько общего языка. Просто… мы словно сразу понимаем, о чём думает другой. Это здорово — иметь хотя бы одного такого человека. Да, мы близкие друзья.
— Хм. Или, по крайней мере… ты так о нём думаешь, да, старший брат?
Чёрт, в её словах было что-то до такой степени неприятное.
— Да, наверное. По крайней мере, я считаю его близким другом.
И всё же это было странно.
Я совершенно не думал, что ей хоть немного интересно, куда я иду и чем собираюсь заниматься.
Может, она просто испытывала недостаток общения?
Или, возможно, пока меня не будет, она собиралась заниматься чем-то, о чём не хотела никому рассказывать.
В любом случае я не знал и не особо переживал по этому поводу.
Пусть делает что хочет.
У меня были свои дела.
Я хотел разобраться с этой проблемой с двойником до конца года.
Чем дольше я тянул, тем сложнее было бы осуществить задуманное.
К тому же, если бы я смог убить Токиву до декабря, они не успели бы провести вместе Рождество и Новый год.
Без сомнения, если бы наступили эти счастливые дни и мне снова напомнили о том, как моё «я» из первой жизни проводило их с Цугуми, меня бы накрыла самая сильная депрессия из всех.
Я хотел избежать этого, если только это было возможно.
И это было далеко не невозможно.
К этому моменту благодаря ежедневной слежке я уже очень хорошо знал распорядок дня Токивы.
Если честно, я уже давно находился в идеальном положении для осуществления своего плана.
Но как минимум трижды я упустил возможность убить его, причём риск был минимальным.
Как я и предполагал, привычки Токивы были чрезвычайно похожи на мои.
Он любил смотреть вниз с высоты, поэтому часто стоял на мосту, глядя на реку, или по ночам останавливался на крутых улицах, откуда открывался вид на жилые кварталы.
На мой взгляд, он словно сам напрашивался на убийство.
«Может, теперь Бог на моей стороне», — подумал я.
И всё же я просто не мог осуществить свой план.
Наверное, мне не хватало решимости сделать этот шаг.
Дело в том, что, следя за ним, я преследовал ещё одну цель.
Я хотел увидеть недостатки Токивы.
Я ждал, когда он покажет мне какую-нибудь свою слабость.
Чтобы оправдать собственные действия, я хотел, чтобы он дал мне хоть какую-нибудь причину — любую причину поверить, что он заслуживает смерти.
Если бы я только смог найти хотя бы малейшую причину, по которой его убийство действительно имело бы смысл.
Но проблема заключалась в том, что я целый месяц искал и искал, а он не показал мне абсолютно ничего.
Он даже не начинал важничать из-за отсутствия у себя недостатков.
Не знаю, осознавал ли он это сам, но Токива, похоже, очень тщательно следил за тем, какое впечатление производит на окружающих.
Его главным оружием были отточенная улыбка, мгновенно снимающая с любого человека защиту, и приятный, гармоничный голос, который каждому хотелось слушать, — и всё же большую часть времени он намеренно держал их под контролем.
А в решающие моменты он демонстрировал их очень точно и целенаправленно, производя на окружающих глубокое впечатление.
Естественно, люди это замечали.
Но он никогда не позволял им привыкнуть к своему обаянию: прежде чем это происходило, он снова его скрывал.
Благодаря этому воображение людей начинало разыгрываться, и они постепенно убеждались, что он ещё более обаятелен, чем был на самом деле.
Честно говоря, это было великолепно.
Это научило меня тому, что, если у тебя есть заметные достоинства, лучше время от времени демонстрировать их, словно напоминая о них окружающим, чем постоянно выставлять их напоказ на полную мощность.
Правда, для человека, у которого нет никаких достоинств — ни явных, ни скрытых, — совершенно бесполезный приём.
Ненавижу это признавать, но он был чертовски хорош.
Несмотря на всю мою ненависть, я всё равно испытывал к нему определённое уважение.
Без сомнения, все остальные тоже видели в Токиве очень обаятельного человека.
Так прошёл ещё один день, в который я по сути ничего не сделал.
Когда я вернулся в квартиру и открыл дверь, я надеялся почувствовать запах вкусного ужина — такого, какой могла приготовить только моя сестра…
Но вместо этого услышал:
— Я голодная. Приготовь что-нибудь.
И снова добавила:
— Прямо сейчас.
Я вообще не особо умею готовить, поэтому просто разогрел яблочный пирог из холодильника и положил к нему шарик ванильного мороженого.
Сестра посмотрела на яблочный пирог и спросила:
— А овощи?
— Нет.
После недолгого раздумья она сказала:
— Это нехорошо.
Наверное, она хотела сказать: «Ты вообще идиот?», но, поскольку жила на моём иждивении, решила на этот раз немного сдержаться.
После еды я выпил кофе, а сестра пристально посмотрела на меня.
Её взгляд словно говорил: «Я хочу поговорить, но не хочу начинать первой».
Поэтому начал я.
— Что такое?
— У тебя ведь нет девушки, старший брат?
«Вот это вопрос ни с того ни с сего», — подумал я.
— Нет. К сожалению.
— …Извини, что лезу не в своё дело, но у тебя никогда не было девушки?
Мне хотелось сказать ей: «В первой жизни у меня была идеальная девушка».
Но я ответил:
— Да. Никогда.
— Почему?
Почему, спрашивает…
Наверное, худшего способа заговорить с человеком, у которого нет любви, и не придумаешь.
Во второй жизни я не мог не удивляться тому, как все вокруг один за другим умудрялись находить любовь.
В первый раз я ни о чём таком не задумывался — рядом со мной уже была моя идеальная девушка.
Но теперь я смотрел на всех и думал: «Да как вы вообще смеете находить себе идеальных людей?»
Да.
В моих глазах люди, у которых есть возлюбленные, казались куда более странными, чем те, у кого их не было.
Честно говоря, иногда мне хотелось спросить: «Вы уверены, что всё это действительно нормально?»
Не то чтобы кому-то хотелось такое слушать, но мне кажется, что встретить человека, с которым вы действительно сможете всю жизнь быть на одной волне, должно быть невероятно редким событием.
Допустим, существует множество людей, с которыми такое случается постоянно.
Разве они в каком-то смысле не пусты?
То, как формируются твои ценности на протяжении жизни, похоже на написание картины.
Эта картина постепенно заполняется всем тем, что делает тебя тобой, поэтому у каждого человека она получается разной.
И если твоя картина идеально совпадает с картиной другого человека, разве это не означает, что вы оба просто чистые холсты?
Или же вы настолько лишены воображения, что просто нарисовали самые скучные картины на свете.
Разумеется, с моей позиции я никого ни в чём не убежу.
Наверное, это просто очередная праздная жалоба.
Я всего лишь придирчивый, скучающий и одинокий человек, постоянно анализирующий самого себя и никогда не думающий ни о ком, кроме себя.
Так, на чём мы остановились…
Моя сестра спросила меня:
— Почему?
Что ж, главная причина заключалась в том, что теперь я просто не мог представить в роли своей девушки никого, кроме Цугуми.
Но, разумеется, рассказывать ей об этом было бы совершенно бессмысленно.
— Не знаю. Не думаю, что тут есть какая-то веская причина, — ответил я.
— То есть тебе даже ни одна девушка никогда не нравилась?
Я покачал головой.
— Совсем ни одной не можешь вспомнить?
— Наверное, нет.
— Тогда… ну, хотя бы какую-нибудь приятную девушку?
«Приятную девушку», значит…
Тут мне кое-что пришло в голову.
Хотя я уверен, что сестра совсем не ожидала услышать именно это.
Эта часть истории возвращает нас в то время, когда я был наиболее несчастен: в старшую школу.
Без преувеличения, во второй жизни в старшей школе у меня не было ни единого друга.
Но дело было не в том, что все мои одноклассники меня ненавидели.
Проблема заключалась в моей идиотской гордости.
Наверное, вы сейчас посмеётесь, но я считал, что друзья сами должны ко мне тянуться. Это якобы совершенно не зависело ни от высокомерия, ни от доброжелательности, и мне даже в голову не приходило, что первым придётся заговорить с ними мне.
В этом мне сильно навредила моя первая жизнь.
Там я был о-о-очень популярен.
Конечно, даже будучи далеко не самым сообразительным человеком на свете, со временем я всё-таки понял, что да — если я сам не начну разговор, друзей у меня не появится.
И к тому моменту, когда я это осознал, у меня ещё оставался шанс.
Я мог заметить ребят, которые обычно тусовались где-нибудь в углу, и, если бы просто подошёл и заговорил с ними, они наверняка с радостью приняли бы меня в друзья.
Но в итоге я этого не сделал.
Почему?
Разумеется, всё та же старая добрая гордость.
Согласен, это глупее некуда.
Но я скорее умер бы, чем заговорил с этими клоунами.
Я всегда считал себя красивым парнем.
…Ну, если честно, сейчас я тоже не особенно изменил своё мнение на этот счёт.
Неважно пока, насколько это соответствует действительности. Это моё мнение о себе, и оно немало мне помогало.
Кроме того, если меня никто не собирается любить, то я хотя бы должен любить себя, разве нет?
В общем, суть в том, что я считал: такому красавчику, как я, начинать разговор с этими идиотами просто несправедливо.
Естественно, с их точки зрения я, должно быть, выглядел ещё большим идиотом.
Ты бы понял это, если бы сам через такое прошёл, но старшая школа без друзей — это, откровенно говоря, сущий ад.
По сравнению с этим в колледже быть совсем одному уже не так проблематично.
Часто говорят, что к одиночеству можно привыкнуть, а к изоляции — нет.
Например, можно спокойно пережить хоть несколько дней в одиночестве во время каникул, но когда вокруг тебя полно людей, а ты единственный, кто сидит один… к этому просто не получится себя приучить.
Так как же я справлялся с этой жалкой ситуацией? Да всё тем же до безобразия нелепым способом.
В классе была одна девушка, которая находилась в таком же положении, как и я. Её звали Хиираги. У неё тоже не было ни единого друга.
Она выглядела так, будто постоянно думала: «Мне больше ничего не нужно от этого мира», — и через силу тянула свою школьную жизнь. Это и была Хиираги.
Я бы сказал, что она была невысокой, с глазами, которые легко выдавали боль. Она всегда смотрела вниз, а когда ей приходилось смотреть человеку в глаза, практически сверлила его взглядом.
А своим слабым, неуверенным голосом она часто говорила с запинками.
— Я… э-э… думаю, что это… нормально. …Н-нет, это не будет… проблемой.
Казалось, она старательно подбирала самые обычные, ничем не примечательные и не вызывающие словечки, когда говорила, но из-за этого люди воспринимали её как зануду.
Я же говорил прямо, чтобы не приходилось разговаривать больше необходимого. На первый взгляд в этом смысле мы были полной противоположностью друг другу, но корни у этого были одни и те же.
Хиираги училась со мной в одной средней школе, и тогда она, как и я, не была совершенно одинока. При переходе в старшую школу она попала в ту же ситуацию, что и я: её разлучили с друзьями.
Когда в классе меня игнорировали, я ощущал это особенно остро. И именно тогда я смотрел в сторону Хиираги.
Хиираги, моя единственная компания. Видеть её одну в углу класса было для меня огромным утешением. Я мог думать: «По крайней мере, я не единственный», — и от этого становилось гораздо легче.
Нет, это не совсем так. Если говорить правду, то ещё и благодаря тому, что Хиираги была рядом, я убеждал себя, что в классе всё-таки нахожусь не на самом дне.
«У меня всё совсем плохо, но, эй, зато лучше, чем у неё», — думал я, чтобы сохранить душевное равновесие. Как же жалко.
Однако… Возможно, это лишь плод моего собственного воображения, но мне кажется, что она делала со мной абсолютно то же самое.
В ситуациях, которые особенно остро заставляли нас осознавать собственную изоляцию, вроде занятий всем классом или подготовки к школьным мероприятиям, мы с Хиираги время от времени случайно встречались взглядами.
Несомненно, Хиираги смотрела на меня как на человека, находящегося ещё ниже неё.
Или, по крайней мере, я был уверен, что, глядя на меня, она успокаивала себя мыслью: «А, он тоже один».
Так что в этом смысле я даже осмелюсь сказать, что мы «нашли общий язык». В весьма извращённом понимании этого выражения. Мы были друг для друга козлами отпущения.
Я смотрел на неё свысока, думая: «Она находится примерно в таком же положении, но, поскольку она девушка, ей наверняка ещё хуже»; она смотрела на меня свысока, думая: «Он находится примерно в таком же положении, но в учёбе я всё равно лучше»… Вот как всё и обстояло.
Возможно, это говорит мой комплекс преследования, но всё было понятно с одного взгляда на эти глаза. Это были глаза человека, который тебя оценивает. Я-то знаю, потому что мои глаза такие же.
В первый год, пока я ещё не привык быть один, я во время обеда убегал в библиотеку и тратил время на учёбу.
И, вообще-то, Хиираги тоже часто туда приходила. Мы довольно часто встречались там. Не то чтобы мы разговаривали или даже приветствовали друг друга, но мы признавали существование друг друга.
Раз в несколько месяцев на меня накатывала ужасная депрессия, после чего я шёл в школьный медпункт (хотя физически не был болен) и пропускал занятия во второй половине дня.
И примерно в трети случаев, когда я так делал, Хиираги в то же время оказывалась там. Было неловко — словно мы заранее договорились вместе прогулять уроки.
Но было немало совпадений в том, какие занятия каждый из нас хотел пропустить, так что ничего удивительного в этом не было.
Более того, на втором году обучения мои отношения с Хиираги стали ближе.
Наш классный руководитель решил поменять рассадку; ученикам разрешили либо тянуть жребий, либо самостоятельно выбирать места.
Однако тем, кто выбирал место самостоятельно, запрещалось садиться в самом последнем ряду.
Поэтому в последний ряд в итоге попадали люди, которым было совершенно всё равно, где сидеть. А для людей без друзей любое место в углу вполне подходило.
Поэтому мы с Хиираги постоянно оказывались рядом. Если сложить второй и третий годы обучения, такое случилось, наверное, почти десять раз.
Люди начали воспринимать нас как пару, а я бессердечно думал: «Вот ещё, только не сажайте меня с ней».
Хотя на самом деле я говорил бы другое: сидя рядом с ней, я чувствовал себя спокойно.
Например, на уроках классической литературы или английского часто приходится читать вместе с напарником, верно?
Обычно для меня это было мучением, но когда моим напарником была Хиираги, я не так сильно нервничал.
Когда меня объединяли с кем-то другим, я начинал переживать, что у меня сорвётся голос, что моё поведение покажется слишком грубым, что тот человек расстроился из-за того, что его поставили в пару со мной, и всё в таком духе.
Но с Хиираги я мог просто думать: «Боже, ну и необщительная же она», — вот уж действительно, вижу соринку в чужом глазу.
В основе всего, что приносит нам спокойствие, лежит чувство защищённости — ощущение, что «мне это не причинит боли».
И в этом смысле Хиираги была для меня самым успокаивающим человеком из всех.
Когда дело касается подобных вещей, ты, наверное, можешь подумать, что я какой-то придурок, который слишком уж много значения придаёт собственным предположениям.
И я прекрасно это понимаю, но всё же считаю, что мы с Хиираги жили, опираясь друг на друга.
К третьему году обучения мы, особо этого не афишируя, начали выбирать одни и те же комитеты и обязанности.
Даже когда нашу рассадку меняли, мы старались садиться как можно ближе друг к другу. Между нами существовала негласная договорённость: когда становилось тяжело, мы могли «использовать» друг друга.
«Тебе вовсе не обязательно быть моим другом, но, пожалуйста, будь рядом, когда мне понадобится кто-нибудь», — примерно так.
Ах, но я слишком уж романтизирую всё это…
Наверное, ближе к правде было бы сказать: «Эй, ты ведь тоже одиночка, да? Раз уж мы оба такие несчастные, думаю, нам стоит составить друг другу компанию».
«Ну, по крайней мере, этот человек не бросит меня и не убежит» — в наших отношениях существовало именно такое извращённое подобие доверия.
Со временем между нами возникло — конечно, не привязанность, — но, думаю, глубокое сочувствие друг к другу.
Если бы его не было, мы наверняка не продолжали бы держаться вместе лишь для того, чтобы не оставаться совершенно одни.
И одиночество было не единственным, что нас объединяло. Даже характер нашей изоляции был похож.
…Мне кажется, причина, по которой мы никак не могли привыкнуть к классу, заключалась в том, что у обоих в голове постоянно существовало представление о «месте, которого здесь нет».
Нам приходила в голову мысль, что где-то существует «место гораздо лучше этого», и это становилось огромной помехой, поскольку мы были заперты «здесь».
Я постоянно думал о счастливых днях своей первой жизни. Поэтому мой взгляд на мир был ещё более тусклым, чем обычно, а к «здесь и сейчас» я почти ничего не чувствовал.
И я задумался, не думала ли Хиираги о чём-нибудь подобном — иначе почему ещё она была настолько изолирована?
Уверен, людей, которым доводилось видеть её улыбку, было совсем немного, но я был одним из них.
Спустя три с половиной года мы смогли позволить себе быть друг с другом хотя бы немного откровеннее.
И вот однажды, совершенно случайно, мне довелось увидеть её улыбку.
«Какая жалость», — подумал я. Если бы она всё время так улыбалась, думаю, ей было бы совсем не трудно стать центром внимания в классе.
Настолько очаровательной была её улыбка.
Когда я впервые её увидел, я, без шуток, был потрясён.
Что-то вроде: «Погоди, ты что, НАСТОЛЬКО милая?!» — ну, примерно так.
День, когда мне довелось увидеть улыбку Хиираги, пришёлся на зиму третьего года моей учёбы в старшей школе — в тот день, когда у нас проходила репетиция выпускной церемонии.
То есть да, за все три года до этого я ни разу не видел, чтобы она улыбалась.
Выпускной… Ну, я бы не сказал, что для меня это было какое-то эмоциональное событие.
Не было ничего печального в том, чтобы оставить эту школу позади, но и безумной радости я тоже не испытывал. Я просто подумал: «Чёрт, что за ужасные три года».
Я настолько мало был привязан к школе, в которой учился, что почти начинал задаваться вопросом, действительно ли вообще был там учеником.
Я всё об этом думал и в конце концов даже не захотел идти на репетицию.
Пока все направлялись в спортзал, я незаметно вышел из строя и отправился в комнату подготовки музыкального оборудования.
Её дверь всегда была широко распахнута. В третьем классе я часто проводил там обеденные перемены.
Я решил переждать там до конца репетиции. Если на неё не придёт человек, который и так едва ли существовал в глазах окружающих, наверняка вообще никто этого не заметит.
Разумеется, к тому времени мне уже было всё равно, что обо мне думают. До выпуска оставалось совсем немного.
Даже днём в комнате подготовки музыкального оборудования было темно. Если закрыть дверь, глазам требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте.
Отчасти именно поэтому мне нравилось это место. Мне также нравилось, что инструменты, когда-то занимавшие центральное место, теперь здесь постепенно приходили в упадок.
Целая куча «инструментов, которыми мы больше не будем пользоваться, но выбросить их было бы жалко».
Сидя на стуле с прямой спинкой и опираясь локтями на крышку клавишного инструмента, я смотрел в пустоту.
Почти пять минут прошло, прежде чем я заметил Хиираги краем глаза.
Когда мы с Хиираги встретились взглядами, я уже не помню, кто из нас первым улыбнулся. Обычно наши лица выражали лишь кислое недовольство, но почему-то именно там мы не могли перестать улыбаться.
Наверное, мы оба почувствовали облегчение, узнав, что есть ещё кто-то, кому совершенно ничего не было до этого дела с приближением выпуска, и нас позабавило, что мы оба пытались от него сбежать.
Руины чего-то утраченного — именно такой образ породила в моей голове улыбка Хиираги.
Словно когда-то существовало нечто безумно прекрасное, а теперь оно было полностью разрушено, но она всё ещё бережно хранила какую-то часть его руин — примерно так.
Конечно, после того как мы обменялись улыбками, мы тут же отвели взгляды и занялись каждый своим делом.
Я мучительно пытался играть на покрытой пылью классической гитаре без первой струны, а она играла на выгоревшем от солнца электронном органе, поставив громкость на минимум.
Я не удивился, увидев, что Хиираги играет совершенно естественно.
Неподалёку находился магазин подержанных компакт-дисков, который я часто посещал после школы, поскольку ни в каких кружках не состоял. И бывало, что я стоял там с диском в руках и разглядывал обложку, а позади меня Хиираги делала то же самое — глупо, но такое постоянно происходило.
Поскольку между полками в том месте было очень мало пространства, было вполне естественно, что наши пути пересекались. Но мы никогда не говорили друг другу об этом ни слова.
Я наблюдал за тем, как Хиираги играет на органе. Я не мог видеть её лица, но даже по одной её спине мог сказать, что здесь она чувствовала себя немного спокойнее, чем в классе.
Приходилось признать, между нами становилось как-то теплее.
Наверное, ты бы счёл вполне естественным, что после всего этого мы в конце концов стали друзьями.
Но, как я уже говорил, до самого конца мы с Хиираги так ни разу и не поговорили друг с другом ни о чём личном.
Почему мы всегда держались на таком расстоянии друг от друга? — думал я.
По крайней мере, с моей стороны это, наверное, можно было просто объяснить отсутствием доверия.
Однако Хиираги я не не доверял.
Я не мог доверять, как и всегда, человеческой привязанности.
Ведь в своей первой жизни я был разлучён с Цугуми, которую любил и которая любила меня настолько сильно.
Это разрушило во мне всё.
Как бы хорошо мы ни ладили, однажды этот человек мог меня оставить. Поэтому я боялся даже пытаться сблизиться с кем-либо по-настоящему.
Чем дружелюбнее был человек, тем сильнее я боялся его предательства.
Поэтому с Хиираги я оставался на достаточном расстоянии.
Это настолько глупо, словно сказать, что ты никогда не женишься, потому что не хочешь разводиться.
Но я не собирался менять своё мнение.
Для меня, казалось, лучше всего подходили отношения, в которых мы не слишком привязывались друг к другу, а просто издали взаимно смотрели друг на друга свысока.
Помню, после этого нас обоих отругал учитель за то, что мы прогуляли репетицию.
— Думаете, раз выпуск уже близко, можете делать всё, что захотите? — и всё в таком духе. — И как вы собираетесь справляться с учёбой в колледже? — и тому подобное.
Я молча слушал, опустив голову, и мне было неловко от одной мысли, что учитель мог по ошибке решить, будто между нами с Хиираги что-то романтическое.
Хиираги выглядела точно так же.
Глупое, глупое было время — старшая школа.
На следующий день, во время выпускной церемонии, мы с Хиираги вышли из класса сразу после приветствий.
Мы были единственными, кто ушёл так рано, и, оказавшись вдвоём в коридоре, естественно, встретились взглядами.
Мне показалось, что я увидел, как она беззвучно произнесла:
«Увидимся».
Вот, пожалуй, и всё, что я помню о Хиираги.
И о том, что вовсе не обязательно было так, будто мне никогда не попадалась ни одна девушка, которая была бы мне «по душе».
— Тогда… не знаю, хотя бы девушка, которая тебе нравится?
В итоге на вопрос сестры я не ответил.
Возможно, этого объяснения будет недостаточно, но… когда дело касается некоторых субъективных мыслей, стоит рассказать о них кому-то другому — и они теряют ту магию, которая прежде в них ощущалась. А я этого не хотел.
Если я хотел сохранить эту магию, мне пришлось бы очень тщательно подбирать слова, предельно осторожно рассказывать обо всём, чтобы не исказить ни одной детали.
Но в тот момент у меня не было ни желания, ни сил на это, поэтому я просто промолчал.
К тому же разговор о Хиираги означал бы возвращение к моим ужасным дням в старшей школе, так что особого энтузиазма эта тема у меня всё равно не вызывала.
Мы с сестрой закончили ужин и вместе сели на кровать, читая книги, взятые в библиотеке.
Было неловко находиться так близко друг к другу, но, если честно, это было лучшее место для чтения во всей квартире.
Она выключила телевизор, поэтому единственными звуками, которые я слышал, были время от времени шелест переворачиваемых страниц да работающий обогреватель.
К счастью, остальные жильцы здесь тоже шумели не больше меня. Для такого человека, как я, слишком чувствительного ко всяким звукам, это было настоящим благословением.
Я читал книгу о двойниках.
В ней говорилось, что им присущи следующие особенности.
«Они ни с кем из окружающих не разговаривают.»
«Они появляются в тех же местах, что и оригинал.»
«Если оригинал встретит своего двойника, оригинал умрёт, а двойник станет оригиналом.»
Если немного подумать, становится понятно, что всё это относилось не к Токиве, а ко мне.
У меня не было друзей, и я редко с кем-либо разговаривал.
Мы учились в одном университете, поэтому появлялись примерно в одних и тех же местах.
Если кому-то из нас и пришлось бы умереть, то им стал бы он (потому что я бы его убил).
И во всём он был похож на меня из моей первой жизни.
Учитывая всё это, не он ли был оригиналом, а я — двойником?
Я оторвался от книги и заметил, что сестра украдкой поглядывает на меня.
Ей было интересно, что я читаю. В конце концов, чтение было совсем не в моём характере.
Я спросил её:
— А ты что читаешь?
— …Если я тебе скажу, ты всё равно не поймёшь, — ответила она.
В её голосе прозвучала горечь, но это была правда. Я взглянул на обложку и увидел имя какого-то автора, которого никогда прежде не слышал.
И всё же мне было интересно: что это вообще были за вопросы раньше? О девушках и о том, кто мне нравится…
Если задуматься, было почти чудом, что она вообще задала подобные вопросы именно мне.
Сестра во второй жизни совершенно не была девушкой, которой было интересно знать о любовной жизни своего брата. Более того, она намеренно избегала подобных тем.
— А что это вообще были за вопросы? — спросил я, всё ещё глядя в свою книгу.
Вместо ответа она спросила:
— Старший брат, у тебя есть друзья? — повернувшись ко мне и опустив ноги с кровати.
— Не считая того «друга, которого ты завёл в прошлом месяце в день фестиваля» или что там ещё. Есть другие друзья? Ну, такие, которых ты мог бы пригласить к себе?
Это был болезненный вопрос.
«Пожалуйста, только не заходи так далеко», — подумал я.
И по тому, как она сформулировала вопрос, казалось, она знала, что история о моём «близком друге», которую я ей рассказывал, была насквозь пронизана ложью.
Чёрт, я чувствовал себя совершенно разбитым.
— Друзей, которых я мог бы пригласить к себе, нет, — ответил я, но намеренно сформулировал это так, чтобы создать впечатление, будто какие-то другие друзья у меня всё-таки есть.
И, конечно же, сестра продолжила давить именно на то, о чём мне меньше всего хотелось, чтобы меня спросили.
— Тогда есть друзья, которых ты просто не можешь пригласить к себе?
Теперь мне пришлось ответить честно.
— Нет. Друзей нет. Стыдно признаться, но ни одного. …И тот парень, с которым я якобы познакомился на фестивале, тоже был ложью. Господи, надо было сразу так и сказать.
Я ожидал, что сестра начнёт надо мной издеваться.
Что осыплет меня язвительными замечаниями вроде: «И ты думаешь, что сможешь нормально жить в обществе?» и «А знаешь, почему у тебя нет друзей?»
Но в её словах не было ни презрения, ни насмешки.
— Хм. Значит, у нас с тобой всё одинаково.
С этими словами она снова вернулась к своей книге.
В какой-то степени я мог предположить, что у моей сестры нет друзей, но меня очень удивило, что она настолько открыто призналась мне в этом.
Я был озадачен.
Я пытался придумать какой-нибудь ответ.
Ведь было определённо странно, что моя сестра во второй жизни сказала мне такое.
В этом должен был быть какой-то важный смысл.
Она произнесла это так буднично, но я уверен, что ей потребовалась немалая смелость.
В конце концов, обычно она так неохотно показывала свои слабости.
Если бы я просто ни с того ни с сего спросил её: «Хонока, у тебя есть друзья?», она бы обычно ответила что-нибудь вроде:
«И что ты собираешься делать с этой информацией?»
Но прежде чем я успел придумать хоть сколько-нибудь тактичный ответ, она заложила в книгу закладку и забралась под одеяло.
Она согнала меня с кровати:
— Я спать.
После чего натянула одеяло на голову.
Выглядела она сердитой, но одновременно с этим казалось, что ей было грустно.
Примерно через тридцать минут, когда я убедился, что она уснула, я вышел на улицу и закурил, дрожа под светом уличного фонаря.
Я уже не мог отличить свой обычный холодный выдох от сигаретного дыма.
Я обдумывал слова сестры.
«Может, она приходит в мою квартиру из-за одиночества», — подумал я.
Конечно, я не считал её настолько «милой», чтобы дело действительно было в этом.
Но для моей сестры из первой жизни это был бы вполне разумный мотив.
А ведь по сути они были одним и тем же человеком.
Друзья, значит…
Я сделал последнюю затяжку и затушил сигарету.
Дым неопределённо завис в воздухе примерно в двух метрах над землёй.
Память у меня не совсем ясная на этот счёт, но в своей первой жизни я был настолько общительным и имел столько друзей, что теперь мне самому казалось это невероятным.
По крайней мере, насколько я помню, я был в хороших отношениях почти со всеми на своём факультете и во всех кружках, в которых состоял. И тогда я видел в каждом из них те или иные хорошие качества.
Но теперь, когда я смотрел на них со стороны, пусть и немного отдалившись, все они казались мне никчёмными людьми. Большинство из них и вовсе выглядели совершенно неприятными.
Конечно, тех, с кем у тебя есть какие-то отношения, ты склонен считать хорошими людьми, а тех, с кем отношений нет, — плохими.
Как ни странно, эта мысль меня утешала.
«Ха. Выходит, первое "я" всё-таки не было во всём таким уж счастливчиком», — подумал я.
Как ни жалко это было, я находил в этом какую-то радость.
Я в своей первой жизни был убеждён, что все мои друзья в колледже — отличные ребята. Я искренне думал: «Мне так повезло, что в колледже меня окружают все эти хорошие люди».
Но с моей нынешней точки зрения каждый из них был в той или иной степени подонком.
Люди, которых я раньше считал добрыми, на поверку оказывались сплошным комком эгоизма. Те, кого я считал скромными, оказывались любителями привлечь к себе внимание.
Однако, возможно, я лишь строю догадки, но не думаю, что в своей первой жизни я обязательно ошибался, считая их хорошими людьми.
Когда твоя жизнь идёт наперекосяк, ты начинаешь смотреть на всё негативно, поэтому плохие стороны особенно бросаются в глаза — конечно, они всё равно там были. Но дело было не только в этом.
Интересно, если поставить человека перед действительно превосходной личностью, может ли он под её неосознанным влиянием на какое-то время стать лучше?
Возможно, когда в своей первой жизни они находились рядом со мной, они действительно были хорошими людьми.
Но перед такими людьми, как нынешний я, они чувствовали себя менее скованно и снова превращались в отбросов.
Не совсем уверен, к чему я вообще веду, но вот как-то так.
Возможно, к тому, что если ты считаешь кого-то плохим человеком, то в какой-то степени несёшь за это ответственность и сам.
И всё же есть люди, которые, кажется, становятся всё более и более привлекательными независимо от того, с кем они находятся рядом…
Разумеется, я думаю о Цугуми.
Чем недостижимее становится что-либо, тем сильнее этого хочется. Думаю, во второй жизни я полюбил её даже сильнее, чем в первой.
Да, было бы не большим преувеличением сказать, что я буквально боготворил её.
Я не уверен, что смог бы сказать, что именно в ней было самым привлекательным.
Я считал очаровательной каждую мелочь, из которой она состояла, но при этом смотрел на неё сквозь розовые очки.
Я мог бы сказать, что у неё была «улыбка, словно распускающиеся цветы», но на самом деле, когда я её видел, цветы распускались у меня в голове.
Поскольку перед ней мой разум всегда превращался в цветочное поле, я просто не мог сравнивать и говорить, какая именно её черта выделялась сильнее остальных.
Даже если смотреть объективно, Цугуми была красивой.
Но если попросить меня объяснить, почему мне «никто другой не нужен», хотя существует множество таких же девушек, я бы растерялся.
Если честно, трудно говорить о том, что именно привлекает тебя в человеке. Гораздо проще говорить о ком-то, кто тебе не нравится.
Это отвратительно, но я не стану лгать: из своего школьного альбома за годы средней школы я вырезал только фотографии Цугуми и постоянно носил их с собой.
И смотрел на них, представляя, каково было бы, если бы она сейчас была рядом со мной.
Можно подумать, что это сделало бы моё одиночество ещё более глубоким, но для меня девушка на фотографиях была уже не той, что существовала в реальности.
Скорее, она была чем-то вроде символа счастья из моей первой жизни.
На этот раз — НА ЭТОТ РАЗ — я хотел получить шанс начать свою жизнь заново.
Именно так я думал.
На этот раз я всё сделаю правильно.
Я вернулся в квартиру, рухнул на кровать, закрыл глаза и снова помолился этой ночью.
Помолился о том, чтобы, проснувшись, получить свой третий шанс.
Конечно, никакого третьего шанса не будет. Это было чудо, которое случается лишь раз в жизни… э-э, то есть чудо, которое происходит только один раз.
Так что на следующий день, а затем и ещё через день я просыпался, снова и снова испытывая разочарование.
Прошло уже пять дней с тех пор, как сестра сбежала из дома. К тому моменту она начала становиться обузой.
Пока она была здесь, мне почти каждый день приходилось курсировать между библиотекой и квартирой, а ещё готовить еду на двоих.
Не говоря уже о том, что потребность в одиночестве у меня возникала примерно в десять раз чаще, чем у обычного человека.
Ничего личного, но мне уже хотелось побыть одному.
В тот вечер я набрался смелости спросить:
— Когда ты уже отсюда уйдёшь?
В ответ получил пинок и:
— Сам уходи, старший брат.
Вот же… Ладно, виноват.
Но вскоре после этого мне позвонили.
Это была наша мама, и, конечно же, звонила она из-за сестры.
Раздражённо она спросила:
— Хонока у тебя?
Я на секунду замешкался, но, прежде чем сестра могла услышать, ответил:
— Она здесь уже пять дней.
И тогда мама велела мне отвезти сестру домой. Она сказала, чтобы, если сестре не хватает денег на дорогу, я дал ей немного, и я согласился, после чего повесил трубку.
Когда я положил трубку, сестра отвернулась и сделала вид, будто ничего не слышала.
Но минут через двадцать она медленно поднялась.
И начала собирать вещи, с таким выражением лица, словно говорила: «Наверное, мне уже пора, да?»
Я испытал облегчение.
В этом отношении она действительно была довольно понятливой.
— Тебе хватит денег добраться до дома? — спросил я.
Она не ответила.
Наверное, злилась из-за того, что я рассказал маме, где она находится.
Хотя она явно не хотела, чтобы я был рядом, я проводил её до автобусного терминала.
Снег валил очень сильно, а дорога была плохо освещена, поэтому я переживал, что сестре придётся идти одной.
Мы шли на таком странном расстоянии друг от друга, что я бы даже не решился назвать это «идти вместе».
Как всегда, мы не сказали друг другу ни слова, пока шли по дорогам, усеянным опавшими листьями.
Сестра выглядела очень мрачной.
Ну, она ведь так долго меня ненавидела, так что ничего страшного.
К тому же, будучи человеком, который собирался убить другого человека, я не мог постоянно переживать из-за того, что обо мне думает каждый встречный.
Автобусный терминал был совершенно убогим.
Местами стены и пол почернели, лампы пожелтели, обивка сидений была разорвана, а на всех магазинах были опущены унылые ставни.
Несколько ожидавших автобуса людей сидели в полной тишине.
От всей этой мрачности казалось, будто все здесь плелись обратно домой после того, как сбежали из него.
— Грязное место, — тихо сказала сестра. — Как твоя квартира.
— Эй, зато у неё есть своя атмосфера, — вступился я за свою квартиру.
Мы с сестрой сели на диван примерно в сорока сантиметрах друг от друга и стали пить кофе из автомата, ожидая автобуса.
Ужасное было место.
Я задумался, не отправит ли поездка на здешних автобусах на несколько десятилетий назад или что-нибудь в этом духе.
В смысле, если бы они действительно это делали, я бы с радостью сел в один из них.
Любое время, только не настоящее, звучало бы прекрасно.
Когда я допил кофе, сестра протянула руку, забрала мой стакан, поставила его вместе со своим и пошла выбросить их.
Я смотрел ей вслед, пока она быстро удалялась.
Она казалась гораздо менее надёжной, чем моя сестра из первой жизни.
Будто стоило мне слегка её толкнуть — и она тут же повалилась бы.
Она вернулась и снова села рядом со мной.
На этот раз между нами было уже сантиметров двадцать.
Внезапно мне показалось, что я сделал с сестрой что-то совершенно ужасное.
А задумывался ли я вообще о том, что она шестнадцатилетняя девушка, которая сбежала из дома?
Может, мне действительно стоило соврать нашей матери?
Она ведь вообще не казалась человеком, способным сбежать из дома.
И, возможно, я делал слишком большое предположение… но ведь она пришла именно ко мне, разве нет?
Может, мне хотя бы стоило позволить ей пожить у меня, пока она сама не решит, что ей достаточно?
Я украдкой взглянул на неё, и наши глаза встретились, после чего она сердито отвернулась.
Теперь, после того как я пообещал нашей матери, мне было неловко снова вести её обратно в квартиру.
Поэтому я хотя бы хотел сказать ей что-нибудь перед тем, как она уйдёт.
Но я понятия не имел, что именно.
«Будь счастлива» — прозвучало бы смешно из моих уст.
Да я скорее умер бы, чем позволил кому-нибудь сказать такое мне.
А «Не думай слишком много» от такого дурака, как я, тоже ничего бы не значило.
Я всё это время продолжал обдумывать, что же сказать.
Время пролетело в мгновение ока, и сестра поднялась, чтобы сесть в автобус.
Я тоже встал и пошёл за ней.
Снаружи всё ещё лежали остатки снега.
В темноте меня на мгновение ослепили фары автобуса.
Когда сестра уже собиралась войти в автобус, я сказал достаточно громко, чтобы мой голос перекрыл шум двигателя:
— Эй. Если захочешь снова сбежать, можешь приходить ко мне.
Даже эти слова дались мне с большим трудом.
Во второй жизни я оставался трусом даже перед собственной семьёй.
Сестра обернулась и впервые за долгое время широко раскрыла глаза.
Она застыла и несколько секунд смотрела на меня.
— Я так и сделаю, — улыбнулась она и вошла в автобус.
Автобус уехал, а я отправился домой, снова согреваясь какао.
Я был до безумия рад уже одному тому, что увидел улыбку сестры.
Похоже, сестра действительно рассчитывала на мои слова, потому что через три дня снова пришла ко мне.
А чем она занималась у меня дома? Училась, читала и, когда ей хотелось, выдавала целый список оскорблений, заканчивая его словами:
— Ты безнадёжен, старший брат.
После этого она с удовольствием съедала мой ужин, занимала мою кровать и сладко засыпала.
На следующий день приехал наш отец и забрал сестру домой.
Я не знал, как именно он с ней обращался, но он не проявлял ни желания отругать её, ни желания быть с ней любезным — просто молча отвёз её домой.
Да, выглядело это довольно неловко.
Всё это лишь укрепило мою уверенность, что она вскоре вернётся.
Как и ожидалось, через пять дней она снова постучала в мою дверь.
Но меня это уже не особо беспокоило.
Присутствие сестры придавало моей жизни некоторую упорядоченность и, похоже, облегчало одиночество жизни в пустой квартире.
Похоже, она занималась самостоятельным обучением, так что вместо того, чтобы заставлять её ходить в старшую школу, когда ей этого не хотелось, почему бы на какое-то время не позволить ей читать то, что ей нравится?
Человеконенавистничество — не то, что легко исправить.
— Старший брат, ты ведь не ходишь в колледж, да? — спросила она однажды вечером.
И сказала это вовсе не резко и не насмешливо.
— …Ага, — ответил я.
— Понятно, — сказала она с лёгкой довольной улыбкой. — Папа тебя убьёт, если узнает.
— Скорее всего.
— Он тебя убьёт!
Я почесал голову.
Сделав глоток какао, она поставила чашку и сказала:
— Я сохраню это в секрете. Но взамен хочу, чтобы ты был со мной повежливее.
— …Благодарю тебя.
Я склонил голову.
«Убьёт тебя» было преувеличением, придуманным моей сестрой, но вот «побьёт тебя» — это уже было практически гарантировано.
Что касается того, что сестра прогуливала школу, даже мои недалёкие родители считали, что несут за это ответственность сами, поэтому особо ничего по этому поводу не говорили.
Но то, что я не ходил в колледж, приводило бы их в настоящую ярость.
У них накопилось слишком много невыплеснутого раздражения из-за того, что они не ругали сестру.
Накрывая простынёй мою сестру, которая заснула поперёк кровати с недочитанной книгой в руке, я вдруг кое о чём подумал.
Если бы меня арестовали за убийство Токивы, как бы отреагировала эта девушка?
Или, например, что, если бы я потерпел неудачу, пытаясь убить его, отказался бы от всего и покончил с собой?
Прямо сейчас у меня не было такого намерения, но я не мог перестать представлять подобные варианты развития событий.
И если смотреть объективно, если бы я покончил с собой, это могло бы выглядеть вполне убедительно.
По крайней мере, думать о смерти казалось легче, чем представлять, как мне дальше жить.
Популярность моего первого «я» — хотя, справедливости ради, это ведь тоже был я — действительно поражала.
Примерно в конце ноября я вспомнил, что была одна девушка, которая настойчиво ходила за мной по пятам, хотя речь, конечно, не шла о настоящей слежке.
Нет, даже не одна — в зависимости от времени их могло быть несколько.
Естественно, я уже не помнил, какими они были.
Но, как обычно, учитывая мою вторую жизнь, всё это казалось совершенно невероятным.
Эх, мне бы сейчас хотя бы половину такой популярности.
Почему я вспомнил об этом именно тогда?
Ну, это довольно забавная история.
Я сидел у окна на втором этаже одного из городских ресторанов быстрого питания, читал книгу и время от времени поглядывал вниз.
Не то чтобы мне особенно нравились гамбургеры в этом месте, но сидеть именно на этом месте у окна уже вошло у меня в привычку.
Потому что девять выходных из десяти я видел, как Токива проходил мимо днём.
Так что это было отличное место, чтобы следить за тем, когда он появится.
Я сделал глоток горячего кофе и стал разглядывать людей внизу.
Была суббота, и мимо проходило тревожно много парочек.
Почти никто из тех, кто шёл один, не выглядел человеком, который просто оказался посреди рабочего дня по делам.
Может, всё дело было в приближении Рождества, а может, так было всегда.
Теперь во всех магазинах то и дело звучали рождественские песни.
В тот момент как раз играла «Santa Claus Is Coming To Town».
В это время года было одинаково куда ни пойдёшь.
Можно было даже сказать, что всё это выглядело угрожающе.
Рождество постепенно захватывало город: деревья вдоль улиц украшали огнями.
Честно говоря, это делало меня несчастным.
Казалось, будто всё происходящее было провокацией, направленной прямо на меня — одинокого и совершенно лишённого праздничного настроения.
Конечно, на самом деле это было не так.
Оно всего лишь невинно делало счастливых людей ещё счастливее.
Но представим, что есть человек, потерявший мать, и каждый раз, когда он включает телевизор, выходит на улицу или вообще что-нибудь делает, ему говорят: «Скоро День матери!»
Понимаете, это ведь будет причинять ему боль.
Я не говорю, что из-за этого нужно пойти и отменить День матери.
Просто говорю: эй, такие люди существуют.
Книгу, которую я читал, я взял в библиотеке по совету сестры.
Наверное, видя, с каким удовольствием сестра читала, я и сам заинтересовался.
А поскольку свободного времени у меня было предостаточно, я спросил:
— Есть какие-нибудь рекомендации?
Забавно, но хотя в старшей школе я постоянно ходил в библиотеку, тогда книги меня почти не интересовали.
А у человека, который любит читать, каким бы он ни был, на такой вопрос всегда найдётся серьёзный ответ.
Возможно, потому, что таким образом он может продемонстрировать другим свой читательский опыт.
Сестра порекомендовала мне несколько книг, предварив их словами: «Для начинающих».
И одной из них — ну, наверное, вы уже догадались — был «Над пропастью во ржи».
Я с трудом продирался через стиль японского перевода, а поскольку читал, периодически поглядывая по сторонам, страницы продвигались медленнее, чем мне хотелось.
К слову, я совершенно не умею запоминать иностранные имена.
Хотя, если подумать, «Холден Колфилд» ещё ничего.
Но когда дело доходит до «Авдотьи Романовны Раскольниковой», у меня уже начинает идти пена изо рта.
Когда я дошёл примерно до тридцатой страницы, то посмотрел наружу и увидел знакомое лицо.
Я выпрямился и прищурился, пытаясь рассмотреть получше.
Но нет, это был не тот мужчина, которого я искал.
Да и вообще не мужчина.
Сначала я подумал, что ошибся, потому что она вела себя странно, покрасила волосы в каштановый цвет и была одета совсем не так, как я привык её видеть.
Если бы не мои натренированные глаза, я бы её не заметил.
Действительно, благодаря слежке мои глаза и уши стали чрезвычайно чуткими.
Хотя никаких реальных причин преследовать её у меня не было, я убрал поднос и поспешно вышел из ресторана.
Я оказался снаружи как раз в тот момент, когда Хиираги свернула за угол.
Упустил её буквально на волосок.
Я пошёл следом за Хиираги точно так же, как обычно следовал за Токивой.
Не то чтобы я собирался с ней разговаривать. А что бы я ей сказал?
«Привет. Ну что, видишь, мы оба всё ещё одиноки. Как тебе живётся с этим?»
Я хотел узнать совсем другое: как она, такая же одинокая, как и я, проводит свои дни.
Мне казалось, что в этом каким-то образом может скрываться подсказка о том, как улучшить собственную жизнь.
Мне хотелось узнать, как такие одиночки, как мы, проводят холодную зиму.
Полагаю, после того как слежка за Токивой превратилась в мою ежедневную рутину, я больше не испытывал никаких моральных препятствий перед тем, чтобы следить за людьми.
Для меня уже казалось совершенно нормальным увидеть знакомую девушку и спокойно решить, что я буду незаметно идти за ней.
Мой образ мыслей был точь-в-точь как у преступника.
Чёрт, от одной этой мысли меня пробирает дрожь, и дело вовсе не в холоде.
Кстати, мне стоит кое-что рассказать, о чём я раньше умолчал.
Помните, я рассказывал о Хиираги?
Так вот, ради интриги или чего-то в этом роде я создавал впечатление, будто после того случая мы с Хиираги больше никогда не встречались.
Но на самом деле мы учились в одном университете.
И, возможно, именно потому, что мы оба это знали, в тот последний день старшей школы мы и не заговорили друг с другом.
Если бы это действительно была последняя наша встреча, думаю, мне хотя бы захотелось бы пожать ей руку.
Как и следовало ожидать, в колледже одиночество Хиираги тоже стало ещё сильнее.
Да, это была Хиираги.
Меня даже успокаивает то, что люди, оказывается, не меняются.
Хотя уж мне ли об этом говорить.
Даже на её факультете было очень мало людей, которые сразу понимали, о ком идёт речь, когда слышали имя «Хиираги».
Настолько она была незапоминающейся.
Обычно одинокие люди выделяются в плохом смысле.
Но Хиираги была настоящим мастером незаметно сливаться с окружающими: от выбора момента, когда войти в аудиторию, до того, где сесть, и до того, как незаметно затеряться среди остальных во время групповых занятий.
Я пытался делать то же самое, но прекрасно понимал, насколько лучше неё владею этими приёмами.
Я не знал подробностей, но, похоже, Хиираги жила где-то недалеко от моей квартиры.
Пару раз я видел, как она ходила за покупками, когда я отправлялся в местный круглосуточный магазин за пивом.
Более того, похоже, она тоже покупала пиво.
Хотя она меня узнавала, подойти и заговорить со мной не пыталась.
Но и не игнорировала меня — лишь бросала взгляд, словно говоря: «О, ты тоже».
Возможно, я сам неосознанно бросал Хиираги точно такие же взгляды.
Эти оценивающие, но исполненные сочувствия взгляды.
В старшей школе мне казалось, что такие мрачные люди, как я, по судьбе обречены на пиво, но теперь я не думаю, что всё было именно так.
Скорее, такие люди, как мы, просто больше других склонны предаваться алкоголю.
Когда тебе хочется многое забыть и приходится пережить множество однообразных дней, алкоголь становится неплохим спутником.
Солнце уже почти село, поэтому следить за Хиираги стало проще. Обычно из-за меньшего количества людей это было бы сложнее, но народу в городе всё ещё было ровно столько, сколько нужно, — идеальный день для слежки.
Хиираги быстро двигалась по погрузившемуся в сумерки городу. Ходила она быстро.
Моя теория такова: люди, привыкшие быть одни, разучиваются ходить вместе с кем-то. Они постоянно недовольны тем, где находятся, хотят оказаться где угодно, только не здесь, и поэтому ходят очень быстро.
И верно также обратное: счастливые люди, довольные настоящим моментом и тем, где находятся, ходят медленно.
Токива и Цугуми ходили о-о-очень медленно.
Они двигались настолько мучительно медленно, то слегка толкая друг друга, то прижимаясь друг к другу, то глядя друг на друга, что следить за ними было сущим мучением.
Им и так было настолько хорошо вместе, что спешить им было некуда.
То, с какой скоростью человек идёт, когда ему никуда особенно не нужно торопиться, — отличный показатель его счастья.
Я серьёзно.
Вот обо всём этом я и думал, следуя за Хиираги.
Помимо того, что она быстро ходила, у неё было ужасное чувство направления.
Она шла прямо вперёд, а потом вдруг сворачивала в переулок, а через десять секунд выходила обратно, словно ничего и не произошло.
Она останавливалась, внезапно переходила дорогу, а потом снова возвращалась на ту сторону, с которой пришла.
Что она вообще пыталась сделать?
Я знал, что она плохо ориентируется, но никогда ещё не видел, чтобы всё было настолько плохо.
Может, она была пьяна?
Может, сошла с ума?
Но настоящая причина на самом деле была совершенно очевидна.
Если проследить за направлением взгляда Хиираги, становилось понятно, за кем именно она идёт.
Правда, мне потребовалось около тридцати минут, чтобы это понять.
Признаю, я идиот.
Хиираги остановилась и спряталась в тени ближайшего столба.
Через некоторое время она робко выглянула из-за него, а затем снова быстро пошла вперёд.
К этому моменту даже я смог всё понять.
Она за кем-то следила.
Я посмотрел туда, куда смотрела Хиираги.
Всего в нескольких метрах впереди я заметил его — буквально на несколько секунд.
Да, вы наверняка уже догадались.
Хиираги следила за Токивой.
«Я знал, что мы с Хиираги похожи, но не обязательно же настолько», — подумал я.
Из этого можно было сделать немало выводов.
Как я уже говорил, в тот день Хиираги вела себя совсем не так, как обычно.
Я всё время думал об этом, пока следовал за ней.
На ней было джинсовое пальто, короткая юбка и какая-то странная шляпа — ничего из этого ей совершенно не шло.
Совсем.
Но всё встало на свои места, когда я понял, что она надела это именно для того, чтобы её нельзя было узнать.
И действительно, наряд прекрасно справлялся со своей задачей, заставляя подумать, что это вовсе не Хиираги.
Я провёл с ней все годы старшей школы, поэтому смог её узнать.
Но Токива, сомневаюсь, смог бы сразу понять, кто перед ним.
Я даже не спрашивал себя, зачем она следила за Токивой.
Разве ответ не был очевиден?
Хиираги была сталкером Токивы.
В отличие от меня, она была настоящей преследовательницей — следила за ним потому, что была в него влюблена.
Забавно как-то рассуждать о том, что делает человека «настоящим» сталкером, да?..
Сам того не планируя, я умудрялся вести двойную слежку.
Я продолжал наблюдать ещё минут десять или двадцать, чтобы окончательно убедиться, что Хиираги действительно следит за Токивой, а затем прекратил.
Я отправился на парковку расположенного неподалёку торгового центра, сел на скамейку и закурил.
Как только я перестал идти, меня вдруг пробрал холод, а рука, которой я держал сигарету, задрожала.
Свободную руку я засунул в карман куртки и терпел холод.
У людей, направлявшихся к своим машинам, на лицах была такая безудержная радость, что я чувствовал себя здесь совершенно неуместным.
Каждый раз, когда открывались автоматические двери, изнутри доносилась «Sleigh Ride».
Словно по ту сторону этих дверей находился край чистого счастья.
Мысль о том, что Хиираги — которую я считал своей единственной союзницей — была одержима Токивой — моим, как я полагал, величайшим врагом — повергла меня в уныние.
Ведь это означало, что и Цугуми, по которой я так тосковал, и моя союзница Хиираги — обе любили Токиву.
Да, в конце концов даже такая девушка, как Хиираги — хотя, пожалуй, слово «даже» здесь вполне уместно, — с лицом, словно навсегда застывшим в выражении «я просто ненавижу человечество в целом», была по уши влюблена в такого эффектного молодого человека, как Токива.
И всё потому, что он проявил к ней немного доброты.
Готов поспорить на деньги.
Потому что во второй жизни я сам был склонен к чему-то подобному.
Когда у тебя настолько сильный комплекс неполноценности, а человек, превосходящий тебя, проявляет к тебе доброту, ты думаешь: «О, каким же замечательным человеком он, должно быть, является, раз способен быть добрым к такому ничтожеству, как я!»
Это чистое чувство, наивное чувство.
Хотя мотивы у нас были противоположными, сам факт того, что мы с Хиираги следили за одним и тем же человеком, с определённой точки зрения был довольно интересным.
Целью Хиираги был Токива, моей целью — Цугуми.
А Токива любил Цугуми, и Цугуми любила Токиву.
«Если бы каждый мог просто довольствоваться тем, что ему по силам, мир был бы таким спокойным местом», — подумал я.
Если бы я не запал на недостижимую Цугуми, а Хиираги не пыталась добиться Токивы, когда между ними лежала целая пропасть, мы могли бы решить всё это с куда меньшими страданиями.
«Если я убью Токиву, Хиираги будет грустно», — подумал я.
Но я предположил, что вскоре после этого она может, к моему удивлению, даже обрадоваться его смерти.
Учитывая то, какой была Хиираги, такой вариант казался вполне вероятным.
Как бы там ни было, Токива до самого конца принадлежал Цугуми.
Так что если Хиираги не могла получить его, она предпочла бы, чтобы его не получил никто — я подумал, что для Хиираги было бы вполне естественно испытывать такую извращённую привязанность.
Я понял, что забыл книгу, и вернулся в ресторан.
К счастью, красная [примечание переводчика: синяя] книга всё ещё лежала там, где я её оставил.
Я положил её в сумку и снова вышел.
Я встретился взглядом с одним мужчиной.
Сначала я отвёл глаза.
В его лице было что-то такое, что притянуло мой взгляд, но кто бы это ни был, я точно знал, что сейчас мне совершенно не хотелось ни с кем разговаривать.
Но что-то меня остановило.
Я снова посмотрел на него.
Когда наши взгляды встретились ещё раз, мой мозг наконец подсказал мне, кто это.
В отличие от меня, он назвал меня по имени с улыбкой.
С ностальгией, словно был рад нашей встрече.
— Эй, эй! Сколько же времени прошло! Как ты поживал? — поприветствовал он меня, усаживаясь на сиденье напротив.
Я не знал, как ответить.
У меня не было актёрских способностей, чтобы изобразить ответную улыбку, но и смелости просто взять и проигнорировать его тоже не было.
Я остановился, изобразил какую-то неопределённую усмешку и неловко сел напротив него.
Казалось, я даже не умел нормально сидеть на стуле.
Я не мог понять, почему он разговаривал со мной с такой непринуждённостью.
В конце концов, у нас с этим человеком — его звали Усумидзу — отношения были далеко не дружескими.
— Сколько лет прошло? После средней школы мы ведь не виделись… года четыре, наверное?
Думаю, стоит просто сказать как есть.
В третьем классе средней школы Усумидзу издевался надо мной.
И это было именно то, что без труда можно было назвать травлей, — даже близко не та тонкая грань, за которой всё ещё можно было бы принять происходящее за поддразнивание.
Я совершенно не хотел вспоминать ничего из того времени, когда надо мной издевались.
И уверен, вам тоже не захочется слушать весь этот мрак, поэтому в подробности я вдаваться не буду.
Суть в том, что Усумидзу издевался надо мной. Этого вам достаточно.
Я с трудом старался не позволять себе вспоминать те времена.
Но подобные воспоминания — словно язва во рту.
К ней больно прикасаться, ты знаешь, что от этого она будет заживать дольше, но всё равно не можешь удержаться от того, чтобы потрогать её.
Как бы сильно я ни старался забыть, мне постоянно снились сны об этом.
Но, как ни странно, мне не снилось, что надо мной издеваются.
Мне снилось, что я мирюсь с тем, кто издевался надо мной.
Мне снилось, что мы вместе оглядываемся на всё произошедшее и смеёмся.
Ну, очевидно же, что это было порождением моих скрытых желаний.
Если бы это было возможно, я не хотел ни с кем враждовать.
Нет, я хотел ладить даже с теми, кто издевался надо мной.
Но если смотреть на это с такой стороны, мне становилось грустно, поэтому внешне я просто презирал его.
Легче терпеть ненависть человека, которого ненавидишь сам, чем ненависть того, кто тебе нравится.
Поэтому теперь, когда спустя столько лет Усумидзу сидел передо мной и так дружелюбно со мной разговаривал, я чувствовал скорее беспокойство.
На самом деле мне самому хотелось поступить так же.
Сказать: «Эй, давно не виделись. У меня всё хорошо, а ты как?»
Это тоже было одним из моих желаний.
Но с другой стороны, мне казалось, что так я проявлю неуважение к тому себе, которого травили все эти годы назад.
Разве правильно вот так легко прощать человека?
— Чем ты сейчас занимаешься? Студент?
Я назвал университет, в котором учился, и он воскликнул:
— Ого, чёрт! Да ты умный!
Похоже, он совершенно искренне верил в то, что говорил.
«Что-то тут не так», — подумал я.
Судя по его поведению, я задумался, не забыл ли он напрочь о том, как издевался надо мной в средней школе.
Но с травлей всегда так.
Те, кто издевается, забывают, а те, над кем издевались, помнят об этом всю жизнь.
А когда они забывают о своей травле, в некоторых случаях они даже заменяют её ложными воспоминаниями; объясняют собственную вину тем, что якобы сами были всего лишь бездействующими свидетелями чужой травли.
— А ты чем занимаешься? — спросил я его, и он тут же с энтузиазмом заговорил, словно хотел сказать: «Я так рад, что ты спросил!»
Типичные рассказы о его невероятно насыщенной студенческой жизни.
«Не надо было спрашивать», — пожалел я, кивая в такт его рассказу.
Пока я против воли слушал его историю, я постепенно начал привыкать к этому Усумидзу и наконец смог как следует рассмотреть его лицо.
Я заметил, что Усумидзу никак не мог успокоиться.
Он неосознанно постукивал ногой, его взгляд метался во все стороны, а руки он постоянно перекладывал из одного положения в другое.
Несмотря на то что он смотрел мне прямо в лицо, глаза его то и дело убегали в сторону.
Словно ему было неловко и он нервничал из-за того, что сидит передо мной.
Но в то же время было очевидно, что он безумно рад возможности снова меня увидеть.
Что бы это ни было, всё выглядело странно.
Я во второй жизни был человеком, рядом с которым расслаблялись в плохом смысле этого слова, а вовсе не человеком, с которым приятно проводить время.
Прошло около десяти минут, а я всё никак не мог понять, что именно в происходящем было не так.
И вдруг Усумидзу перестал говорить.
Это произошло настолько внезапно, что я подумал, будто он вспомнил что-то действительно важное.
— Что такое?
Пять секунд он смотрел себе на колени, а затем сказал:
— Я сдался.
— В смысле, чему? — переспросил я.
Я боялся, что чем-то его разозлил.
Он сказал:
— Забудь. Всё это была ложь.
Затем откинулся на спинку стула и вздохнул, сложив руки между ног.
— Да, всё это было ложью. Я не учусь в колледже. И не работаю тоже. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я по-настоящему с кем-то разговаривал. Я уже так давно не слышал собственного голоса. Я так нервничаю, что не могу перестать потеть.
Он говорил быстро и почти без пауз, словно пытался заполнить те предыдущие пять секунд тишины.
— Я буду честен. В последнее время я не могу выбросить смерть из головы. Причин слишком много, чтобы их перечислять. Поэтому не буду. Но как только я об этом подумал, мне сразу захотелось это сделать. Но перед смертью я хотел кое-что сделать. Поэтому я начал копить деньги. Когда накопил достаточно, ушёл из дома. С тех пор туда не возвращался. Я постоянно переезжаю с места на место. Мне это нравится. Я собираюсь продолжать, пока деньги не закончатся. А когда они закончатся… Да, наверное, какое-то время поживу как бродяга. Так что я планирую умереть, когда пройдёт достаточно времени. Просто, правда?
Всё это вылетело из него настолько быстро, что я совершенно потерялся.
Что этот парень вообще пытался внезапно мне сказать?
Если присмотреться, пальто Усумидзу выглядело довольно уныло, всё покрытое катышками. Волосы были растрёпаны, щёки впали, а глаза казались потухшими.
Теперь, когда я мог спокойно его рассмотреть, стало ясно, что до превращения в бродягу ему оставался всего один шаг.
— Я рассказываю тебе это, потому что ты воспринимаешь всё как исповедь. …Нет, я не в плохом смысле. Просто я имею в виду, что ты вряд ли проигнорируешь мои слова и сделаешь вид, будто тебе всё равно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь меня останавливал. Если бы мне сказали: «Не говори так. Пока продолжаешь жить, всё обязательно наладится. Давай справимся с этим вместе», — мне пришлось бы прикусить язык, и мне больше не захотелось бы умирать. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь меня выслушал. Для этого ты подходишь идеально. Потому что ты будешь слушать по-настоящему, но на этом всё и закончится. Я могу понять это, просто взглянув на тебя. Ты скорее умрёшь, чем скажешь: «Если тебя что-то мучает, мы можем поговорить об этом». Это как разговаривать через пуленепробиваемое стекло. Поэтому мне и захотелось поговорить с тобой серьёзно.
— Не знаю, понимаю ли я, — сказал я, — но, полагаю, ты ведь не ждёшь от меня каких-нибудь тактичных слов?
— Да, — с лёгкой тревогой улыбнулся он. — Думаю, мне действительно просто хотелось, чтобы кто-нибудь меня выслушал. …Эй, ты знаешь это чувство? Такое ощущение, будто за всю свою жизнь ты не сделал ни единой вещи правильно.
— Думаю, знаю, — ответил я.
На самом деле мне казалось, что я испытывал его сильнее любого человека в мире.
Потому что я знал всё, что я «сделал правильно» в своей первой жизни.
— Я не хочу, чтобы ты меня понимал, — покачал головой он. — Тогда моё отчаяние будет казаться тебе чем-то заезженным и банальным.
Усумидзу посмотрел в окно.
Огни в аркаде сияли синим, белым, зелёным и красным.
— Скоро Рождество. Тяжёлое время для таких парней, как мы, да?
Я молча посмотрел на него.
— Эй, это сейчас просто пришло мне в голову… Ты тоже тащишь на себе кучу всякой тяжести? Не знаю, что именно, но я вижу это по твоим глазам. Лицо такое, будто ты напрочь потерял связь с людьми. Ты отдаляешься от них. Нам никогда не вырваться из этого порочного круга: нас ненавидят, а из-за этого мы начинаем ненавидеть ещё сильнее. …Как мы вообще до такого докатились?
Усумидзу говорил, глядя на снег, который начал падать за окном.
— В детстве у нас с тобой было такое многообещающее будущее. Было бы совершенно неудивительно, если бы сейчас мы оба водили за собой хорошеньких девушек. Да и прожить красивую, словно с картинки, юность тоже было бы вполне естественно. …Не думаю, что мы просто были беспечными. Где-то сбился один-единственный шестерёнчатый механизм. А эта одна шестерёнка испортила остальные, и в конце концов все шестерёнки пошли наперекосяк. А теперь они просто разбросаны по полу, и восстановить их уже невозможно.
— А ты когда-нибудь думал, что сам был одной из тех шестерёнок, которые сломали мой механизм? — спросил я.
Возвращаться к этой теме, казалось, не имело особого смысла, но мне хотелось задать этот вопрос.
— Думал, — ответил он. — Именно потому, что ты казался мне угрозой, я тогда и начал делать с тобой всё это. В детстве я был переполнен уверенностью в себе. Я верил, что стану в двадцать раз лучше всех этих жалких взрослых вокруг. И считал всех остальных ничтожествами. …Но с тобой всё было иначе. Я сам того не осознавая думал: «Этот парень способен добиться даже большего, чем я». Поэтому, конечно же, мне захотелось устранить тебя до того, как ты этого добьёшься.
— Мне лестно, — саркастически улыбнулся я.
— Это не лесть. В каком-то смысле я тебя боялся. Хотя теперь ни один из нас никому не угрожает. …В любом случае, я знаю, что сделал с тобой что-то ужасное. В качестве извинения я готов сделать всё, что в моих силах. Только скажи — и я это сделаю.
— Нет, это бессмысленно. Кто знает, может, после того как ты испортил мои шестерёнки, нашёлся кто-то, кто испортил твои. А потом всё это может продолжаться бесконечно. Ты просто хотел поговорить, а я просто хотел тебя выслушать. К тому же… Я не хочу, чтобы ты извинялся. Просто позволь мне сохранить за собой право продолжать тебя ненавидеть. На случай, если мне когда-нибудь захочется свалить на кого-нибудь вину, понимаешь?
— Добрее, чем я думал, — ухмыльнулся Усумидзу.
— …Ну, я, пожалуй, пойду. Не знаю, рад ли я тому, что мы смогли поговорить, или нет, но всё равно спасибо. Хотя разговор с тобой возвращает мне то, чего я не хотел бы возвращать. Я думал, что уже всё это помнил, но… стоит мне тебя увидеть, и всё нахлынет снова, куда ярче.
— Что ж, по крайней мере, вспоминая худший период своей жизни, я могу немного лучше почувствовать себя в настоящем. Спасибо.
Он со слабой улыбкой ушёл.
В течение всего нашего разговора я совершенно не чувствовал в себе желания его простить.
Но почему-то я обнаружил, что незаметно засунул две купюры по десять тысяч иен в карман его тяжёлого рюкзака.
«От этого ему не станет счастливее», — сказал я себе.
Да и не сказать, чтобы мне было особенно важно, проживёт ли он ещё немного.
Я просто хотел это сделать, поэтому сделал.
После того как он ушёл, я почувствовал, будто в моей голове что-то пытается сложиться воедино.
Поначалу я понятия не имел, что именно.
Но со временем понял, что пытаюсь что-то вспомнить.
Возможно, в моей первой жизни Усумидзу был моим лучшим другом.
Мои воспоминания и так были довольно туманными, но по тому, как он говорил, по его смеху… мне казалось, что когда-то я был близок с таким парнем.
Я был уверен, что Усумидзу был одним из людей, разрушивших мою вторую жизнь, но…
Если в первой жизни он действительно был моим лучшим другом, тогда, возможно, именно я сначала сломал его.
Да.
Дело было не только в том, что он разрушил меня.
Я разрушил его, а затем он разрушил меня.
Вернувшись в квартиру, я принял душ и выпил два стакана виски со льдом.
Сестра уже давно уснула, поэтому телевизор я включать не стал.
При свете настольной лампы я напрягал глаза, пытаясь читать.
Меньше чем через час глаза устали.
Я положил книгу на стол и молча пил виски, глядя в пустоту.
В такие моменты я всегда представлял Хиираги.
Я воображал, как она сидит в своей квартире и, как и я, в одиночестве пьёт и читает.
Только не поймите меня неправильно — я представлял всё это не потому, что хотел, чтобы Хиираги была рядом со мной.
Мне просто нравилась мысль о том, что где-то в другом месте кто-то делает то же самое.
Ощущение, что я не единственный, делало всё хорошее и плохое не таким уж важным.
И не было человека, на которого я мог бы положиться в этом отношении сильнее, чем на Хиираги.
Потому что она действительно жила очень похожей жизнью.
Когда сонливость стала уже невыносимой, я почистил зубы и лёг на футон.
Кажется, я слышал, как сестра что-то бормотала во сне.
И снова я помолился о том, чтобы проснуться в третий раз.
Я выключил свет и через несколько секунд крепко уснул.
Я проснулся от того, что сестра наступила на меня. Хотя, пожалуй, точнее будет сказать, что она пнула меня ногой. Как бы то ни было, просыпаться таким образом было не слишком приятно.
— Надо вернуть книги в библиотеку, — сказала она. — Просыпайся.
Ну, полагаю, сам виноват, раз проспал до четырёх часов дня.
На улице уже темнело, и начали загораться уличные фонари.
Но это был один из тех редких безоблачных дней с довольно ясным небом. Время от времени налетал сильный ветер, гоняя листья по асфальту и заставляя их шелестеть.
Когда мы пришли в библиотеку, сестра внесла внутрь целую стопку книг.
Я запер машину, последовал за ней, вернул несколько взятых мной книг и тихо сказал ей:
— Ладно, встретимся через час у входа.
Я снова вышел на улицу, отошёл в угол парковки и закурил.
Похоже, здесь была какая-то подсобная зона, где было разбросано множество всякого хлама.
Ржавые велосипеды, шесты, дорожные конусы, потрескавшиеся цветочные горшки, инструменты, вёдра — всякая подобная ерунда.
Одинокий наружный блок кондиционера тяжело гудел среди этого мусора.
Я сел на ограждение и закурил.
Почему-то прямо здесь стояла пепельница.
Наверное, сотрудники использовали это место, чтобы ненадолго выйти покурить.
Я ещё раз оглядел разбросанный вокруг хлам.
Я во второй жизни стал гораздо спокойнее чувствовать себя в таких безлюдных местах.
Интересно, почему?
Наверное, потому, что мне казалось: хуже здесь уже быть не может.
Убедившись, что поблизости никого нет и меня никто не услышит, я начал насвистывать.
Я неосознанно насвистывал какую-то конкретную песню — просто следовал за первой мелодией, которая приходила в голову.
Но оказалось, что я насвистывал Jingle Bell Rock.
Как только я это понял, тут же оборвал мелодию, словно запихнул её обратно в рот, потому что я ведь вовсе не наслаждался Рождеством, а именно такое впечатление это могло создать.
После этого я покинул территорию библиотеки и отправился к руинам через дорогу.
Это было ещё одно из моих любимых мест.
Когда-то здесь располагался молодёжный хостел, но его уже давно никто не использовал, и здание пришло в запустение — по нему, словно трещины, ползли виноградные лозы.
Если присмотреться, конечно, можно было увидеть и множество настоящих трещин.
Внутри было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, но однажды, заглянув туда, я увидел покрытый пылью пол, весь в дырах, и опрокинутые табуретки.
У окна стояло старое пианино, и от этого всё казалось ещё более бессмысленно заброшенным.
Я обошёл здание сзади.
На бывшей парковке стояли ржавые кей-кары и мотоциклы со снятыми колёсами.
Перекладины велосипедной стойки были сломаны, а крыша обвалилась.
Рядом лежала куча бетонных блоков, хотя я понятия не имел, для чего они предназначались.
Я мог бесконечно разглядывать такие места.
Стоило мне начать представлять, что здесь происходило, когда это место ещё было действующим молодёжным хостелом, и я уже не мог остановиться.
Мне не нравилось смотреть на продолжающееся счастье, но мне нравилось ощущать его след, когда оно уже исчезло.
Слабый запах мысли: «Может быть, когда-то здесь было счастье».
Примерно через десять минут я вернулся к велосипедной стоянке возле библиотеки.
Я остановился у пепельницы и достал из кармана вторую сигарету, а затем бензиновую зажигалку, чтобы её поджечь.
И вдруг заметил, что кто-то выходит из-за угла.
Это была не моя сестра.
И, совсем как я, она тоже прикуривала сигарету.
В тусклом свете её зажигалка на мгновение осветила её лицо оранжевым.
Когда я понял, что это Цугуми, я на несколько секунд забыл, как дышать.
Я не мог отвести от неё глаз.
Она узнала меня, посмотрела на меня примерно две секунды, а затем на мгновение замялась.
Впрочем, это было неудивительно: я был тем самым парнем, который уже несколько месяцев не появлялся в колледже.
Если учесть все события, начиная со средней школы, Цугуми имела полное право обеспокоенно смотреть на меня, увидев меня сейчас. Но она всегда была очень вежливой девушкой, поэтому неловко поприветствовала меня.
Она всегда улыбалась и приветствовала всех без исключения.
Я поздоровался с ней в ответ, но внутри был совершенно ошарашен.
Я и понятия не имел, что Цугуми курит.
Я даже не знал, что она приходит в эту библиотеку.
И вообще, я уже очень давно не видел её так близко. Наверное, ещё со времён средней школы.
Как бы сильно мне ни хотелось быть рядом с Цугуми и поговорить с ней, когда этот момент наконец настал, я не смог выдавить из себя ни слова.
Я лишь в панике твердил себе: «Надо что-нибудь сказать», — и при этом молчал.
Если честно, я даже не позволял ей посмотреть мне в глаза. И вовсе не потому, что был настолько ослепителен, конечно.
Если бы наши взгляды встретились, мне казалось, она заглянула бы прямо сквозь мою жалкую голову.
— Пришла взять какие-нибудь книги? Или занимаешься? — спросила Цугуми.
Вопрос был совершенно обычным, но уже то, что она спросила хоть что-то хоть немного личное обо мне, едва не заставило мою грудь разорваться.
— Да, взять книги. Ну, вообще-то я просто сопровождаю младшую сестру…
— А, твою сестру… — Цугуми, казалось, задумалась над моим ответом, но больше ничего не спрашивала. — Ты читаешь?
— Немного, да… Наверное, просто потому, что в последнее время стал приходить в библиотеку.
— А-а, понятно. Что ты в последнее время читаешь?
Я попытался понять по выражению лица Цугуми, что она думает. Похоже, она не просто поддерживала вежливый разговор — ей действительно было интересно.
Возможно, она не так часто встречала людей, которые читают. В конце концов, моё прежнее «я» вообще почти не читало книг.
Так что, возможно, Цугуми просто хотелось найти кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить о книгах.
— Чувствую, что сильно отстал от всех, но я прочитал «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. И ещё «Девять рассказов», — ответил я.
— «Над пропастью»? — Она кивнула. — Эта книга стоит у меня на самой верхней полке. То есть… я очень её люблю. …А что ты о ней думаешь?
Мне пришлось задуматься. Потому что если я смогу придумать хороший ответ, был шанс, что Цугуми начнёт хорошо ко мне относиться.
Нельзя было всё испортить, иначе она просто сочтёт меня скучным.
— В целом, — начал я, — это история о той особой неприязни молодых людей к окружающему миру. …Ну, по крайней мере, её часто именно так интерпретируют.
Она кивнула, предлагая мне продолжать. Я заметил в её глазах едва уловимую тень разочарования. Она искала не общепринятое мнение. Поэтому я поспешил перейти к следующей мысли.
— Но… и это всего лишь моё личное мнение человека, который не является заядлым читателем и не обладает ни опытом, ни специальными знаниями… Мне кажется, люди слишком сильно подчёркивают, что это «роман о юности». Конечно, такое прочтение имеет право на существование. Если воспринимать его как историю юноши, который бросает школу, ходит вокруг да около и ругает общество, но постепенно взрослеет благодаря отношениям с другими людьми, то так его действительно легко прочитать. …Но ведь это тот же самый Сэлинджер, который написал «Хорошо ловится рыбка-бананка». Думаю, людям стоит читать эту книгу внимательнее.
— Я прекрасно понимаю, о чём ты, — кивнула Цугуми. — Я примерно так же воспринимаю «Над пропастью во ржи». Итак, к какому выводу ты пришёл после внимательного прочтения?
— Ну, это… э-э… — Я почесал голову. — Как только я начал чувствовать, что существующие интерпретации не совсем верны, я задумался, как же тогда её следует читать…
— И? Продолжай. Расскажи мне.
Я снова принялся искать подходящие слова. Эх, если бы я знал, что всё так обернётся, я бы захватил с собой блокнот.
— …Когда я смотрю на Холдена, мне кажется, что совершенно естественно, что он так бесится, потому что у него есть здравое восприятие вещей. Он злится на всякую ерунду и фальшь не потому, что он молод и неопытен. В каком-то смысле это похоже на «Новое платье короля». Но, как говорит японский переводчик, Холден вовсе не обязательно задуман как символ невинности. Когда ребёнок выкрикивает: «А на нём ведь вообще ничего нет!»… в «Над пропастью во ржи» его просто объявляют еретиком и отмахиваются от него.
Я говорил довольно красноречиво. К сожалению, из-за того, что мне уже целую вечность не приходилось произносить столько слов подряд, язык слушался меня с трудом, но мне хотя бы удалось задать разговору какой-то ритм. Наконец-то я смог сказать то, что хотел.
Похоже, Цугуми осталась довольна.
— «А на нём ведь вообще ничего нет», — повторила она. — На самом деле мне тоже нравится эта история. Это потрясающий текст, который можно интерпретировать множеством разных способов. Слушай, ты не против, если я немного сменю тему?
— Не против, — ответил я.
Я был невероятно рад, что наш разговор мог продолжиться хотя бы ещё немного.
Цугуми некоторое время тщательно подбирала слова.
— …Когда я смотрю на наше общество, мне кажется, что очень многих людей выставляют голыми королями. Представь: на самом деле на короле есть одежда, просто идиоты её не видят. Но толпа состоит из идиотов, поэтому никто из них не способен увидеть одежду. И вот среди них находится один чрезвычайно глупый ребёнок и говорит вслух: «А на нём ведь вообще ничего нет!» Внезапно все окружающие его идиоты испытывают облегчение и тоже начинают говорить: «На нём ничего нет». А король в спешке пытается возразить: «Нет-нет, это совсем не так. Есть люди, которые её видели!» Но даже когда он пытается показать им одежду в качестве доказательства, идиоты уверенно отвечают: «Ну, а я ничего не вижу». …Понимаешь, к чему я веду?
— Думаю, да, — ответил я.
Мы продолжали какое-то время разговаривать в том же духе.
Сам разговор был довольно пустяковым. В нём вообще не было никакого особого смысла.
Моё прежнее «я» забыло бы о нём уже через пару секунд.
Но для меня от начала и до конца этого разговора кончики пальцев дрожали от счастья.
Я молился, чтобы он продлился хотя бы ещё немного.
— А, точно, Цугуми… Ты куришь? Не ожидал, — сказал я, прикуривая Pall Mall.
Она улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась лёгкая тревога.
— Я держу это в секрете даже от своего парня. Сейчас об этом знаешь только ты.
Эти слова особенно запали мне в душу.
«Об этом знаешь только ты».
Как же приятно они звучали.
Думаю, всего мы разговаривали около тридцати минут. Мы настолько увлеклись беседой, что совершенно не хотели уходить с этого места.
К тому моменту, когда Цугуми посмотрела на часы и сказала: «Мне уже пора», — нас обоих пробирала дрожь.
— Извини за все эти странные отступления. Наверное, я просто слишком увлеклась, потому что мне не с кем поговорить о таких вещах. Но… не знаю, как тебе, а мне было очень приятно. Спасибо. Увидимся.
После того как Цугуми ушла, я некоторое время смотрел на луну, размышляя о нашем разговоре.
Я не мог понять, от холода меня так трясло или от волнения.
Как же экономно я расходовал счастье, раз смог получить столько радости от такого маленького разговора.
Не говоря уже о том, что я всё ещё не заметил роковой ошибки, которую совершал.
Моя сестра уже ждала у машины, и, когда я подошёл, сказала:
— На пять минут опоздал!
После чего пять раз стукнула меня по голове.
Наверное, она просто не хотела, чтобы в следующий раз я опоздал на час.
Через некоторое время после того, как мы уехали из библиотеки, она спросила:
— Братишка, ты дружишь с той девушкой?
— …Нет, — отрицательно покачал я головой. — Она просто была так добра, что поговорила со мной.
— Хм! Ну тогда, значит, и я добрая, раз разговариваю с тобой, — заявила моя самодовольная сестрица.
— Это другое. Мы с тобой просто в хороших отношениях.
— А? Правда? — озадаченно спросила она.
Даже неделю спустя разговор, который я провёл с Цугуми, всё ещё снова и снова прокручивался у меня в голове, словно любимая пластинка.
Я мог восстановить в памяти все тридцать минут нашей беседы до мельчайших подробностей. Вместо того чтобы постепенно расплываться, как обычно бывает с воспоминаниями, она, казалось, становилась всё яснее с каждым разом.
Мне нужно убрать Токиву, — подумал я.
Как и в тот день, когда я увидел Цугуми на автобусной остановке, я вновь почувствовал прилив сил.
Даже если Токива был святым, делал всех вокруг счастливее, был более чем в десять раз ценнее меня и его смерть огорчила бы Цугуми — мне было всё равно.
Мне не нужно было искать оправдание своим действиям. Имело значение лишь одно: делает ли существование Токивы меня счастливым или несчастным.
И, конечно же, оно делало меня несчастным.
А его отсутствие сделало бы меня счастливым.
Значит, я его убью.
Мне это казалось вполне нормальным.
Я хлопнул себя обеими ладонями по щекам, чтобы взбодриться.
Если будет возможность, сегодня я убью Токиву.
Увидев, как уверенно я собираюсь уходить, моя сестра — в очередной раз сбегающая из дома, сколько их уже там было? — сонно подала голос:
— Ты выглядишь так, будто тебе весело. Странно.
— В плохом смысле?
— В плохом.
Она отбросила книгу, которую держала в руках.
— Эй, это книги из библиотеки. Обращайся с ними аккуратнее, — сделал я ей замечание.
— С паршивыми книгами можно обращаться как попало. Разве ты не знал? — ответила она.
— Никогда такого не слышал. А чем тебе эта книга, собственно, не угодила?
Она на мгновение задумалась, а затем ответила:
— Ребёнок в этой книге думает, что ответить на вопрос — это то же самое, что подумать.
Я удивился, поскольку не ожидал от неё серьёзного ответа.
— Не понимаю, но… Что, ты хочешь сказать, что лучше оставлять вопросы без ответа?
— Я вообще не это имела в виду. Мне кажется странным уже само по себе отделять вопросы от ответов. Когда возникает вопрос, предполагается, что за ним последует ответ. Так что само по себе ответить — не такое уж большое дело. Скорее, важно то, как ты извлекаешь что-то из своей головы, чтобы…
Договорив до этого места, она, похоже, поняла, что сказала слишком много, и тут же замолчала.
— Ну, я не пытаюсь выглядеть так, будто мне весело. Так что что именно заставило тебя так подумать?
— …Ты в последнее время лучше одеваешься, братишка, разве нет?
— Правда? — притворно удивился я.
Действительно, если следить за Токивой в одной и той же одежде, это могло вызвать подозрения, поэтому в последнее время я стал чаще менять наряды.
Я изо всех сил старался носить модную одежду, которая позволяла бы мне как можно лучше сливаться с толпой. Но она истолковала это как внезапно пробудившийся у меня интерес к собственной внешности.
В конце концов, раньше я спокойно мог два дня подряд приходить в колледж в одной и той же одежде. Я даже не думал, что кого-то волнует, как я выгляжу.
— Может, у тебя появилась девушка? Тогда мне, наверное, неловко здесь находиться?
Несмотря на прямолинейность, для моей сестры это был редкий случай, когда она проявила тактичность. Правда, она ошибалась.
Однако в одном она была права: я действительно был влюблён.
Похоже, моя сестра на удивление хорошо умела меня раскусывать.
— К сожалению, нет, — ответил я.
Немного подумав, я объяснил это так — как обычно, мне казалось, что лучше всего смешать ложь с небольшой долей правды, чтобы сбить след со своего следа.
— Я хочу стать человеком без лица. Просто сливаться с толпой. Я надеюсь, что после того, как люди пройдут мимо меня, они уже забудут моё лицо — настолько слабое впечатление я хочу оставлять. И вместо того чтобы носить невзрачную одежду в безлюдных местах, я понял, что гораздо эффективнее одеваться как все остальные и ходить там, где много людей.
— То есть как невидимый человек?
— Именно. В каком-то смысле я хочу стать невидимым человеком.
— Странно, — недоверчиво сказала она. — Ладно, значит, девушки у тебя не появилось. …Куда ты сегодня идёшь?
— Собираюсь пойти в кафе позаниматься.
— Хотя ты не ходишь в унтверситет? — с некоторой иронией спросила сестра, вероятно, одновременно упрекая и себя за то, что сама почти не посещает занятия.
Я ответил:
— Я занимаюсь именно потому, что не хожу. Звучит противоречиво, но я не хочу бросать учёбу. Я не хожу в университет, потому что не хочу туда ходить, но это не значит, что я не хочу чего-то добиться в жизни. Такие вещи, как квалификация для работы или английский, я могу изучать самостоятельно.
Я мог рассказывать такие выдумки хоть целый день.
На самом деле я вообще ничего не учил ради получения работы.
— Увидимся, — сказала она, обрывая разговор.
Это было «увидимся» с явным подтекстом: «Ну всё, давай уже, уходи».
Теперь я уже никогда не узнаю, но мне интересно. Если бы мне дали четвёртый идеальный шанс убить Токиву, сделал бы я это? Смог бы?
По возможности я старался не смотреть в лицо самой мысли об «убийстве кого-то». Если рассуждать рационально, я никогда не мог одобрить убийство.
В конце концов, это было слишком рискованно. Если бы я был более обаятельным человеком, мне было бы гораздо лучше вообще никого не убивать.
Главная проблема заключалась в том, что даже если бы моё преступление осталось незамеченным, собственное чувство вины вскоре выдало бы меня.
Поэтому мне хотелось найти способ, который казался бы оторванным от реальности: вместо того чтобы всадить в него нож или задушить, я терпеливо дождался бы момента, когда можно было бы легонько толкнуть его со спины, отправив навстречу смерти.
…Конечно, как я уже говорил, три таких возможности представились мне, и я упустил их все.
Но в четвёртый раз всё было бы иначе.
После встречи с Цугуми в библиотеке ко мне вернулась уверенность в себе. Тогда я поверил, что с Цугуми всё может сложиться хорошо.
Раньше мне казалось, что для меня, каким я был во второй жизни, Цугуми слишком недостижима. Поэтому даже если бы я убил Токиву, она никогда не нашла бы утешения во мне.
Так что я позволил всем трём возможностям пропасть впустую.
Но после того как спустя годы снова поговорил с ней, я уже не сомневался. Я даже был убеждён, что являюсь для Цугуми лучшим партнёром, чем моё первое «я».
В первой жизни я был экстравертом, а она — интровертом, но во второй мы оба были бы интровертами и смогли бы поладить лучше, чем когда-либо. Я был уверен, что всё сложилось бы именно так.
И всё же, несмотря на эти чувства, я не мог дать однозначного ответа на вопрос, действительно ли убил бы Токиву, если бы мне представился четвёртый шанс.
У меня не хватало смелости даже ударить кого-нибудь кулаком; возможно, убить такого человека для меня было невозможно с самого начала.
С другой стороны, иногда я принимал решения с такой уверенностью, что сам себе удивлялся, так что вполне возможно, что я мог бы убить Токиву, даже не моргнув глазом.
Как бы то ни было, теперь мне этого не узнать.
Четвёртого шанса так и не представилось.
На первый взгляд, всё складывалось как нельзя лучше. Даже слишком хорошо.
Токива пошёл с Цугуми в бар и провёл там целый час. Потом проводил её до автобусной остановки и направился к железнодорожной станции. В этом не было ничего необычного — таков был его обычный маршрут.
Но в тот день по дороге к станции он выбрал странный путь. Намеренно шёл там, где было мало людей, сворачивал в совершенно тёмные жилые кварталы, торговые районы и переулки.
Словно следовал какому-то правилу, которое сам для себя установил: на каждом перекрёстке сворачивать туда, куда ему хотелось. Невозможно было понять, куда он направляется, поэтому следить за ним оказалось довольно сложно.
Может, ему просто хочется прогуляться в одиночестве, — подумал я. — У всех ведь бывают такие вечера, правда?
Воздух был холодным, словно металл, а звёзды сияли пронзительно ярко.
Свет, пробивавшийся из окон домов, в ту зимнюю ночь казался необычайно прекрасным. А после выпитого алкоголя — ещё прекраснее.
Наконец настал тот самый момент.
Токива направлялся к мосту.
Я тщательно обследовал весь город и знал, что не существует места, более подходящего для того, чтобы столкнуть кого-нибудь насмерть.
Перила едва доходили до колена. Высоты было вполне достаточно, чтобы падение убило его, но даже если каким-то чудом он бы выжил, падение в реку в промёрзшем декабре привело бы к переохлаждению, а затем к сердечному приступу.
Придя в такое место пьяным, он практически сам говорил мне: «Убей меня».
Я вдруг подумал, что если упущу этот шанс, следующего уже не будет. Не знаю почему, но мне казалось, что этот, четвёртый, шанс совершенно точно станет последним.
Да, конечно, бывали бы ситуации, когда всё складывалось бы не идеально, но если я не способен ничего сделать даже при таких идеальных обстоятельствах, то в менее благоприятной ситуации мне тем более ничего не удастся.
Я должен покончить с этим здесь, — сказал я себе.
Токива медленно дошёл примерно до середины моста. Я сократил расстояние между нами, стараясь ступать как можно тише.
При таком тонком слое снега люди даже могли бы подумать, что он поскользнулся, — отметил я про себя.
Да, я был на удивление спокоен.
Даже сейчас я мог думать обо всём этом так, словно происходящее было ненастоящим.
Моё тело по-прежнему никак не осознавало, что я собираюсь убить человека.
Так продолжалось до тех пор, пока я не оказался всего в нескольких метрах от него и не подумал, что могу просто подбежать и столкнуть его.
Токива внезапно остановился — у меня не было времени даже предположить, почему, — и сел на перила, словно хотел заглянуть вниз, на реку.
Затем повернулся ко мне и протянул руку.
Словно всё это время знал, что я здесь.
— Эй, ты тоже садись, — сказал он, указывая на место рядом с собой.
В моей голове мгновенно пронеслось множество мыслей.
Когда он меня заметил? И с какого расстояния?
Он знал, что я собираюсь сделать? Если да, почему так беспечно подставлялся?
Он хотел со мной поговорить? Если да, почему именно здесь?
Если он с самого начала знал, что я за ним слежу, то неужели он специально выбирал эти безлюдные дороги, чтобы наверняка привести меня сюда? Но зачем ему это было нужно?
Может, он заметил меня всего несколько минут назад — если так, нарушило ли это мои планы?
Он хотел сбить меня с толку и воспользоваться моментом, чтобы сбежать? Нет, это едва ли имело смысл — в таком случае ему стоило просто убежать.
Все эти мысли промелькнули у меня в голове за считаные секунды. Не зная, что теперь делать, я сел рядом с ним, как он и велел.
Даже тогда я без труда мог столкнуть Токиву насмерть.
Возможно, я не сделал этого лишь потому, что его действия слишком сильно меня удивили… или, скорее, заинтриговали.
В этом смысле я в точности сыграл по его правилам.
— Пока что просто молча выслушай то, что я собираюсь сказать. Но если тебе что-нибудь покажется неправильным, скажи мне.
По обеим сторонам моста тянулись дома, а тёплый свет из их окон отражался в реке.
Железные перила были настолько холодными, что казалось, будто руки вот-вот к ним примерзнут. Но мне, конечно, приходилось держаться за них — я ведь мог легко упасть.
— Я примерно знаю, что ты за мной следишь. И я собрал достаточно доказательств, чтобы тебе было непросто от меня отделаться. Прости, но я попросил одного друга последить за тобой. Да, можно сказать, это было двойное преследование… Надо же, никогда не думал, что однажды мне доведётся произнести такие слова.
Токива тихо рассмеялся.
— Я не понимаю, зачем ты за мной следишь. В конце концов, как бы нескромно это ни звучало, я вроде как святой. Я никогда не делал ничего предосудительного. Я сделал множество вещей, за которые меня благодарили, но ничего такого, за что меня могли бы ненавидеть. И, похоже, единственная настоящая связь между нами заключается в том, что мы учимся на одном факультете. И всё же я не могу исключить вероятность, что ты хочешь причинить мне вред из-за какой-то ничем не оправданной неприязни… Поэтому я решил кое-что попробовать.
Я посмотрел прямо вниз.
Ночью река была совершенно чёрной, словно в неё пролили чернила.
И тут я понял, что могу использовать её не только для того, чтобы столкнуть Токиву насмерть, но и для того, чтобы самому прыгнуть в неё.
Это тоже был способ всё закончить.
Неважно, хватило бы у меня смелости сделать это или нет.
— До этого я дал тебе три возможности. Я намеренно создавал три ситуации, когда ты следовал за мной и мог без труда причинить мне вред. …Но, как ты теперь видишь, я каждый раз оставлял себе достаточно времени, чтобы спастись, если бы ты действительно попытался применить силу.
Я убрал руки с перил, достал из кармана сигарету и неуверенно прикурил.
Ветер на мосту был настолько сильным, что зажечь её оказалось непросто.
— И всё же ты ничего не сделал. Может быть, с самого начала ты не собирался причинять мне вред. Может, тебе просто не хватило духу. Не знаю. В любом случае я понял, что ты безвреден. Даже если у тебя было намерение убить меня, мне казалось, что осуществить его ты не способен.
— Разумеется, всегда оставалась вероятность, что позже ты всерьёз решишь меня убить. Но теперь, когда я вижу тебя перед собой, думаю, что знаю правду. Ты не способен причинить мне вред. Считай это предчувствием. Или, возможно, подсознательным ощущением.
Я заговорил впервые:
— Когда ты меня впервые заметил?
— Через неделю после фестиваля в колледже, — ответил он. — Довольно рано, я бы сказал. Думаю, это произошло вскоре после того, как ты начал за мной следить.
Точно, мысленно подтвердил я.
— Дело не в том, что мне повезло или что у меня глаза на затылке. Я не особенно проницателен и никогда раньше не сталкивался со слежкой. Тогда почему я заметил тебя так рано? …Всё просто. Несмотря на то, каким я могу казаться, я чрезвычайно самосознательный человек — даже слишком, можно сказать. Я часто замечаю, когда на меня смотрят. Я считываю действия каждого человека, любые сообщения, направленные в мою сторону. Я из тех людей, которые, увидев одного и того же человека трижды за день, подумают, что тот пытается устроить им засаду.
— Хм… Я вроде не замечал, чтобы ты постоянно нервно оглядывался или что-нибудь в этом роде… — сказал я.
Он безмятежно ответил:
— По-настоящему самосознательные люди не позволяют себе, чтобы их видели нервно оглядывающимися. Наоборот, они делают это естественно. Если бы ты сам следил за кем-нибудь, то знал бы, что обычные люди вытворяют довольно странные вещи — например, гораздо чаще останавливаются и оглядываются назад. А я, по сути, создал для тебя ещё более удобные условия, чтобы ты мог за мной следить.
По сути, он раскусил всё.
Я глубоко вздохнул, выпуская вместе с дымом накопившееся напряжение.
И всё же я почти не чувствовал ни сожаления, ни смущения. Не знаю, каким образом всего мгновение назад я мог быть настолько спокоен.
Наверное, я уже привык к тому, что Токива всякий раз заставляет меня чувствовать себя проигравшим.
— Так что ты собираешься со мной делать? — спросил я. — Сдашь меня полиции?
— Конечно нет, — покачал головой он. — Возможно, это тебя удивит, но… я не могу считать то, что ты делал со мной в течение последнего месяца, чем-то злонамеренным. Более того, думаю, я даже должен тебя поблагодарить.
— Не то чтобы мне нравилось, когда за мной наблюдают из тени. Нет. Я о другом. Благодаря тому, что ты всё это время следил за мной, я смог обрести твою точку зрения. А это нечто поистине чудесное — в этом мире такого добра не сыщешь.
Я не совсем понял, что он имеет в виду, но он продолжил невинно объяснять:
— Мне в жизни довольно сильно повезло, но если и можно назвать что-то, чем я был несчастлив, так это тем, что я был слишком счастлив с самого детства. И только когда это говорит такой человек, как я, мои следующие слова обретают смысл: если слишком привыкнуть к счастью, оно начинает утомлять.
— Это всё равно что есть сахар на завтрак, обед и ужин каждый день. Язык немеет, и ты больше не способен почувствовать его вкус. Я не лгу. Почти каждый день самые разные люди восхищаются мной, бесчисленное множество женщин проявляют ко мне свою любовь, а у меня есть лучшая девушка, о какой только можно мечтать… Но однажды я понял, что больше ничего не чувствую.
— После этого я продолжал улыбаться, но в глубине души мне казалось, будто я жую песок. И что особенно тревожно: приятные события больше не могли по-настоящему меня радовать, зато из-за грустных и раздражающих вещей я по-прежнему легко впадал в уныние и злился. Я пугающе притупился ко всему положительному, но при этом прекрасно чувствовал всё отрицательное. …Можно мне сигарету?
Я молча протянул Токиве Pall Mall и зажигалку.
Он привычным движением прикурил, ненадолго посмотрел на изображённого на зажигалке Моррисси и вернул её мне.
Я вдруг задумался, знает ли Токива, что Цугуми курит.
Если не знает, то хотя бы в одном — в том, насколько хорошо я её знаю, — я всё-таки был впереди него.
Поэтому я уцепился за это воспоминание и снова прокрутил его в голове.
Вспомнил её красивые пальцы, державшие тонкую сигарету.
— Но, — продолжил он после затяжки, выпуская дым, — когда появился ты, во мне произошла небольшая перемена. По сути, благодаря тому, что ты следил за мной, я получил твою точку зрения.
— Всё это время я задавался вопросом… Не «Почему он хочет за мной следить?», а «Как он воспринимает такого человека, как я?» Вот что меня по-настоящему интриговало.
— Перед сном я всегда вспоминал всё, что произошло за день, и представлял, как всё это выглядело бы твоими глазами. Ничего не мог с собой поделать. Наверное, такие люди, как я, начинают много размышлять, когда остаются одни. О том, как мои слова и поступки выглядели со стороны, о том, какой смысл имели сказанные мне слова… Знаешь, есть люди, которые не спят всю ночь, размышляя обо всём этом.
Тебе не обязательно было мне это говорить, — сказал я, не произнося ни слова.
Я прекрасно знал, что он говорит именно обо мне.
Токива искусно перекатывал сигарету между пальцами и произнёс:
— Ну…
— Думаю, прошло около двух недель с тех пор, как ты начал за мной следить. И вдруг я осознал, что внутри меня происходит огромная перемена. Это было невероятно. Мои притупившиеся чувства возвращались ко мне.
Он говорил без малейшей иронии, словно вспоминал что-то по-настоящему прекрасное.
— Просыпаясь утром, я был полон надежды на предстоящий день. Глядя в зеркало, я радовался тому, что родился именно таким. Идя по городу, я любовался каждым встречным человеком. Когда видел лицо своей девушки, меня переполняла благодарность за то, что мне довелось с ней встретиться.
— Цветы были похожи на цветы, камни — на камни. Их индивидуальные особенности словно сами бросались в глаза. Всё было совершенно нормальным, таким, каким и должно быть.
— Даже слишком нормальным. Возможно, с самого рождения я ещё ни разу не мог взглянуть на мир настолько нормально. Я был готов потерять сознание от счастья. Наконец-то я смог принять это самое обыкновенное счастье и увидеть в нём настоящую ценность.
— Поначалу я думал, что это лишь временное состояние. И действительно, со временем это радостное чувство стало ослабевать. Когда пришло время обеда с друзьями в колледже, казалось, оно исчезло без следа, словно его никогда и не было.
— Но стоило мне впасть в отчаяние и поднять взгляд… и пусть ты находился довольно далеко, я увидел тебя. И внезапно моя радость вновь стала такой же ясной, как прежде.
— Мне хотелось вскочить и отпраздновать это. Я не шучу.
— И тогда я наконец понял. Это счастье дарил мне ты. Взяв взаймы твою точку зрения и посмотрев на самого себя твоими глазами, я смог увидеть ставшее для меня привычным счастье совершенно иначе.
На этом он ненадолго замолчал.
Я молча слушал и понимал, о чём он говорит.
В конце концов, это было похоже на то, как я сам постоянно, из-за своих воспоминаний, переживал из-за своего положения гораздо сильнее, чем требовалось.
— Есть одна вещь, которую тебе стоит знать. Моим преследователем должен был быть именно ты. Если бы за мной так следил кто-нибудь другой, не думаю, что я смог бы с такой страстью задумываться о его чувствах.
— Поэтому в этом смысле я тебе очень благодарен. Возможно, это прозвучит саркастично, но… в каком-то смысле ты действительно очень похож на меня.
— Не хочу тебя обидеть, но первое, что я думаю, когда смотрю на тебя: «Стоило мне сделать всего один неверный шаг — и я мог бы оказаться на его месте».
— …Я убеждён, что в основе своей мы одинаковы. Наши исходные условия пугающе схожи. Я считаю, что люди, начавшие с одной и той же точки, из-за малейшего различия в окружении или одного поворота судьбы могут прийти к настолько разным результатам.
— Поэтому я знаю, что ты чувствуешь. Я даже могу представить, что ты обо мне думаешь.
Закончив, он достал из сумки тёмно-синюю записную книжку.
— Дай мне минутку, я быстро, — сказал он и принялся что-то писать.
Через три минуты он вырвал страницу и протянул её мне.
Когда я увидел листок, то скорее был тронут, чем оскорблён.
Он объяснил, что именно написал:
— Я всё ещё не знаю, почему ты за мной следишь. Однако если ты продолжишь делать это безобидным образом, пожалуйста, пользуйся этим. Я записал всё, что на данный момент знаю о своём расписании на ближайшее время.
— Наверное, следить за мной — довольно тяжёлая работа.
— …Скоро Рождество. Когда оно наступит, моя жизнь станет ещё более наполненной, чем прежде. И если ты сможешь увидеть это… ничто не сделает меня счастливее.
Со всех сторон сияли украшенные огнями деревья и витрины магазинов, повсюду звучали рождественские песни, а на вокзале возвышалась огромная ель — город постепенно окрашивался в рождественские цвета.
Прошло четыре дня с моего разговора с Токивой на мосту. Я продолжал следить за ним как обычно; теперь я сидел в кафе на вокзале и ждал, когда он появится.
Отсюда мне был хорошо виден привокзальный площадь. Именно там Токива и Цугуми часто договаривались о встрече.
Большинство сидевших вокруг меня составляли либо пары, либо две девушки, сидевшие вместе.
Каждый из них был полностью погружён в разговор.
Похоже, я был здесь единственным одиночкой.
Я поднёс кружку к губам и сделал глоток.
Кофе уже остыл и на вкус напоминал моющее средство.
Что же я вообще делал?
Если говорить прямо, почти вся причина, по которой я следил за Токивой, исчезла. Меня полностью раскрыли.
Можно было с уверенностью сказать, что теперь я уже никак не мог причинить ему вред.
Так зачем же я продолжал следить за ним?
«Чтобы помнить».
Воспоминания о моей первой жизни, и без того уже порядком расплывшиеся, примерно в это время начали становиться ещё более туманными.
Дело было настолько плохо, что, если я не следил за ними, то мог даже забыть, что проживаю эти годы во второй раз.
Если честно, наблюдать за Токивой и видеть его вместе с Цугуми было полезно для того, чтобы укреплять мои воспоминания.
Если бы я этого не делал, к этому моменту я уже убедил бы себя, что всегда был таким с самого начала.
А может, так я был бы даже счастливее.
Когда у меня была точка отсчёта для сравнения, я лишь продолжал воспринимать свою вторую жизнь как нечто гораздо худшее.
Если же посмотреть на всё с хорошей стороны, даже моя нынешняя жизнь не была настолько плоха, чтобы от неё отказываться.
Университет, в который я ходил, был вполне неплохим, а вокруг было множество книг, которые можно читать, и песен, которые можно слушать.
И пусть порой мою сестру было трудно понять, похоже, она тоже заботилась обо мне.
Ну и что с того, что я целый год просидел взаперти?
Я мог просто считать это промежутком между школой и универом.
Увы, думать таким образом я не мог.
Если бы мне удалось просто забыть свою первую жизнь, всё было бы легко.
Но, с другой стороны, даже зная, какую боль причиняют мне эти воспоминания, я почему-то не мог заставить себя забыть.
Что бы ни случилось, я хотел помнить, что в этом мире, в моей жизни, когда-то было столько прекрасного.
Я искренне чувствовал, что лучше умереть, прижимая к груди воспоминания о своей первой жизни, чем попытаться счастливо прожить вторую, если для этого мне пришлось бы всё забыть.
Цугуми пришла на площадь раньше Токивы.
Она села на скамейку, держа под мышкой зелёный бумажный пакет, и посмотрела на часы на вокзале.
Двойная слежка… Я задумался, а не могла ли «подруга», которую Токива попросил следить за мной, оказаться Цугуми?
Если так, то всё было ещё хуже — это означало бы, что в тот день, когда мы встретились в библиотеке, Цугуми уже знала, что я слежу за Токивой.
Даже то, как любезно она тогда со мной разговаривала, могло быть лишь способом скрыть свои истинные намерения.
Через несколько минут на площади появился Токива.
Увидев его, Цугуми подняла пакет и с гордостью показала ему.
Токива отреагировал нарочито преувеличенным удивлением.
Подарок внутри мог быть ранним рождественским подарком или подарком на день рождения.
Если день рождения Токивы совпадал с моим — 24 декабря, — то не было бы ничего странного в том, что Цугуми подарила ему подарок на неделю раньше, чтобы они не совпали.
Взяв подарок, Токива посмотрел куда-то в сторону, словно что-то заметил.
И действительно, он посмотрел именно в мою сторону — похоже, заметил меня, стоявшего здесь на страже.
А затем, из всех возможных вещей, помахал мне рукой.
Какая невинность.
Я поспешно опустил голову, прячась вне поля их зрения.
Лицо внезапно обдало жаром, и я схватился за голову.
Да что же, в конце концов, я вообще делал?
Я ещё долго не поднимал головы. Примерно через десять минут, решив, что они уже наверняка ушли с площади, я собирался наконец поднять взгляд.
И тут впервые заметил, что слева от меня сидит девушка.
И что самое забавное — она сидела через четыре места от меня и держала голову почти точно так же, как я.
Мужчина и женщина сидят в кафе на некотором расстоянии друг от друга, но при этом ведут себя совершенно одинаково.
Как странно.
Ещё страннее стало, когда я понял, что это Хиираги.
А потом вспомнил: точно, она ведь тоже следила за Токивой.
Тогда я задумался, не знал ли Токива и о Хиираги, и не поручил ли ей продолжать слежку, вплоть до того, что даже любезно расписал для неё своё расписание.
Он сказал мне: «Моим преследователем должен был быть именно ты».
Но мне казалось, что это с таким же успехом могла быть и Хиираги.
Ведь если говорить о причинах, по которым «это должен был быть именно я», то мы с Хиираги были словно близнецы.
Хиираги поднялась со своего места и подошла к стойке, чтобы заказать ещё кофе.
Похоже, она меня не заметила.
На ней был немодный белый свитер, а её наряд, как и в прошлый раз, совершенно не походил на тот, в котором я видел её прежде.
И всё же он каким-то странным образом ей шёл.
Некоторым людям просто не подходит изысканный стиль.
Да, наверное, я тоже из их числа.
Получив свой кофе, Хиираги подошла к стойке с добавками, сняла крышку с бумажного стаканчика и начала сыпать туда совершенно безумное количество сахара.
Жаль, что ты не мог этого увидеть.
Казалось, будто её целью было приготовить густой суп.
Она вернулась на своё место с напитком, состоявшим в основном из сахара с небольшим добавлением кофе, и стала смаковать его, держа стаканчик обеими руками.
И вдруг меня пронзило какое-то невероятно сильное чувство ностальгии.
Знаете это ощущение, когда ты постоянно слушаешь какую-нибудь популярную песню, потом не слышишь её много лет, а спустя десятилетие неожиданно слышишь по радио?
Вот именно такое чувство.
Некоторое время я не отрываясь смотрел, как Хиираги пьёт свой кофе.
Но я совершенно не понимал, откуда в моей голове взялось это чувство ностальгии.
Одно я знал точно: оно никак не могло быть связано с чем-то другим.
Оно определённо исходило от Хиираги.
Разумеется, Хиираги уже давно была чем-то вроде моей подруги.
Мы были одноклассниками ещё со средней школы.
Но от этого всё становилось лишь страннее.
Почему меня вдруг охватило такое сильное чувство тоски по человеку, который так долго находился рядом со мной?
Она не должна была вызывать во мне ничего подобного.
Наконец мне удалось подобрать для этого ощущения подходящее слово.
Дежавю.
Я уже видел эту картину раньше.
Нет, не просто один раз — бесчисленное множество раз я видел Хиираги именно такой, под таким углом, в этом самом кафе.
Это не могло быть воспоминанием из моей второй жизни.
Значит, по необходимости оно относилось к первой.
Что-то, связанное с Хиираги, наложилось одно на другое.
И тут меня охватило сильнейшее беспокойство.
Неужели?.. Неужели я совершал такую невероятную ошибку?
Хиираги подняла взгляд, и наши глаза наконец встретились.
Нет, мы не стали ничего говорить друг другу.
В третьем году старшей школы мы научились прекрасно передавать свои намерения одними глазами.
Глаза Хиираги говорили очень многое.
Всего двух-трёх секунд зрительного контакта хватило, чтобы я понял огромное количество вещей.
И потому… к тому моменту, когда она отвела взгляд, я уже не сомневался.
У неё сохранились воспоминания о «первом разе».
Почему я вообще с самого начала был так уверен, что Цугуми — моя бывшая девушка из первой жизни?
Да, она действительно соответствовала тем приметам, которые я помнил: «сонные глаза, длинные ресницы, вечно о чём-то думает».
Но разве не могла найтись хотя бы ещё одна девушка с такими особенностями?
Неужели я действительно рассматривал все возможные варианты?
Я снова посмотрел на Хиираги.
Сомнений не оставалось.
Её глаза всегда были сонными.
Ресницы — длинными.
Не знаю, о чём она думала за этими сонными глазами, но со мной она довольно хорошо ладила.
И наконец я всё понял.
Мои ошибки начались гораздо раньше.
А мои решения оказались ещё глупее, чем я думал.
Короче говоря — не только мою роль занял другой человек.
В средней школе я признался в любви не той девушке. Я перепутал её с другим человеком.
Девушкой, ради возвращения которой я был готов совершить убийство, оказалась совсем не она.
А пара, за которой я всё это время наблюдал из тени, была нашей копией.
Не только Токива.
Цугуми тоже была таким же двойником.
А моя настоящая девушка всё это время была рядом со мной.
Хиираги.
Единственная, кто надеялась разделить со мной моё несчастье.
Это была она.
Когда я понял, что моя бывшая девушка всё это время была рядом, что она оказалась в похожем положении и переживала такие же страдания… вопреки ожиданиям, я не обрадовался.
Наоборот, это лишь усугубило моё отчаяние.
Почему?
Ну, даже если Хиираги действительно была моей настоящей девушкой из первой жизни, сейчас я сильнее любил Цугуми — ту самую «поддельную», которая гораздо больше походила на неё из моей первой жизни.
Меня волновало не столько «оригинал это или копия», сколько другое: «Кто заставит меня чувствовать то же, что и в первый раз?»
Настоящая девушка изменилась, и потому я почти утратил к ней интерес.
Можно сказать, что правильный ответ не всегда остаётся правильным.
Даже если ты ошибся, спустя десять лет уже не кажется, что эту ошибку стоит исправлять.
Более того, я был подавлен от осознания того, что Цугуми, которую я искал всё это время, вовсе не была моей бывшей девушкой.
По сути, она была совершенно чужим мне человеком.
Теперь между нами вообще не осталось никаких оснований для того, чтобы быть вместе, разве не так?
Вечная связь, в которую я верил, была не с девушкой, стоявшей на площади, а с девушкой, сидевшей рядом со мной, склонив голову на руки.
Глядя на Хиираги и думая о том, что именно она была моей девушкой в первой жизни, я словно со стороны смотрел на самого себя во второй жизни.
Я до пугающей степени знал, как люди, знавшие меня в первой жизни, отреагировали бы, увидев меня теперь.
Нет.
Ощущение было далеко не из приятных.
По этим причинам наша встреча не была встречей, предначертанной судьбой.
Пока моя «настоящая первая девушка» одиноко смотрела на площадь, мне казалось, что рядом с ней должен находиться кто-нибудь тёплый.
И вот в этот единственный раз мне кажется, что я не ошибся.
Но я не заговорил с ней и покинул кафе.
Потому что, как мне не нужна была Хиираги, а нужна была Цугуми, так и ей был нужен не я.
Ей нужен был Токива.
Нам просто не суждено было быть вместе.
Но всё это началось именно с меня.
Если бы я не ошибся с любовью с первого взгляда, возможно, мы с Хиираги, пусть и не проживая точную копию наших первых жизней, были бы счастливы вместе.
Нет.
Я не мог отрицать, что мы могли бы быть даже счастливее, чем тогда.
И если бы я не всё испортил — не только с Хиираги, но и с сестрой, родителями, Усумидзу и всеми остальными, — не оставалось сомнений, что их жизни были бы хоть немного, но счастливее.
Примерно на этом месте я заставил себя перестать об этом думать.
Хватит, — решил я.
Похоже, пришло время просто полностью забыть о своей первой жизни.
Я закурил и помолился о том, чтобы мир закончился.
Яростно молился о том, чтобы все, кто меня знал, и все, кого знал я, просто исчезли.
Тогда я смог бы начать всё сначала.
В тот момент я жил, не имея абсолютно никаких связей с другими людьми. Меня до смерти утомляла неопределённость, которую приносили с собой окружающие.
Я знал, насколько трудно жить совершенно одному, в полном одиночестве. Но в этом мире было не так уж сложно прожить жизнь, лишь немного к этому приблизившись.
В конце концов, существует множество людей, которые умирают, так и оставшись никому не известными и сами никого не зная.
Вернувшись домой, я дымил как печная труба посреди зимы.
Моя сестра задыхалась среди клубов дыма. Она снова и снова просила меня прекратить. Я просто игнорировал её.
Я хотел, чтобы дымом заполнились и моя квартира, и моя голова.
Я не хочу ничего видеть, — думал я.
Я впервые настолько откровенно игнорировал жалобы сестры, поэтому она растерялась. При всей своей обычной хвастливости в глубине души она была трусихой.
Увидев, что я веду себя совсем не так, как обычно, она просто отступила и больше ничего не сказала.
Когда я закончил двенадцатую сигарету, сестра нерешительно спросила:
— Братишка, ты всегда говорил, что ненавидишь курение. Почему вдруг начал?
Сделав затяжку тринадцатой, я ответил:
— Наверное, потому что я потерял всех, кому есть до меня дело.
Согласно моим ненадёжным воспоминаниям, в первой жизни я до определённого момента курил не переставая.
Но потом бросил.
Потому что моя девушка переживала за меня.
Она не собиралась меня обвинять, просто сказала что-то вроде:
«Я не хочу, чтобы ты сокращал себе жизнь».
И этого оказалось достаточно.
В конце концов, было бы нелепо добровольно отнимать у себя время, которое я мог провести вместе с ней.
И всё же теперь, во второй жизни, у меня не осталось никого, кто бы обо мне переживал.
Ни единого человека, которому было бы не всё равно, что моя жизнь может стать короче.
Более того, возможно, именно поэтому я даже курил больше, чем было необходимо.
Похоже, сестра не поняла, что я имел в виду.
Ведь мои слова звучали так, будто ещё совсем недавно у меня был кто-то, кто замечал меня и заботился обо мне.
Но, впрочем, она не стала расспрашивать дальше.
Похоже, она понимала, что я всё равно не отвечу.
Вместо этого она медленно подошла ко мне и осторожно протянула руку к моему рту.
— …Ну, мне не всё равно. Пожалуйста, перестань.
Она забрала сигарету пальцами и вытащила её.
Я посмотрел на неё.
Она смотрела на меня своими обычными спокойными глазами, но, похоже, стала чаще моргать.
Я закурил новую сигарету и выпустил изо рта облако дыма.
Сестра тут же закашлялась.
Я достал из кармана лист бумаги и посмотрел на него.
Это было расписание Токивы.
Я положил его на пепельницу и поднёс зажигалку, но так и не смог его поджечь.
Потому что, пусть там и было немного, в нём всё же упоминалось кое-что о Цугуми.
Как ни прискорбно, я решил, что всё, что связано с ней, нужно беречь, даже если это всего лишь клочок бумаги.
Я затушил сигарету в пепельнице и взял со стола книгу.
Попробовал читать.
Но прочитанное никак не задерживалось в голове.
Неужели я действительно когда-то думал, что смогу убить Токиву?
А если бы мне каким-то чудом это удалось, неужели я всерьёз верил, что после этого Цугуми полюбит меня?
Я и правда должен был быть сумасшедшим, раз мог так думать.
Возможно, это был защитный механизм, помогавший мне справиться с потрясением, но вскоре я крепко заснул.
Словно надеясь вызвать некроз собственных клеток мозга, я проспал четырнадцать часов.
Когда я проснулся на следующее утро, сестры уже не было.
На следующий день её тоже не было.
И на следующий — никаких признаков её возвращения.
В конце концов я отказался от своего плана убить Токиву.
Но, как ни раздражающе это было, я на собственном опыте узнал, что желания всегда исполняются именно тогда, когда ты перестаёшь чего-либо желать.
Неделя пролетела в мгновение ока, и наступил самый конец декабря.
После исчезновения сестры я начал подавать заявки на все однодневные подработки, какие только попадались мне на глаза. Если бы захотел, я мог бы забить ими всё своё расписание на декабрь.
Не то чтобы меня интересовало заработать на этом денег.
Я просто хотел очистить голову.
Мне хотелось забыть многое из того, что произошло. А поскольку у меня больше не было причин следить за Токивой, свободного времени у меня оказалось предостаточно.
Мне предлагали самые разные однодневные подработки: работать официантом в переполненном отеле, помогать на дурацких праздничных мероприятиях, регулировать движение на дорогах — и я позволял им полностью заполнять мои дни.
Я всегда ненавидел работать с незнакомыми людьми, а на подобных подработках энергичные штатные сотрудники, как это обычно бывает, совершенно несправедливо на меня ругались.
Ничего весёлого в этом не было, да и настроение мне это ничуть не поднимало, но всё равно было лучше, чем ничего не делать.
Поздно возвращаясь домой, я пил дешёвый виски со льдом, бегло просматривал книги, оставшиеся после сестры, а когда начинало клонить в сон, забирался в постель и засыпал под музыку.
Когда привыкаешь, перестать думать оказывается легко.
Не успел я и глазом моргнуть, как воспоминания о моей первой жизни начали становиться туманными.
Однажды, возвращаясь домой после работы и пробираясь через сугробы, я достал телефон, чтобы уточнить свои планы на завтра, и заметил сообщение на автоответчике.
Решив, что оно пришло из университета, я даже не стал его открывать и сразу удалил уведомление.
Наверняка что-нибудь вроде: «Так ты всё-таки решил — бросаешь учёбу или нет?»
Но это было сообщение на автоответчике.
А значит, оно пришло с общественного телефона.
Ещё одно доказательство моей глупости: сначала я подумал, что это Токива, а сразу после этого вновь возгорелась надежда:
«Постой… А вдруг это звонила Цугуми?»
Даже теперь я всё ещё лелеял эту необоснованную надежду, что Цугуми придёт и спасёт меня, когда я окажусь в беде.
Сомневаюсь, что вообще кто-нибудь мог спасти меня от собственной глупости.
Конечно, Цугуми изначально никак не могла знать мой номер или что-либо в этом роде.
Сообщение оказалось от сестры.
Её голос был едва слышен.
— Братишка, я хочу, чтобы ты вернулся домой. …Эм, между папой и мамой сейчас всё совсем плохо. Если они разведутся, ничего страшного, но… я не знаю, чем всё это закончится. …То есть я даже не знаю, поможет ли хоть чем-нибудь твоё возвращение домой. Но я больше не знаю, что делать.
Несколько секунд она молчала, а затем закончила едва слышным шёпотом:
— Эй, братишка… Мне очень не хочется так поступать.
Мне тоже.
Мне не хотелось идти домой напрямую, поэтому я сворачивал там, где не следовало, и не сворачивал там, где следовало.
После работы я весь взмок, и тело пробирал какой-то странный, неустойчивый холод. По-настоящему отвратительный холод.
Сам того не замечая, я напевал «Creep» группы Radiohead.
Во второй жизни я слишком хорошо понимал чувства, о которых пелось в этой песне.
Потому что я не был тем замечательным человеком, который мог бы подойти Цугуми.
По дороге к вокзалу я проходил через торговый квартал и увидел около десятка детей в школьной форме, исполнявших что-то на ручных колокольчиках.
Я невольно остановился послушать.
Если присмотреться, можно было заметить, что и другие дети играли на самых разных инструментах — например, на аккордеонах и бубенцах.
Музыка была прекрасной.
Похоже, учитель, дирижировавший ими, получал от происходящего огромное удовольствие.
Пройдя торговый квартал, я оказался в жилом районе.
Там целые семьи украшали свои дома, развешивая на них нелепое количество украшений и гирлянд.
Дети резвились вокруг, а родители старательно крепили украшения на стенах, деревьях и заборах.
Я наблюдал за ними издалека.
Увидев всё это с такого небольшого расстояния, я невольно опешил.
Почему они настолько отличаются от меня? — подумал я.
Казалось, будто мы даже не принадлежим к одному виду.
Через некоторое время дети хором произнесли:
— Раз, два, три!
И разноцветные огни одновременно вспыхнули, превратив дом в нечто похожее на парк развлечений.
Зрелище было великолепным и наверняка навевало мысли о Санта-Клаусе и северных оленях.
Я покинул жилой район, словно убегая от него.
Вокруг было слишком много счастливых домов, и я не смог бы вынести, если бы мне снова и снова приходилось смотреть на одно и то же.
Бесцельно бродя по улицам, я добрался до небольшого магазина у дома, куда часто заходил.
Я собирался пройти мимо, но передумал и вошёл.
С трудом подавив желание погреть руки о стаканчик горячего кофе, я взял бутылку виски и направился к кассе.
За прилавком была Хасибами, как обычно.
Она была высокой женщиной, но явно не из тех, кому суждено стать моделью, и, похоже, сама не знала, куда девать свой рост.
Я бы сказал, она была года на три-четыре старше меня.
Светло-каштановые волосы, низкий голос, словно у заядлой пьяницы, и в целом впечатление довольно прямолинейного человека.
Обычно я заходил в магазин около одиннадцати вечера и всегда покупал длинную банку слабоалкогольного пива и пачку красных Pall Mall.
Я не был привередлив.
Скорее, именно потому, что мне было всё равно, я просто покупал самые дешёвые вещи, способные меня удовлетворить.
Я столько раз покупал одно и то же, что она запомнила моё лицо, а потом стала сразу доставать пачку Pall Mall, едва завидев меня входящим в магазин.
Наверняка, увидев меня, Хасибами думала: «А, это тот парень с дешёвым пивом и сигаретами».
Немного стыдно.
Но поскольку она всегда заранее готовила их, я не мог вдруг заявить: «Пять пачек Peace, пожалуйста».
Так я и курил одну и ту же марку несколько месяцев.
Однако в тот день, когда я принёс к кассе виски и шоколадку, но не взял сигарет, Хасибами слегка растерялась.
Она складывала покупки в пакет немного неловче обычного.
— Сегодня без Pall Mall? Бросил? — скромно спросила Хасибами, протягивая мне пакет.
Мне понравилось, как она это сформулировала, и её искренне удивлённое выражение лица.
От этого мне стало немного спокойнее.
Конечно, я просто был рад, что хоть кто-то проявил интерес к тому, что я делаю.
Пусть даже речь шла всего лишь о покупках.
— Нет, просто хотел тебя удивить, — ответил я.
Давно я ни с кем не шутил.
— Что ж, получилось, — рассмеялась Хасибами. — Значит, всё-таки не бросил?
Она немного подумала, затем сказала:
— Ну и ладно.
После чего подняла с пола небольшой виниловый пакет и протянула его мне.
— Тут сигареты с истёкшим сроком годности. Лично я даже не знала, что у сигарет есть срок годности. Хотя, если подумать, для тех, кто их курит, это обычно не имеет значения. Начальник велел мне всё это выбросить, но мне показалось жалко. Так что отдам их тебе.
Я заглянул в пакет.
Там были самые разные непопулярные марки — всего около двадцати пачек.
— Так можно?
— Ну, вообще-то нельзя. Но я думаю, ничего плохого в этом нет.
Пока я раздумывал, правильно ли будет их принять, Хасибами опёрлась на прилавок и похлопала меня по плечу.
— Я анти-Санта-Клаус. Вместо того чтобы дарить хорошим детям игрушки, я дарю плохим взрослым пиво и сигареты. Потому что подарки нужны именно им, а не хорошим детям. …Ну же, бери и уходи.
Я горько усмехнулся и спросил:
— Ты не любишь Рождество?
— Нет, я обожаю Рождество. Всегда любила, ещё с детства. …Проблема в том, что я не в том положении, чтобы участвовать в том Рождестве, которое сама считаю настоящим Рождеством. В этой стране для меня слишком высокие пороги, когда дело касается Рождества.
За мной уже выстроилась очередь других покупателей, поэтому я поблагодарил Хасибами и вышел.
Вскоре я уже закурил одну из подаренных сигарет и продолжил бесцельно бродить по ночному зимнему городу.
Левую свободную руку я засунул в карман.
Да, потому что было холодно.
Но ещё и потому, что я привык так делать.
Я не мог не прятать свободную руку в карман; если я этого не делал, она просто не могла спокойно лежать.
Я как-то задумывался, почему так происходит, и пришёл к мысли: возможно, потому, что в первой жизни я привык держать кого-то за руку во время прогулок, а во второй — никогда этого не делал.
Будто моя рука чувствовала себя одинокой.
Есть ведь теория, что люди начинают курить потому, что их рту не хватает материнской груди, так что кто знает.
Я побродил в поисках подходящего места и в конце концов нашёл отличное в парке.
Это был небольшой парк под мостом, окружённый засохшими деревьями; повсюду валялись пустые банки и бумажные пакеты, а в заборе зияли дыры.
Именно такие места мне и нравились.
Я сел на скамейку и затушил сигарету о перила.
Красные угольки рассыпались, несколько упали на землю и быстро погасли.
Я открыл виски и выпил его прямо из бутылки.
К этому времени она уже сильно охладилась, но всего один глоток разогрел мне живот.
Изначально я просто хотел пошутить.
Мне хотелось всю ночь пьяным бродить по городу и хоть немного притупить свои чувства.
Но…
Если я вот так напьюсь и засну, то действительно могу замёрзнуть насмерть, — подумал я.
Моё тело быстро впитало алкоголь, и чувства начали притупляться.
К тому же меня уже порядком клонило в сон.
Благодаря Хасибами я чувствовал себя чуточку лучше.
Настолько, что мне казалось — пожалуй, я действительно могу это сделать.
И если бы мне было хоть немного хуже, думаю, я бы не стал сейчас задумываться о самоубийстве.
Самое опасное время наступает тогда, когда тебе совсем плохо, но ты уже наполовину оправился.
Я был рад этой внезапно подвернувшейся возможности.
Странно, но когда доходишь до этой стадии, сожаления начинают приносить утешение.
Если чувство достаточно сильное, утешить может что угодно.
Всё начинает казаться чужим делом.
А когда становится совсем плохо, ты даже можешь получать удовольствие от собственного отчаяния.
Поэтому я изо всех сил старался думать о грустном.
Я пытался стать одним из тех людей, которые на пороге смерти вспоминают все свои сожаления.
Я попытался по-настоящему взглянуть в лицо мыслям, от которых прежде старательно уклонялся.
Голова была мутной от усталости и алкоголя, поэтому вспоминать было трудно.
Но стоило мне подумать о «сожалениях», как в памяти всплыло несколько расплывчатых картин.
Одной из них, разумеется, было видение: «А что, если бы с Цугуми всё сложилось лучше?»
В воображении я увидел, как мы без цели разговариваем о всяких пустяках, совсем как в тот день в библиотеке.
Но этим видение не ограничивалось.
Я видел одну прекрасную вещь за другой — то, что «могло бы произойти».
Не стану утомлять тебя перечислением каждой из них.
Но, увидев это, я немного удивился.
Размышляя обо всех этих счастливых возможностях, я понял, что вокруг меня всё это время были разбросаны маленькие осколки счастья.
Но я не замечал их.
А порой даже сам растаптывал их в прах.
И почему?
Потому что всё это время я думал лишь о своей первой жизни.
Думаю, я просидел на той скамейке примерно до четырёх утра.
Я не переставал дрожать, начал кашлять, словно заболел, но никаких признаков того, что я вот-вот умру, не было — мне просто было очень холодно.
В конце концов я вернулся домой, дрожащими руками натянул на себя одеяло и уснул.
Я вспомнил, как в начальной школе, когда мне очень не хотелось чего-нибудь делать, я принимал ледяную ванну, надеясь таким образом простудиться и заболеть. Но это никогда не срабатывало.
Я проснулся в тусклом дневном свете, включил обогреватель и, несмотря на полное отсутствие аппетита, заставил себя съесть немного хлопьев с молоком на пустой желудок.
Я вышел на улицу и закурил сигареты, которые дала мне Хасибами.
Я чувствовал себя довольно вяло, но это была не простуда и не пневмония. Я был здоров — просто совершенно лишён сил.
Когда я вернулся домой, мой план уже окончательно сформировался.
Я решил, что продолжу брать такие подработки одну за другой, а когда накоплю достаточно денег, отправлюсь в путешествие.
Уеду как можно дальше на юг.
А когда сбережения закончатся, стану бродягой или кем-нибудь вроде того.
По сути, я решил последовать примеру своего бывшего лучшего друга Усумицу.
Знаю, звучит безумно, но именно этого мне и хотелось.
Да, в моей жизни останутся разве что редкие приёмы пищи, которых я буду ждать с нетерпением. Развлекаться можно будет, глядя на звёзды и цветы, слушая птиц и насекомых, а главной заботой в жизни станет погода.
Вот такой она будет.
Я подумал, что, живя жизнью бродяги, могу однажды встретить Усумицу, который будет заниматься тем же самым.
И тогда мы снова станем лучшими друзьями, как в первой жизни.
Будем делить друг с другом куски хлеба, устраивать территориальные войны с другими бродягами, вместе собирать банки и соревноваться в каких-нибудь глупостях вроде того, кто соберёт больше.
Просто вот так.
Каждый день будем спать под звёздами и просыпаться вместе с солнцем.
А потом я перестану вообще заботиться о своей первой жизни.
Останутся только самые необходимые для существования вещи.
Чёрт, как же по-человечески это звучит.
Но какая-то часть меня смотрела на эту фантазию совершенно трезво.
В конце концов, я, скорее всего, никогда не встречу Усумицу, не приспособлюсь к жизни бродяги и просто умру в одиночестве, брыкаясь и крича.
До самого конца повторяя:
«Всё должно было сложиться иначе».
Но если я умру, никому не будет до этого дела.
Ну… разве что моя сестра прольёт по мне несколько слёз.
Несмотря на то, как она себя ведёт, она была доброй девушкой, которая заботилась о своём брате.
В последнее время я начал понимать, что эта её сторона ничуть не изменилась.
Да, она приходила ко мне, потому что не могла больше выносить жизнь дома.
Но мне казалось, что второй причиной было желание утешить меня.
Возможно, я ошибался.
Но мне нравится думать, что я волен думать так, как мне хочется.
Я задумался, что станет с моей семьёй, если меня не будет.
Может быть, семья просто распадётся, постепенно всё меньше и меньше способная держаться вместе.
А может, без меня эти трое, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту, наоборот, сплотятся и начнут поддерживать друг друга.
Как бы то ни было, это казалось гораздо лучшим исходом, чем тот, в котором они находились сейчас.
Меня не приводил к смерти какой-то дух самопожертвования.
Я просто думал: если моя смерть принесёт хоть какую-то пользу, это было бы неплохо.
Это было моё личное дело.
Мои мысли об отказе от самого себя становились всё глубже.
Ирония заключалась в том, что в тот самый момент, когда я отрёкся от всякой привязанности к миру, я наконец смог увидеть его очарование.
Пока я считал «мир, в котором прожил свою жизнь» никчёмным местом, стоило мне убрать из него самого себя — и он вдруг оказался поразительно прекрасен.
Некоторое время спустя я отправился на очередную подработку.
Даже дешёвые рождественские украшения, которые попадались мне по дороге, заставляли моё сердце дрогнуть.
Лёгкий снег, окрашенный оранжевым светом уличных фонарей, был зрелищем, которым я не мог насытиться.
Мне даже нравилось вблизи рассматривать форму каждой маленькой сосульки, свисавшей с крыш.
Я был словно приезжий, впервые увидевший снег в этом городе.
Теперь мне стало совершенно ясно.
Даже то, чему ты не придаёшь особой ценности, стоит тебе это потерять — или хотя бы осознать, что можешь потерять, — и ты начинаешь видеть в этом нечто незаменимое.
В тот самый момент, когда начинаешь хотеть умереть, жизнь начинает сиять.
А в тот самый момент, когда начинаешь хотеть жить, смерть начинает казаться сладкой.
Но сколько бы я ни понимал эту истину, пока я действительно не потерял всё, я не мог по-настоящему её почувствовать.
Человек не слишком хорошо приспособлен к подобным вещам.
Вот уж действительно неудобство.
Само собой разумеется, что во второй жизни я ненавидел Рождество.
Но это не значит, что я ненавидел сам дух Рождества или христианство в целом. Я ненавидел то, что каждый раз, когда кто-нибудь произносил слово «Рождество», мне казалось, будто это просто очередное оправдание.
Это было примерно как испытывать отвращение к человеку, который постоянно повторяет слово «волонтёрство». Не то чтобы в волонтёрстве было что-то плохое.
Разумеется, моё первое «я», скорее всего, как раз с удовольствием использовало слово «Рождество» в качестве оправдания.
Так что я прекрасно понимал, что моя ненависть к Рождеству могла быть всего лишь проявлением предвзятости.
К тому же неудивительно, что со временем я возненавидел день рождения, который никто не отмечает.
Но предубеждение это было или зависть — я ненавидел Рождество. Ненавидел до чёртиков.
И когда я понял, какую именно подработку выбрал на двадцать четвёртое декабря, то осознал, что крупно облажался.
Я решил просто откликаться на любую подработку, которая попадалась мне на глаза, обращая внимание только на рабочие часы и совершенно не глядя на описание самой работы.
Поэтому лишь в день выхода я узнал, что весь день буду работать в переполненном универмаге, нарядившись Санта-Клаусом ради какого-то розыгрыша.
Я вполне мог просто не прийти и устроить себе выходной.
Но когда я подумал об этом, провести весь день взаперти дома казалось ещё более унылой перспективой.
В любом случае мне было бы паршиво.
Поэтому я решил, что лучше уж выбрать вариант, за который мне хотя бы заплатят, и вышел из дома.
Когда я вошёл через служебный вход универмага, совершенно не чувствуя никакого праздничного настроения, там уже толпилось около двадцати человек — таких же праздных и любопытных людей, которые решили подработать в канун Рождества.
По их лицам было совершенно очевидно, что у большинства из них никаких планов на Рождество не было.
Хотя несколько человек пришли вместе со своими возлюбленными, что только добавляло ситуации неловкости.
Я невольно тихо рассмеялся.
Большинство добровольцев составляли студенты колледжа, и почти все пришли с друзьями.
Включая меня, в одиночку пришли всего четверо.
Один был мужчина, по виду давно привыкший к подобной работе.
Другой — мужчина с пирсингом, которому, похоже, вообще не было дела до окружающих.
И последней была единственная девушка.
Думаю, вы уже понимаете, к чему всё идёт.
Неловко стоя в углу, там была девушка, которую я знал слишком хорошо.
Хиираги.
Увидев меня, она слегка склонила голову.
Я сделал то же самое, но, как и всегда, она, похоже, не догадывалась, кем я был на самом деле.
И всё же — подумать только, мы встретились именно здесь.
Должно быть, мы мыслили очень похоже.
В конце концов, в наших первых жизнях мы были возлюбленными.
Я задумался, не решила ли она тоже, что такая подработка лучше, чем сидеть взаперти дома.
Через несколько минут, когда все собрались, нам начали объяснять, что нужно делать.
И тогда я впервые за долгое время услышал то самое волшебное заклинание:
— Разбейтесь на пары.
Как и следовало ожидать, ни у Хиираги, ни у меня не оказалось партнёра, поэтому в итоге мы остались вдвоём.
Ничего подобного не происходило со времён старшей школы, и от этого мне стало одновременно немного неловко и по-своему тепло — словно я ненадолго вернулся в прошлое.
Наряженные в душные костюмы Санта-Клауса, с шапками до самого верха, мы должны были празднично приветствовать семьи и влюблённые пары, говорить им что-нибудь вроде:
— С Рождеством!
— С Новым годом!
И всё это — практически без всякого душевного участия.
По ту сторону стола не было ни одного человека, который не выглядел бы счастливым.
Глядя на стоявшую рядом со мной Хиираги, я подумал, что когда-то мы сами должны были находиться по другую сторону.
Хиираги с трудом старалась быть вежливой с посетителями, и смотреть на это было до боли тяжело.
Когда мы вернулись в пыльную комнату отдыха, нам раздали коробки с бэнто.
Снаружи всё было украшено в рождественских цветах, но внутри оказался самый обычный обед.
Я оставил примерно половину, выбросил мусор в картонную коробку, сунул пропуск в карман и отправился прогуляться по магазину.
Я работал здесь уже не впервые, так что знал, что здесь довольно многое спускают с рук. Если просто ходить, где вздумается, серьёзных неприятностей не будет.
Из-за Рождества в магазине было полно народу, однако в музыкальном отделе на пятом этаже почти никого не оказалось.
Мне не нужно было ничего конкретного, но ноги сами понесли меня туда.
Разглядывая гитары и органы, я вспомнил музыкальный кабинет, который часто посещал в старшей школе.
Именно там я встретил Хиираги в день репетиции выпускной церемонии, вспомнил я, и от этого мои щёки слегка потеплели.
Переходя из одного угла магазина в другой, я вдруг заметил одну вещь — Hohner Marine Band.
Это была деревянная десятиканальная губная гармошка, и дизайн мне почему-то понравился. Примерно так же, как можно восхищаться функциональной красотой пистолета. Да и само название — «Marine Band» — приятно звучало.
И тут я внезапно решил купить её сестре в качестве рождественского подарка. Интересуется она музыкальными инструментами или нет — неважно. Если она хотя бы на этот день сделает вид, что ей нравится, меня это вполне устроит.
Для губной гармошки она была немного дороговата, но я без колебаний купил её и даже попросил красиво упаковать.
Только выйдя из магазина, я понял, что губная гармошка, кажется, идеально подходила моей сестре.
Мне было нетрудно представить её маленькие руки, держащие губную гармошку и искусно играющие на ней. Более того, у меня возникло ощущение, будто в своей первой жизни она действительно играла на губной гармошке.
После этого я направился в курилку на улице.
Пока находился внутри здания, я этого не замечал, но на улице стоял лютый холод. Я не знал, когда именно начался снег, но местами его уже выпало до десяти сантиметров.
Облака были настолько плотными, что из-за темноты, несмотря на то что был всего лишь день, казалось, будто уже наступила ночь. Куча машин ехала с включёнными фарами.
Я рассеянно посмотрел на парковку и заметил знакомую синюю машину. Моя голова дёрнулась.
Это была машина, которую я часто видел во времена своей слежки. То есть та самая машина, на которой разъезжали Токива и Цугуми. Модель была довольно редкой, так что я узнал её сразу.
Вот ведь надо было внимательнее изучить расписание, которое дал мне Токива, — пожалел я. Если бы я знал, что эти двое тоже окажутся здесь, я бы ни за что не взялся за эту работу.
Докурив вторую сигарету, я не спеша вернулся в комнату отдыха. Достав из сумки расписание, я ещё раз взглянул на него.
Судя по расписанию, после этого они собирались поужинать в дорогом ресторане.
Ну просто замечательно.
Думаю, вы уже догадались, что произошло дальше: Токива и Цугуми подошли к маленькой лотерее, которую мы с Хиираги проводили.
Стоило мне их увидеть, как взгляд тут же заметался в поисках места, где можно спрятаться. В такой момент мне было бы проще умереть, чем встретиться с Токивой.
Я совершенно точно знал: если он увидит меня в подобном месте, в такой день и за таким занятием, то непременно выжмет из этого немного счастья для себя. Сегодня я не собирался становиться его кормом.
Я бросился к первому попавшемуся месту — за рождественскую ёлку, стоявшую у стены. Дерево было огромным, метров пять в высоту, так что спрятаться за ним было самое то.
Однако, когда я обошёл ёлку сзади, с другой стороны как раз кто-то выходил, и я резко затормозил.
Мы едва не столкнулись лоб в лоб.
Не думаю, что мы с Хиираги смотрели друг другу в глаза дольше секунды.
Но нам и этого хватило.
Мы вместе присели за ёлкой и стали ждать, пока Токива и Цугуми уйдут.
К счастью, нам удалось остаться незамеченными. Правда, мы здорово перепугались, когда подошёл какой-то ребёнок и, увидев нас, закричал:
— Мамочка, Санта прячется! Их двое!
Ну спасибо тебе, мелкий.
Когда Токива и Цугуми отошли от лотереи, я задумался, что они собираются делать дальше. Возможно, Хиираги, сидевшая рядом и тяжело вздыхавшая, думала о том же.
Чёрт, нечасто мне бывает настолько паршиво.
Наступило пять часов, и время проведения лотереи подходило к концу; поток посетителей тоже постепенно иссякал. Мы с Хиираги бездельничали вместе в комнате отдыха.
В углу комнаты стояло старое радио. Деревянное, с двумя огромными ручками, оно едва слышно проигрывало музыку.
Больше смотреть или слушать было нечего, поэтому я сосредоточился на радио.
Из него доносилась хорошо знакомая мне песня.
«Starting Over» Джона Леннона.
Я начал тихо и непринуждённо подпевать.
В этот день в своей первой жизни я тоже… подумал я. Тоже напевал эту самую песню.
Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что вспоминаю то, чего совершенно не должен был помнить.
И тут же заметил, как хлынул поток воспоминаний из моей первой жизни.
Огромное количество информации с невероятной скоростью заполнило мой мозг, отчего я едва не потерял сознание.
И именно тогда я вспомнил.
Токива и Цугуми вот-вот должны были умереть.
Если смотреть на судьбу человека в долгосрочной перспективе, возможно, всё в конце концов уравновешивается.
Обычно такой взгляд на жизнь принимают люди, которым не везёт, — в качестве утешения.
Но в этом единственном случае всё было бы наоборот.
Как ни странно, осознание этого не вызвало во мне особой реакции.
«А, точно. Эти двое умрут.»
Вот и всё.
Наверное, я должен был этому радоваться.
В конце концов, моя ненависть к Токиве никуда не делась, а Цугуми всё равно никогда не могла стать моей.
И правда, если речь идёт о чём-то недостижимом, разве не лучше, чтобы оно просто перестало существовать?
Мне не было их жаль. Какая разница? Они уже прожили такую счастливую жизнь.
Более того, можно даже сказать, что это счастье — умереть на вершине своего счастья.
Наверное, подобное мог сказать только человек, который десять лет прожил совершенно бесполезной жизнью.
Наступило шесть часов.
Если всё происходило так, как я себе представлял, то прямо сейчас Токива и Цугуми выключали автомобильное радио и вставляли в стереосистему компакт-диск.
Это был Lennon Legend, и они слушали песни одну за другой, начиная с первой — Imagine, — в том порядке, в каком они шли в списке.
А когда звучала двенадцатая песня — Starting Over, — они должны были умереть.
Я поднялся, подошёл к радио в углу и прибавил громкость.
Почему мои воспоминания вернулись именно сейчас? — задумался я.
Почему я сделал перерыв именно в это время? Почему в этой комнате вообще было радио?
Постойте… а как давно оно здесь стояло?
Я ведь точно знал, что ещё на прошлой неделе его здесь не было.
Мне начало казаться, что всё это было каким-то знаком.
К тому времени, когда песня закончилась, я пришёл к одному совершенно необоснованному выводу.
Меня снова испытывали.
Проверяли, смогу ли я найти подходящего партнёра в своей второй жизни.
Проверяли, смогу ли я сделать правильный выбор.
Я вытер мокрое лицо рукавом и посмотрел на себя в зеркало. Вот он я — в этом идиотском костюме Санта-Клауса.
— Ты имеешь право знать всё это, — сказал я. — Всё, абсолютно всё произошло по моей вине. Я влюбился не в того человека. Если бы я этого не сделал, сейчас я наверняка жил бы почти такой же жизнью, как в своей первой. А если бы я остался прежним, то и моя семья, и Усумицу, и ты тоже остались бы прежними. Всё было бы так же. Мы по-прежнему жили бы полноценной, счастливой жизнью.
Но я совершил ужасную ошибку. Я ошибся в том, в кого влюбился. И вдобавок продолжал верить, что именно она предназначена мне судьбой, не замечая своей ошибки вплоть до этой зимы. Потому что я полный идиот.
Из-за этого все шестерёнки в механизме сбились с места. Даже человек, с которым мы были очень близки в моей первой жизни, во второй стал относиться ко мне ужасно. Я словно источник невезения, заразный для всех вокруг.
Во второй жизни я стал человеком, который не соответствовал роли «первого меня».
А что ещё могло стать причиной этого, кроме появления моего двойника? Кто-то другой исполнял роль, которая в первой жизни была отведена мне.
А моя девушка тоже стала человеком, который больше не подходил на роль «первой её», и поэтому эту позицию заняла её двойница.
Так мы и стали дружелюбными неудачниками.
Наверное, нельзя исключать, что это и была судьба. Но если так, то судьба у нас просто дерьмовая.
Не только я влюбился не в того человека.
Но, Хиираги, я знаю, что ты ничего не могла с этим поделать. Любой, кто знал меня в моей первой жизни, решил бы, что «я» — это Токива, а не тот человек, которым я стал во второй жизни.
…Хотя, если подумать, то, что мы оба влюбились не в тех людей, лишь сильнее запустило ситуацию по наклонной. Нам просто невозможно было «разминуться» сильнее.
Так что мы любили не тех людей.
…Но вот что я думаю.
Даже если эта любовь возникла из-за ошибки, в конечном счёте именно она и является настоящей для наших вторых жизней.
Из-за нашего первоначального заблуждения мы годами продолжали думать соответственно о Цугуми и Токиве.
Теперь Цугуми — «настоящая» для меня, а Токива — для тебя.
И, если честно, уже через час оба они исчезнут из этого мира.
Я долго об этом думал и пришёл к тому, что для нас это идеальный исход.
Потому что, если мы просто продолжим вот так ждать, Цугуми никогда не станет моей, а Токива никогда не станет твоим.
К тому же, каждый раз, когда мы будем видеть их, мы будем невольно вспоминать свои первые жизни, навсегда оставаясь пленниками прошлого.
Так что будет лучше, если Цугуми и Токива просто исчезнут.
Тогда мы наконец сможем вырваться из своих несбыточных мечтаний и неисправимых сожалений.
Да.
В тот самый момент, когда они исчезнут, наши вторые жизни действительно смогут начаться.
Это самый реалистичный и самый разумный путь.
Мы забудем всё о своих первых жизнях.
Забудем всё о Токиве и Цугуми…
Я замолчал.
Этого было достаточно.
Я вышел из туалета и вернулся в комнату отдыха.
Оставалось лишь встретиться с Хиираги и произнести перед ней длинную речь, которую я всё это время репетировал.
Вот и всё, что мне оставалось.
И всё же, вернувшись в комнату отдыха, я понятия не имел, зачем именно поступил так.
Я посмотрел на Хиираги — она, положив подбородок на руки, слушала радио, — взял её за руку и вылетел вместе с ней из комнаты.
Но другого выбора у меня, по сути, не было.
Я не знал, хватит ли мне одному сил сделать то, что собирался.
А если и существовал человек, который мог мне поверить и помочь, то это была она.
Глаза детей загорались, когда они видели двух Сант, мчавшихся через магазин.
Ну, такое не каждый день увидишь.
Один ребёнок, мимо которого я пробегал на эскалаторе, изо всех сил пытался бежать вверх по движущейся вниз лестнице, чтобы последовать за мной, но далеко уйти у него не получилось.
Честно говоря, зрелище было довольно милым.
Хиираги ничего не сказала и просто пошла за мной. Возможно, в руке, схватившей её, ей почудилось что-то ностальгическое.
И, думаю, я не ошибся, предположив это. В конце концов, я чувствовал примерно то же самое.
На улице нас встретила свирепая метель. Я усадил Хиираги на пассажирское сиденье, сам сел за руль и завёл двигатель.
Видимость была настолько плохой, что невозможно было разглядеть ни разметку на дороге, ни дорожные знаки. Даже тротуар от дороги было не отличить.
Я достал из кошелька расписание Токивы и попытался определить маршрут, которым они должны были ехать.
К счастью, я знал ресторан, в который они собирались отправиться. Если от него взять кратчайший путь до дома Токивы, то я должен был найти тот самый перекрёсток, где произойдёт авария.
От первой песни, Imagine, до двенадцатой, Starting Over… Если считать, что каждая песня длится примерно четыре минуты, получится пятьдесят минут.
Времени оставалось впритык. Я не был уверен, что мы успеем.
И одного лишь того, чтобы добраться туда, было недостаточно. Нам ещё предстояло кое-что подготовить.
Я перечислил про себя вещи, которые нам понадобятся, — то, что будет хорошо заметно.
Мигающие сигнальные фонари. Жезлы для регулировки движения. Лампы. Фонарики. Чем ярче, тем лучше.
Сильный порыв ветра поднял снег перед машиной, на мгновение полностью закрыв мне обзор.
Я рефлекторно отпустил педаль газа, а затем заметил, что пересекаю разделительную полосу, и резко выкрутил руль в другую сторону.
Давай, соберись, — сказал я себе. Что мы будем делать, если сами сначала попадём в аварию?
Ситуация была напряжённой, но в то же время я не мог не находить её забавной. На губах сама собой появилась странная улыбка.
Возможно, одна из лучших вещей в жизни — обнаружить себя делающим то, чего от самого себя никак не ожидал.
В основном это коснулось меня во второй жизни, но когда тебе удаётся совершить что-то «неожиданное», чего ты сам не можешь объяснить, это приносит удивительно приятное чувство.
На светофоре загорелся красный, и мне неохотно пришлось остановить машину. Наверное, я мог бы проехать на красный, но я решил учесть и маловероятный вариант развития событий.
Я взглянул на часы. Времени у нас было не так уж мало.
Затем посмотрел на пассажирское сиденье и увидел, что Хиираги смотрит на меня так, словно ждёт объяснений.
Я немного подумал, а потом первым нарушил молчание.
— Изначально умереть должны были мы.
Возможно, это было не совсем удачное выражение.
— В то Рождество, когда нам было по двадцать. Сегодня именно этот день. В наших первых жизнях тоже шёл ужасный снегопад. …Ты помнишь? Так же, как только что Токива и Цугуми, мы вышли из универмага, собираясь поужинать в ресторане чуть более изысканном, чем обычно, а потом вернуться домой и спокойно отдохнуть.
— Но по дороге обратно из ресторана эта свирепая метель не только практически лишила нас возможности что-либо видеть, но и вызвала отключение электричества на довольно большой территории. Если посмотреть на это с другой стороны, даже романтично. Рождественское отключение света… Кто знает, может, Санта-Клаус споткнулся о провод. Но проблема заключалась в том, что на дорогах, по которым мы ехали, даже светофоры перестали работать. Масштаб отключения был действительно огромным.
— В машине мы слушали диск Lennon Legend, когда это произошло. Ты услышала Starting Over по радио раньше и сказала, что хочешь послушать самое лучшее из творчества Джона Леннона. По-моему, для Рождества идея была вполне подходящая.
— Мы услышали первую песню — Imagine, затем Instant Karma, Mother, Jealous Guy, Power to the People, Cold Turkey, Love, Mind Games, Whatever Gets You thru the Night, #9 Dream. Когда закончилась Stand By Me и началась двенадцатая песня — Starting Over… тогда всё и произошло.
— Из-за отключения электричества и метели мы почти ничего не видели, кроме снега. Я старался вести машину как можно осторожнее. Но вдруг… всё произошло буквально в одно мгновение — я почувствовал чудовищный удар, словно моё тело разорвало на части.
— В то же самое время мне показалось, будто перед глазами вспыхнул ослепительный свет. Может, в нас врезался грузовик или что-нибудь ещё. Может, это был перекрёсток, хотя мне казалось, что мы ехали по прямой дороге.
— Не успев ни к чему подготовиться, не успев ни о чём пожалеть, мы мгновенно лишились жизни.
— …И всё же, когда я в следующий раз открыл глаза, оказалось, что время отмотали на десять лет назад.
— Нет. Если быть точным, время отмотали на десять лет для нас обоих.
— …Наверное, можно назвать это рождественским чудом. Как бы то ни было, нам дали второй шанс.
— Но зачем было отправлять нас назад на целое десятилетие? Нам хватило бы одной минуты, чтобы избежать аварии. И всё же нас вернули на десять лет назад, причём по дороге часть наших воспоминаний оказалась повреждена.
— Можно, конечно, считать, что повреждённые воспоминания — это просто неизбежное последствие настолько далёкого отката времени.
— …Допустим, существует Бог. Или Санта-Клаус. Или как угодно ещё можно назвать некую абсолютную сущность, которая решила дать нам ещё один шанс.
— Почему она отмотала время именно на десять лет?
— Что ж, вот к какому выводу я пришёл.
— Возможно, она не способна просто напрямую спасать людей, попавших в беду. Не может просто сказать: «Вот и всё, ты спасён», — и изменить происходящее.
— Возможно, всё, что она может сделать, — дать человеку честный второй шанс.
— Она способна предотвратить бессмысленную смерть. Но, похоже, не более того.
— Поэтому я не знаю, как именно всё это произошло. Но если посмотреть на ситуацию со стороны, возможно, наша роль заключается в том, чтобы помогать.
— Помогать нашим двойникам.
— Отдать другим людям места, которые в наших первых жизнях занимали мы.
— Уступить их той красивой, словно с картинки, счастливой молодой паре и смириться со второй жизнью, которая во всём противоположна нашей первой.
— И, разумеется, мы преуспели.
— Мы передали Токиве и Цугуми роль тех, кто попадёт в ту аварию.
— …Честно говоря, я не знаю, действительно ли это к лучшему.
— Ведь если бы мы умерли в тот день, это означало бы, что наши жизни были идеальными от начала и до конца.
— Мне кажется, это куда лучший выбор, чем прожить десять пустых лет.
— Если мы проигнорируем их, та же самая авария произойдёт, и их жизни оборвутся.
— Если я прав, то, в теории, именно этого мы и должны хотеть.
Хиираги внимательно слушала меня, не произнося ни слова.
Я снова почувствовал странное чувство ностальгии, увидев краем глаза, как она кивнула.
— Однако, — продолжил я, — сегодня слишком радостный день, чтобы оставить такую трагедию без внимания.
— В конце концов, сегодня канун Рождества, и мы к тому же одеты как Санта-Клаусы. Разве Санта-Клаус был бы Санта-Клаусом, если бы не дарил людям радость?
— …Кроме того, точно так же, как я любил свою первую жизнь, в каком-то смысле я должен любить и ту пару, которая проживает её заново.
— Как бы мне ни хотелось это признавать, Токива — дорогой мне другой я.
— И пусть это любовь, основанная на ошибке, но я, второй я, люблю Цугуми.
— Уверен, ты чувствуешь то же самое.
— Поэтому я хочу, чтобы мы доказали: мы способны воспользоваться тем, что нам дали второй шанс.
— Учитывая все уроки и выводы, которые мы вынесли из первой попытки, давай сделаем вторую гораздо лучше.
Когда мы нашли место, где должна была произойти авария, и закончили подготовку, до отключения электричества оставалось, судя по всему, около пяти минут.
Думаю, мы смогли управиться так быстро благодаря тому, что Хиираги сразу поняла, что именно я пытаюсь ей объяснить.
Мы встали рядом под уличным фонарём и стали ждать отключения электричества.
Хиираги робко коснулась моего плеча и спросила:
— Ты когда-нибудь раньше вот так спасал кого-нибудь?
— Нет. Впервые, — ответил я. — Поэтому я бы не сказал, что сейчас делаю что-то настолько хорошее. Я должен был стать человеком, способным спасти бесчисленное количество жизней, но только сейчас решил спасти двух людей, которых хотел спасти. Но разве все мы не такие в той или иной степени? Не думаю, что мне стоит испытывать из-за этого особую вину.
— …Понятно. Если посмотреть с этой стороны, наверное, ты прав. Я тоже впервые использую свои воспоминания, чтобы кого-то спасти, — сказала она. — С самого начала второй жизни мне ни разу не приходило в голову использовать свои воспоминания для чего-либо. Видишь, к чему это привело, но на самом деле я просто хотела скопировать свою прошлую жизнь…
— Я тоже, — виновато признался я. — У меня никогда не было других намерений.
— …Понятно, — улыбнулась Хиираги, опустив голову.
Она улыбалась с плотно сомкнутыми губами, лишь слегка приподняв уголки рта, но почему-то эта улыбка очень напоминала мою собственную.
Это была улыбка, продиктованная осторожностью.
Выражение лица, которое часто появляется у трусов, боящихся даже собственного счастья.
Мне стало тяжело на душе от одного вида её лица.
— Мне правда очень жаль, что я втянул тебя во всё это, — сказал я. — Я знаю, что не имею права просить тебя о помощи. В конце концов… во всём виноват я с самого начала. Если бы в своей первой жизни я водил осторожнее, этого бы не произошло. Если бы я не совершил такую глупую ошибку, все люди вокруг меня просто могли бы жить счастливо.
Хиираги подняла указательный палец.
— Эй, можно я кое-что спрошу?
— Что?
Хиираги тихо заговорила:
— Возможно, то, что мы собираемся сейчас сделать, не такая уж хорошая вещь. Возможно, мы совершили ужасную ошибку, пытаясь заполучить тех, кто был нам дороже всего. Возможно, именно твоя ошибка направила жизни других людей по худшему пути во второй раз. Возможно, всё, что изменилось за последнее десятилетие, уже невозможно вернуть назад …Но всё равно ведь нет никаких причин, по которым я не могу быть счастливой, правда?
Я слегка растерялся от неожиданности.
— Э-э… Ну… наверное, нет.
— Я рада, что снова могу вот так с тобой разговаривать, — сказала Хиираги, а затем прищурилась. — Эй, как думаешь, нам сейчас стоит радоваться? Да, всё это время мы были рядом, но разве сегодня не первый раз, когда мы по-настоящему признали друг друга? Можно ли назвать это нашей встречей заново — во второй жизни?
Я почувствовал, как губы сами собой растянулись в улыбке.
— Ты права, права. Ладно, тогда давай отпразднуем нашу встречу.
Вот именно такой разговор нам и подходит, — подумал я.
Хиираги неловко протянула руки.
Я осторожно обнял её, но, разумеется, это тоже получилось довольно неловко.
— Ой нет, я начинаю нервничать, — со смехом, посмеиваясь над самой собой, сказала Хиираги.
Но за десять лет это был первый раз, когда мы обнимали друг друга или нас кто-то обнимал.
Неудивительно, что мы нервничали.
— …Только не сердись на меня, ладно? — сказала Хиираги, уткнувшись лицом мне в грудь. — В старшей школе я смотрела на тебя свысока, потому что ты находился примерно в таком же положении, как и я. Это помогало мне сохранять хоть какую-то душевную устойчивость. Когда становилось тяжело, я сразу смотрела на тебя и думала: «Мне всё-таки лучше, чем ему», — и от этого мне становилось легче. …Ужасно, правда?
— Думаю, ты так и делала, — неловко улыбнулся я. — Потому что я делал то же самое.
Хиираги некоторое время молчала.
— В таком случае, — сказала она, подняв голову, — думаю, мы можем посмотреть на всё иначе.
— Ты смотрела на меня свысока, а я смотрел свысока на тебя — и благодаря этому мы смогли пережить те годы.
— Даже когда тебя не было рядом, когда мне становилось одиноко или пусто, я представляла, что ты находишься рядом со мной. И если ты делал то же самое…
— В каком-то смысле, даже когда мы потеряли друг друга из виду, мы всё равно всегда поддерживали друг друга.
— Думаю, мы можем воспринимать всё именно так.
— Очень уж по-нашему.
— …Действительно очень по-нашему, — усмехнулся я и кивнул.
Я встретился с ней взглядом.
Возможно, из-за всех тех тяжёлых лет, которые успели накопиться за нашими плечами, мы оба инстинктивно отвели глаза.
Но такую фразу я должен был сказать, глядя ей прямо в глаза.
Я снова твёрдо посмотрел на неё.
— Что ж, до отключения осталась меньше минуты. Почти пришло время нам спасти людей, которых мы ошибочно полюбили… но всё-таки действительно полюбили.
Хиираги решительно ответила:
— Да.
— Но… эм, можешь немного подождать? Прежде чем свет погаснет и всё вокруг погрузится во тьму, я хочу проверить кое-что напоследок.
— …Я знаю, что и на это у меня нет права. Ведь я тоже с самого начала гналась не за тем человеком.
— Но мы с тобой не самые порядочные люди, так что давай не будем выяснять, у кого на что есть право.
— Что проверить?
Не успел я договорить, как она приподнялась на носках и поцеловала меня в щёку.
— Прости, — сказала Хиираги. — Вот и всё.
Действительно, больше ничего проверять не требовалось.
Всего через мгновение я вдруг понял множество вещей.
Я всегда слишком сильно зацикливался на поверхностном.
Это было моей слабостью — она повлияла и на мои воспоминания во второй жизни, и даже на образ мыслей.
Из-за этого я игнорировал чувства, которые не мог выразить словами.
Даже сам факт того, что я поступал именно так, мне было трудно выразить словами.
Я понял, что совершенно ничего не помню о том, что хотел помнить вечно.
Я потерял из виду то, что действительно важно, и то, что не имеет значения.
Мне вообще не следовало так цепляться за воспоминания из первой жизни, которые даже не казались настоящими.
Мне следовало воспринимать их всего лишь как «один из возможных вариантов развития событий».
— Значит, вот насколько близки мы были, — сказала она, опустив глаза.
Практически в тот же момент Хиираги отступила на шаг и повернулась ко мне.
И все огни погасли.
Настоящая тьма, к которой мы были совершенно безразличны, накрыла город.
Точно так же, как в тот день десять лет назад.
Это действительно была совершенно нелепая картина.
Два Санта-Клауса посреди ночи, после отключения электричества, с жезлами для регулировки движения в руках — и они действительно регулируют движение. Даже друзьям в такое не поверишь.
Разноцветные сигнальные фонари, расставленные повсюду, с определённой точки зрения и правда выглядели как рождественские огни.
Красный, синий, жёлтый, зелёный.
Хотя времени у нас почти не было, мы всё равно постарались расставить их красиво.
Я настолько погрузился в эту причудливо-фантастическую атмосферу, что каждый раз, когда какая-нибудь пара останавливалась перед нами на машине, я бесчисленное количество раз говорил:
— Счастливого Рождества!
Хотя вообще-то мне совершенно не следовало хотеть это говорить. Наверное, пронизывающий холод и костюм сделали что-то с моей головой.
Метель действительно была ужасной, и даже просто держать глаза открытыми было тяжело. От холода я неосознанно стискивал задние зубы, отчего начала болеть челюсть.
Мёрзло практически всё тело, настолько, что я уже даже не чувствовал, насколько тепло одет.
Кроме того, время от времени нам приходилось смахивать снег, покрывавший сигнальные фонари, поэтому мы постоянно перебегали с места на место.
Совершенно неудивительно было бы, если бы нас сбила машина.
Но нам удалось выжить — возможно, благодаря нашим примечательным нарядам.
В тот день я впервые был благодарен Санта-Клаусу.
Будь я Джеком Фонарём, то точно бы погиб.
Хотя было бы неплохо, если бы костюм был немного теплее. На холоде он защищал далеко не так хорошо, как выглядел.
Я промёрз до костей.
Пока мы регулировали движение, я всё время думал о Хиираги.
И я имею в виду не наши первые жизни.
Я совершенно естественно вспоминал всё то общее, что было между нами во второй жизни.
Когда мы ехали на автобусе на футбольный матч международной школы, на мероприятие по приобщению к искусству или куда-нибудь ещё, нам не с кем было сидеть, поэтому мы всегда молча занимали самые передние места.
Мы вместе ждали возле медицинского кабинета школьную медсестру, которая так и не приходила.
Во время бейсбольного турнира я спрятался в пустом классе. Она сделала то же самое, и мы оба пропустили церемонию открытия.
В списке присутствующих на открытии культурного фестиваля только напротив наших имён стояла отметка о неявке.
В день репетиции выпускной церемонии мы встретились в музыкальном кабинете и заключили негласный союз.
В день выпуска мы были единственными, кто сразу ушёл после длинной речи нашего классного руководителя.
Даже в университете мы по-прежнему оставались без друзей, всегда сидели в дальнем углу аудитории и хмуро смотрели перед собой.
Я не знал, были ли это хорошие воспоминания или плохие, но они утешали меня так же, как музыка.
А затем — примерно через двенадцать минут после отключения света — мимо нас медленно проехала та самая синяя машина, и мы проводили их взглядом.
Мы провожали тех, кем когда-то были сами.
От начала и до конца они ни о чём не знали.
Токива и Цугуми не знали, что являются моим и Хиираги двойниками, и, пока мы сами им об этом не расскажем, никогда не узнают, что мы спасли им жизни.
Но, возможно, так даже лучше.
Лично мне было невероятно приятно осознавать, что мы спасли им жизни, а они даже не заметили этого.
Теперь, когда с ними всё было в порядке, наша цель была достигнута.
Но раз уж мы зашли так далеко, то решили довести дело до самого конца.
Поэтому мы продолжали регулировать движение до тех пор, пока электричество не вернулось.
Когда электричество наконец вернулось, мы были холодными, как трупы: волосы и кожа покрылись инеем, и, скорее всего, мы уже успели простудиться, подхватить пневмонию или что-нибудь в этом роде.
Нам хотелось где-нибудь согреться, но все магазины уже закрылись.
Вдобавок ко всему, колёса машины намертво увязли в снегу, и она никак не хотела трогаться с места, а большую часть своих вещей я оставил в универмаге, так что я даже не знал, с чего начать.
Для начала мы решили выкрутить печку на полную мощность и отогреться в машине.
У нас уже не осталось сил даже на самый короткий разговор; мы лишь по-идиотски дрожали от холода.
И тут я услышал звон колокола.
Часы пробили полночь.
Да. Этот момент означал конец повтора.
Впереди нас ждал мир, о котором мы совершенно ничего не знали.
Никаких признаков того, что вот-вот начнётся третий цикл, не было.
Моя настоящая девушка, стуча зубами от холода, едва заметно улыбнулась мне.
— Холодно… — сказала она.
Наверное, даже на эти слова ей пришлось собрать все оставшиеся силы.
— Ага, холодно, — ответил я, но едва произнёс это, как почувствовал внутри что-то тёплое.
Если подумать, все эти десять лет мне не с кем было делить холод.
Интересно, почему же тогда я вдруг почувствовал себя таким счастливым?
Наши двойники продолжали занимать наши места, все пропущенные мной занятия уже было не наверстать, родители вот-вот должны были развестись, сестра была в депрессии, мой лучший друг собирался покончить с собой, а прямо сейчас я сам чуть не замёрз насмерть — и всё же я был счастлив.
Что бы ни случилось дальше, мне казалось, что я смогу со всем справиться.
Я чувствовал, что вместе с Хиираги мы как-нибудь да преодолеем всё, что угодно.
Это была совершенно ничем не подкреплённая вера, но вера не всегда нуждается в основаниях, чтобы обладать силой.
Возможно, весь этот хаос сегодняшнего дня просто выбил меня из колеи, но мне почему-то казалось, что тогда я был счастливее, чем в свой первый двадцатый день рождения.
А это, скажу я вам, очень и очень многое значит.
Это было счастливое Рождество, к которому я шёл целых десять лет.
Руки всё ещё дрожали, когда я взял Хиираги за руку.
— Эй, Хиираги, — сказал я.
Мысли у меня ещё не успели толком прийти в порядок, но мне нужно было что-нибудь сказать.
— За эти десять лет мы многое потеряли. Возможно, кое-что и приобрели, но по сравнению с тем, что мы потеряли, это кажется сущей мелочью. Я не могу одобрить эти десять лет. Совсем. Мне кажется, мы прожили десять почти совершенно бессмысленных лет.
Хиираги пристально смотрела на свою руку.
— Но, — продолжил я, — когда я вижу тебя, мне кажется, что я снова могу начать всё сначала. Нам вовсе не нужно отматывать время назад или что-то в этом роде. Я только что это понял. Нечто совершенно невероятное. Кажется, я снова влюбился в тебя. И даже не потому, что в первой жизни ты была моей девушкой. Я просто влюбился в ту девушку, которая сейчас сидит перед моими глазами… Так что же нам назвать этими потерянными десятью годами? Что за бесплодное десятилетие. Хиираги, я сделаю всё, что в моих силах, в надежде, что ты снова меня полюбишь. Всё будет так, словно мы только встретились.
— …Это может оказаться довольно трудно, — улыбнулась Хиираги. — Потому что я уже слишком сильно тебя люблю.
Вот же.
Она в точности знала, что я хотел услышать.
Я приблизил лицо и поцеловал Хиираги.
Как всегда, вышло неловко, но я был безумно счастлив.
Это было совсем как начать всё сначала.
Я вернулся домой на рассвете, совершенно не чувствуя сонливости. Более того, я чувствовал себя так словно заново родился.
Тело казалось легче обычного, а когда я посмотрел в зеркало, то заметил, что моё лицо за одну ночь изменилось.
Подготовка к моему перерождению была завершена уже давно. Но если бы не сегодняшний день, я, скорее всего, так и не смог бы этого заметить.
Посреди комнаты я потряс подарком, который мне подарила моя девушка, и с кровати донеслось невнятное бормотание.
Я посмотрел туда и увидел, как сестра начинает подниматься. Похоже, она снова сбежала из дома.
Я тихонько положил бумажный пакет возле подушки, стараясь, чтобы она этого не заметила.
Она сонно посмотрела на меня.
— Братишка?
И тут же снова уткнулась лицом в подушку.
Но почти сразу заметила подарок возле подушки и с лёгким опозданием, словно ещё не до конца пришла в себя, протянула:
— О-о…
После чего села на кровати.
Она достала подарок из пакета, аккуратно разорвала обёртку и открыла футляр. Внутри лежала губная гармошка.
Она поднесла её ко рту и тихонько дунула. Затем отняла от губ и снова протянула:
— О-о…
Моя сонная сестра словно на время лишилась своих колючек, и сквозь неё проступило несколько черт её прежней личности.
Я сел на кровать и сказал:
— Эй.
Она ждала здесь меня.
Это было не просто совпадением.
А значит, мне оставалось сказать одну вещь.
— Твой старший брат вернулся из будущего через десять лет.
Всё ещё сонная, она, естественно, рассмеялась.
— С возвращением!
Мне всегда немного нравился этот ответ, поэтому я сказал:
— Рад вернуться.
И потрепал её по голове.
Она посмотрела на меня с неодобрением, но, судя по тому, что не стала сопротивляться, в глубине души, думаю, ей это понравилось.
— Твой старший брат вернулся из будущего, в котором рошло десять лет, — сказал я. — И поэтому получил ещё один шанс прожить свою жизнь с десяти до двадцати лет.
— …Когда началась эта вторая жизнь, я знал, какие ошибки совершу, и знал, как мне на самом деле следовало поступить. Начиная с того момента я мог стать вундеркиндом, разбогатеть до неприличия, стать пророком или даже мессией. Возможно, я даже смог бы стать счастливее, чем в первой жизни.
— Но я не хотел ничего менять. Меня вполне устроило бы просто прожить ту же жизнь, что и раньше.
Сестра посмотрела на меня, моргая.
— Однако, пытаясь заново прожить свою первую жизнь, я всё испортил. Даже зная, что должно произойти, было невозможно прожить жизнь в точности так, как я её помнил, — и понял я это лишь тогда, когда было уже слишком поздно.
— Не успел я оглянуться, как во второй жизни я стал несчастнее, чем в первой, и на этом всё не закончилось. Большинство людей, с которыми я был близок в первой жизни, во второй прожили совершенно никчёмные жизни. Это была цепная реакция негатива.
— За эти десять лет я понял, насколько моя беспечность превратила всё в хаос. Я чувствую себя настоящей чумой на земле.
— …Но именно поэтому теперь я знаю. Я знаю, что нам следовало бы жить лучше. И я знаю, что даже самые незначительные различия способны изменить человека.
— Невозможно знать, к чему в итоге придут люди. Но именно поэтому нет никаких причин считать, что когда-нибудь мы не сможем быть счастливы. Мы можем перестать думать, будто то, что всё всегда происходило определённым образом в прошлом, хоть что-то говорит о нашем будущем.
Я закрыл глаза, снова открыл их и сказал:
— И поэтому я хочу начать всё сначала. Думаю, пришло время нам начать сопротивляться.
— Я ничего не понимаю, — конечно же, ответила сестра.
— Думаю, поймёшь, — сказал я.
Конец.
Я понимаю, что это невероятно неподходящее начало для послесловия к моей первой книге, но в детстве я действительно не слишком любил романы.
Само по себе это не такая уж удивительная вещь, однако даже став взрослым, я не обнаружил, чтобы что-то особенно изменилось.
Я вовсе не хочу сказать, что сам жанр романа лишён какого-либо очарования. Когда дело касается создания историй, мне кажется, что именно в романах, а не в фильмах или комиксах, скрывается наибольший потенциал.
Но большинство романов, которые сегодня выходят по всему миру, попросту не соответствуют моим художественным стандартам — нет, шучу. И это тоже не совсем так.
Есть бесчисленное множество писателей, до уровня которых мне, я знаю, не удалось бы дотянуться даже за всю свою жизнь.
«Тогда почему же ты не любишь романы?»
На самом деле я написал эти строки именно для того, чтобы вы сами задали мне этот вопрос.
Итак, если вы, дорогой читатель, попались на мою уловку и действительно хотите услышать ответ, полагаю, я мог бы выразить его примерно так:
«Кто-то написал то, о чём я хотел прочитать. Но написал это не так, как мне хотелось.
А кто-то написал именно так, как мне хотелось. Но написал не о том, о чём мне хотелось».
Думаю, проблема всё-таки во мне. Если говорить начистоту, мои вкусы несколько… искривлены. Возможно, ещё с самого раннего детства.
Так или иначе, причина именно в этом: я не стану утверждать, будто в мире почти нет книг, которые действительно «цепляют» меня, но ситуация весьма близка к этому.
И потому однажды я подумал:
«Вместо того чтобы перебирать море книг в надежде, что среди каждой сотни найдётся одна-единственная, настолько искривлённая, чтобы понравиться мне, гораздо проще будет просто написать её самому».
Закончив свою первую книгу и оглянувшись на результат, я, честно говоря, уже не уверен, является ли написанная мной история той самой «искривлённой» историей, которая способна меня удовлетворить.
Но, учитывая всё время, которое я в неё вложил, думаю, я сделал всё, что было в моих силах.
Я был бы признателен, если бы вы заметили хотя бы какой-нибудь след этих усилий.
А если тем временем вы просто получили удовольствие от этой истории, ни о чём особенно не задумываясь, — что ж.
Думаю, для автора не может быть большей чести.
— Сугару Мияги.