— Даю слово, мы вместе выясним, как далеко простирается власть вашего рода, потому что будь я проклята, если спущу это дело на тормозах.

Директор Ония повернулась к Флории спиной, не дав ей возможности ответить на свои обвинения. Но даже если бы и дала, у Флории не было ни малейшего желания это делать.

Хотя Констебль Грифон и заверила Флорию, что провал в Куле никак не отразится на ее послужном списке, большинство директоров не разделяли решение Тайрис.

По возвращении ассистенты рассказали всё о своем пленении. Тот факт, что и профессора, и военные ни на секунду не задумываясь бросили их во время попыток побега, вызвал немалую шумиху. Флория не только была офицером, командующим миссией, но еще и вернулась живой и невредимой. Люди пытались свалить всю вину на нее, ведь профессора были уже мертвы, а очернять их память никому не хотелось.

— Прости, сестренка. Это все моя вина, — произнесла Квилла, мысленно проклиная свой длинный язык.

— Не переживай, Квилла. Она просто ждала повода брызнуть ядом. Ты здесь ни при чем. К такому отношению я уже привыкла, — ответила Флория с грустной улыбкой.

Лит видел сквозь ее стоическое выражение лица всю ту боль, что она скрывала. Мысль о том, что он оставил ее один на один со столь несправедливым отношением, больно кольнула его. Пока Лит со дня своего возвращения был одержим лишь мыслями о том, как разобраться с Камилой и Квиллой, Флория всегда была рядом с ним. Она выслушивала все его тирады и тревоги, даже следила за тем, чтобы он нормально питался.

Он забыл, что в отличие от него, Флория дорожила своей карьерой. Многие недолюбливали Лита по самым разным причинам, но его это совершенно не волновало, ведь его должность рейнджера была временной. Флория же всю жизнь шла к этой цели, идя на бесчисленные жертвы, лишь бы доказать, что она — нечто большее, чем просто избалованная девчонка, использующая имя семьи для продвижения по службе.

— Не берите в голову Онию, капитан Эрнас. Она всегда была заносчивой стервой, — произнес лорд Мефаал, застав всех врасплох. И не только потому, что они ожидали от вдовца гнева, но и потому, что он выглядел более скучающим, чем большинство людей в зале.

Мужем Йондры оказался мужчина лет под семьдесят, среднего роста, с седеющими волосами и аккуратно подстриженной бородой. В его карих глазах не было ни следа боли или ярости — только горечь.

— Вашей вины здесь нет. Просто, чтобы скрыть позор от потери лучших кадров, академиям нужен козел отпущения. Что до моей жены, не вините себя в ее судьбе. Она умерла так же, как и жила — за работой. — Его слова прозвучали настолько холодно, что показались жестокими.

— Благодарю вас, лорд Мефаал, — ответила Флория, тщательно взвешивая слова. — Хочу заверить вас, что вклад профессора Йондры был…

— Поберегите это для поминальной речи. Райнер рассказал мне о ее последних днях, и этого мне более чем достаточно, — перебил он, а затем повернулся к Литу. — Рейнджер Верхен, полагаю? Вы были ее последним любимым проектом. Надеюсь, она хорошо к вам относилась.

При этих словах к разговору присоединилась небольшая группа людей. Все они были одеты в цвета дома Мефаал и смотрели на троих ветеранов Кулы со странной смесью зависти и раздражения. Дети Йондры были уже достаточно взрослыми, чтобы обзавестись собственными детьми, и, помимо внешнего сходства с покойной матерью, всех их объединяло суровое выражение лиц.

— Да, — кивнул Лит. — Я здесь, чтобы отдать дань уважения Йондре и передать вам ее последние слова.

— Замечательно. Не прошло и месяца, а вы уже перешли на имена, — произнес мужчина лет под пятьдесят, сморщив нос так сильно, что Лит почти ожидал, что тот вот-вот плюнет.

Лорд Мефаал сжал плечо старшего сына, заставив его заткнуться, после чего попросил Лита продолжать.

— Прямо здесь? Не лучше ли найти место поукромнее? — спросил Лит.

— Здесь в самый раз, — отрезал лорд Мефаал.

Лит сделал несколько пассов руками и пробормотал какую-то тарабарщину, после чего материализовал прямо посреди круга людей голограмму последних мгновений Йондры, изо всех сил стараясь сымитировать ее голос.

— Пожалуйста, передай моим детям, что я не бросила их, и что мои последние мысли, даже эта последняя ласка, были только для них, — произнесла голограмма добрым и заботливым голосом, несмотря на боль от глубоких ран. — Передай им, что мне жаль, что я так и не смогла стать той матерью, которую они заслуживали. Я потратила жизнь впустую, всегда отдавая приоритет не тем вещам. В конце концов, я всех подвела. Свою семью, Райнера, даже тебя. Если бы я только могла получить еще один…

Лит изо всех сил старался передать всю ее искренность и сожаление, однако его слушатели, похоже, не впечатлились.

— Благодарю вас, рейнджер Верхен. — Лорд Мефаал слегка поклонился Литу и Флории, и за ним тут же последовала остальная часть семьи. — Смею заверить, что ни у кого из вас не будет с нами проблем. Благодаря нашей поддержке и показаниям Райнера, можете не сомневаться: Ония не станет помехой.

— Как вы все можете быть такими бесчувственными? — Квилла была единственной, кого это растрогало до слез. — Вы только что буквально видели, как она умирает, и вам плевать, как она получила ранения или была ли она отомщена?

— Мы знаем о вас, маг Эрнас, — произнесла женщина лет под сорок, утирая слезы Квиллы платком. На ее лице играла нежная улыбка, а выражение было поистине материнским. Даже Лит был потрясен, увидев, что дочь Йондры больше растрогана словами Квиллы, нежели последними словами собственной матери.

— Вы сирота, поэтому, наверное, считаете семью чем-то святым. Но это не так. Моя мать умерла для меня давным-давно, после того как я поняла, что своих студентов и давно утерянные цивилизации она любила больше, чем меня. Она проводила со мной время лишь для того, чтобы заставить изучать магию, и потеряла ко мне интерес, как только осознала, что я не одарена. Противоположность любви — это не ненависть, а безразличие, и я уже давно стала к матери столь же безразличной, сколь она была безразлична ко мне. Я не бесчувственная, дитя. Просто я отскорбела по ней еще много лет назад.

— Как вы думаете, почему мы проводим похороны здесь? — спросил лорд Мефаал. — Она проводила в Черном Грифоне куда больше времени, чем у нас дома, так что ее настоящей семьей стали эти люди. Не знаю, было ли ее сожаление искренним, да мне, честно говоря, и плевать. Это слишком мало, и сделано слишком поздно, чтобы иметь хоть какое-то значение.

Оставшись наконец одни, Флория, Квилла и Лит долго молчали, каждый погруженный в свои мысли.

— В детстве я ненавидела то, как мама вечно пыталась вмешиваться в мою жизнь, командовала мной и заставляла делать то, что сама считала для меня лучшим, — заговорила наконец Флория. — Однако теперь, повзрослев, я наконец понимаю, почему она всегда рвала жилы, чтобы поужинать вместе с нами, и тратила каждую свободную минуту на то, чтобы донимать меня. Это был ее извращенный, манипулятивный, безжалостный способ оставаться важной частью моей жизни.

— Мы можем уйти? — спросила Квилла. — Внезапно мне до смерти захотелось обнять маму и сказать, что я ее люблю.