ПРОЛОГ 

— Жизнь в Кацувамачи. — Военное шествие. — Диалог на крыше.  

Между Сейрейтеем и Руконгаем, если судить по общественной безопасности Общества Душ, пролегала огромная разница. Впрочем, различия присутствовали и внутри самого Руконгая: в местах, начинавшихся с семидесятого района, почти каждый день слышались звон клинков и запах крови, а при таком положении дел смерть подстерегала тамошний народ постоянно.  Сейрейтей , напротив, был «городом», построенным для шинигами и знати, и, хотя там имели место различные злые умыслы и козни, дух насилия в нем почти не ощущался. Но и в нем имелся участок, где разило ржавчиной, как и во всяких закоулках Руконгая, — территория Одиннадцатого Отряда, захваченная называвшими себя членами «Отряда Зараки» головорезами. Таков был заполненный грозноликими, далекими от понятия дворянства мужчинами район Кацувамачи. В центре же области располагались казармы насильно придававшего атмосфере, царившей в округе, нотки жестокости Джуичибантая, чьей эмблемой служил тысячелистник. 

В других отрядах имя капитана редко использовалось в качестве названия подразделения. В прошлом, конечно, один из них именовался “Девятым Отрядом Мугурумы”, но это было немного из другой оперы. Зараки Кенпачи ни разу не называл своих подчиненных «Отрядом Зараки», да и официальным это наименование не было; члены Одиннадцатого Отряда сами не заметили, когда начали себя так величать. 

Были среди них и лисы в тигриных шкурах[1], но подобные шинигами в Одиннадцатом Отряде надолго не задерживались, поскольку понимали, что окружавшие их лисами как раз таки не являлись, а значит и угнаться за ними не получится. 

 [1]虎の威を借る狐 (Тора но и-о кариру кицунэ) — букв. "лиса одолжила власть тигра" о людях, которые кичаться, прикрываясь чужим величием, сами из себя ничего не представляя.

У всех членов Одиннадцатого Отряда, конечно, были различные характеры и способности, но каждого из них можно было назвать свирепым рычащим тигром. Отличные друг от друга по внутреннему складу, все они имели одну блажь: постоянную погоню за силой. Найдут время воспользоваться чужим могуществом — затопорщатся и со всей дури начнут бить противника головою. И как раз потому, что они так упивались сражениями, им дозволялось носить на спине знак тысячелистника. Приструнить их мог бы только влиятельный обладатель иного звания, от которого веяло суровостью, например, главнокомандующий Ямамото или капитан Унохана, однако в присутствии капитана Зараки их поведение удивительным образом дисциплинировалось, и они сплачивались, словно единый живой организм.  Но не потому, что они боялись Зараки. Конечно, были и такие, но суть заключалась в ином: все они хотели вместе воевать под предводительством Зараки Кенпачи. Многие по тем или иным причинам желали умереть, сражаясь там же, где и он: и мечтавшие его превзойти, и ненавидевшие его, и те, кто просто восторгались его силой. Им не дано было знать, ринутся ли они с Зараки Кенпачи на битву, или сами скрестят с ним мечи, но для каждого в равной степени было ценно стоять с ним на одном поле боя. 

Не боялись их только жители, открывшие в округе кабаки. Из поколения в поколение здесь селились люди, которые стремились поближе лицезреть сокрушительную силу бывших Кенпачи подобно обитателям Мира Живых, чье сердце восторженно колотилось при виде шествовавших на боксерский ринг смельчаков.  

Однако среди поселенцев тоже попадались особы с крутым нравом: одна хозяйка питейного дома, например, как-то зарядила по голове разбуянившегося нижестоящего офицера бутылкой сакэ. Именно из-за склонности местных «быть готовыми к бою» воздух там, пусть и пропахший ржой, обдувал иначе, нежели сухой руконгайский.  

Жившие в том районе люди планировали, как и всегда, открыть сегодня свои заведения. Все, впрочем, понимали, что произошедшие один за другим предупреждение об атаке вторженцев и экстренный созыв капитанов случились неспроста, поэтому они хотели сделать хоть что-нибудь для больше всех рисковавшего собой Одиннадцатого Отряда. А может быть, под этим предлогом они собирались воочию увидеть и услышать о его подвигах. Как бы то ни было, в тот день местные жители стали свидетелями явно ненормального зрелища.  

* * *

Шаг... 

Начало всему положил спокойный шаг вперед, сделанный одним крепким мужчиной. — О чем этот старикан только думает... говорил же ему, что сам со всем управлюсь... — бормотал он, продолжая ступать вдаль. 

—  О чем вы? Разве капитану под силу в одиночку отследить Арранкара со слабым реяцу? — спросил, так же шагнув вперед, выбритый парень.  

— И кроме того, даже если капитан прикажет не идти, мы все равно пойдем за вами следом.  — Тут же увязался за тем бритым юноша с блестящими черными локонами. 

— Говорю сразу: вмешаетесь в мою зарубу, я вас, сучонышей, перережу. 

 Глядя в спину произнесшего это мужчины, что шел впереди, мрачнолицые мужчины перешептывались друг с другом: 

— Впервые с нами такое. Не кажется вам? 

— Э? Ты чё, не проспался? Когда тот ублюдочный Куросаки заявился, мы тоже всем отрядом шныряли туда-сюда! 

— Да я не о том толкую, болван! 

— Чего?! 

— Капитана в тот раз с нами не было!  

То тут, то там вспыхивала ругань, но, убедившись, что фигура капитана удалялась все дальше и дальше, бранившиеся, естественно, прекратили чесать языками, подстроились под движения идущей перед ними толпы и все как один зашагали вперед. 

Раздался один шаг, затем другой, и вскоре они слились в издаваемый той ватагой топот, а немного погодя уже... 

* * *

Первым обратила внимание на это хозяйка питейной. Не заботясь о взлете и падении уровня тревоги, она как обычно убиралась перед заведением, но вдруг резко обратила свой взгляд в сторону, увидев, как распахнулась массивная дверь расположенной в конце дороги казармы Одиннадцатого Отряда. За нею женщина увидела знакомую фигуру Зараки Кенпачи, бывшего, по её мнению, сильнейшим из сильнейших. Она, конечно, знала, что два года назад капитан потерпел поражение от рёки, но несмотря на это символом силы для всех оставался исключительно он. 

При бедре мужчины висел характерный для него одного занпакто, чьи ножны и рукоять были многократно обмотаны сараши; должно быть, посчитала она, пошел кромсать вторженцев. Увидеть идущего на бой Зараки Кенпачи — добрый знак, подумалось хозяйке, однако, поглазев некоторое время на дверь, она заметила кое-что странное и поспешила позвать готовивших что-то внутри шинка соработников: 

— Эй, вы, а ну все сюда! Не знаю, что там творится, но аж дух захватывает! — И понеслось. Раздававшийся из кабака шум быстро распространился на соседние дома, из чьих окон и карнизов начали выглядывать жильцы, уверенные в том, что после долгого наблюдения за сорвиголовами из Одиннадцатого Отряда их уже почти ничем было не удивить; однако от бросившегося в глаза зрелища их сердца живо затрепетали, но совсем по иному поводу.  

В начале дороги ступал всем известный в округе Зараки Кенпачи, капитан Одиннадцатого Отряда, из-за плеча которого время от времени показывала свои розовые волосешки висевшая на мужчине девочка (должно быть, Кусаджиши Ячиру, его лейтенант). На мгновение поселенцам почудилось, что та парочка шагала в тени, ведь за ними наискось шествовали Мадараме Иккаку, третий офицер, и Аясегава Юмичика, пятый, а за ними следовало до двадцати офицеров в развевавшихся черных шихакушо. Однако на этом тёмная вереница не заканчивалась, поскольку из большой двери казармы без конца появлялись головорезы Одиннадцатого Отряда, черным ковром застилая главную улицу.  

За Кенпачи следовали всевозможные шинигами из Джуичибантая, от офицеров шестого ранга и ниже, обычно не показывавшихся, до простых солдат вроде Макизо Арамаки, целые дни проводивших в казармах. Так и влеклось это грозное “черное сборище” за “белым силачом”; но до чего же странно было наблюдать этих обыкновенно без устали вопивших громил безмолвно топтавшими теперь главную улицу Сейрейтея...  

От лицезрения процессии, состоявшей из более чем двухсот пехотинцев, многие из местных жителей испытали неведомое доселе волнение. “Отпад...” — бормотали они не пойми кому, наблюдая за просто-напросто волочившимися мужчинами. Почему они так себя почувствовали, им было неведомо, ведь ничего особенного те солдаты не делали, а наблюдать за шедшими по дороге вояками было занятием утомительным. В конце концов, их и раньше замечали носившими вокруг по несколько десятков человек, но тогда их горлопанство еще никого, казалось бы, не могло тронуть. Тем не менее, увидев маршировавших позади Зараки Кенпачи мужчин, от которых веял один и тот же дух, они пленились удивительным чувством, словно оказались посреди некой гравюры. 

Позади растерянно, но с восхищением наблюдавшей на происходившим кабатчицы радостно промолвил кое-что один старик, которому из всех горожан дольше всего довелось наблюдать за Одиннадцатым Отрядом:  

— Никогда бы не подумал, что вновь увижу подобное зрелище. Недаром я зажился на свете... 

— Да что там происходит-то?! —взволнованно ответила хозяйка питейной, на что старец ответил ей: 

— Тут и говорить не о чем: на сечу собрались. Вишь, сколько понавалило. Искони прославился Одиннадцатый Отряд тем, что капитан за собой на ратное поле вел тучу служивых. А я-то думал, такую красоту в последний раз только при Куруяшики можно было узреть... — Затем старик направил свою пиалу к небу и, предложив ее кому-то, осушил одним глотком. — Но на то и Зараки у нас Кенпачи. — Так и продолжил счастливый старожил наблюдать за маршем Одиннадцатого Отряда, пока на глазах его блестели слезы. 

* * *

Наблюдали за шествием не только жители соседних домов, но и молчаливый красноволосый шинигами, обосновавшийся наверху отдаленной кровли.  

Члены Джуичибантая шли не шеренгой, но вразнобой, всего лишь пытаясь следовать за капитаном Зараки, но гул их шагов вздымался, как огромная волна, от которой у встревоженных зрителей по телу пробегала дрожь. Что же до красноволосого шинигами, следившего за маршем, то лицо его выказывало ему одному понятные эмоции.  

— Каким ветром тебя занесло сюда, Ренджи? — Красноволосый шинигами, Абарай Ренджи, оглянувшись назад, обратился к тому человеку по фамилии: 

— А вы как тут оказались, господин Иба? 

— Пришел поглядеть, как отряд Зараки на битву собирается, а отсюда лучше всего видно. — Обратив внимание на шедший к сенкаймону Одиннадцатый Отряд, Иба Тецузаемон спросил Ренджи: — Держу пари, ты тоже бы хотел встать в строй. 

— Так я ведь уже в Шестом Отряде... — пробормотал Ренджи, не собираясь, впрочем, отрицать это. — А разве вы, господин Иба, сами не одной крови с Отрядом Зараки? 

— Знаешь, что я тебе скажу: не найдется такого мужика, у которого сердце не ёкнет от упоения этим мастерством, из какого бы отряда он ни был. 

Так и продолжили те два выходца из Отряда Зараки наблюдать за процессией Джуичибантая, предаваясь вспоминанию минувшего. Увидев, как обычно неуправляемые негодяи брели позади Зараки Кенпачи, словно их влекла его абсолютная мощь, Ренджи вновь убедился в силе того мужчины, отличавшейся даже от присущей его капитану, Кучики Бьякуе. Но зная силу Зараки, Ренджи задался одним вопросом. Он и раньше частенько об этом задумывался, но теперь, почувствовав тяжелое, жесткое реяцу Зараки Кенпачи, Ренджи опять начал размышлять на ту же тему, припомнив лик своего боевого товарища, у которого он был в неискупном долгу: “Как же тебе, Ичиго, удалось победить капитана Зараки, да еще без банкая?..”

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ 

— Генерал и алхимик. — Рождение индивидуальности. — Рока Парамия должна умереть. 

Когда-то давным-давно, много-много десятилетий, а может, и сотен лет назад в одной стране жили два брата. Старший был генералом, а младший — алхимиком. Жили они совсем по-разному: старший наслаждался сокрушением своих врагов на поле боя, а младший с улыбкой разделывал беспомощных людей в своей лаборатории.  

Поговаривали, правда, что в одном они все же были похожи: в презрении к другим. Старший брат приносил проигравших в битвах в лабораторию, а младший использовал их как материал для своих "экспериментов". И продолжалось так изо дня в день. Но что за опыты проводил младший брат, этого не знал никто; одни лишь не прекращавшиеся крики и удушающий запах крови без конца витали в лаборатории. Сотни, тысячи человеческих жизней претерпевали там издевательства, и там же гасли. Людей всех возрастов, мужчин и женщин, рубили, сжигали, дробили, перемалывали, раздирали и вновь собирали сантиметр за сантиметром от кончиков ногтей рук до кончиков пальцев ног, соединяли с другими человеческими телами одними лишь внутренностями, заменяли естественные органы на искусственные, пересаживали удаленную зубную пульпу в глазные яблоки, мало-помалу, день за днем растворяли целиком их тела в ванне с разбавленной кислотой. Одним словом, “процедуры” над ними проводили все, какие только можно, посему в телах множества людей пусть и сохранялись жизненные реакции, но истощались души.  

Когда же подвал лаборатории заполнился трупами и безжизненным мясом, братья внезапно умерли: дело в том, что после стольких лет, полных страданий и ненависти, души их жертв освободились от своих цепей, и родилось чудовище, называемое “Пустой”, разгромившее и лабораторию, и обоих братьев вместе с нею. Неторопливо истязая вырвавшиеся из их тел души, оно попыталось их съесть, однако душа младшего брата, вырвавшись из его тела, сравнила на взгляд свой раздавленный труп с тем монстром и сказала: “Превосходно. Это мне и нужно было...” 

Увидев его безумную улыбку, монстр от испуга оцепенел: настолько прочно врезалась в его инстинкты дьявольская улыбка того мужчины, подвергшего себя еще более чудовищному эксперименту, чем самого монстра при его жизни.  Затем душа младшего брата приблизился к душе брата старшего, не осознавшего пока, что он умер. 

— Проклятье... Что, черт возьми, случилось?.. 

— Ничего страшного, братик. 

— Чего? Гах! 

Недолго думая, он вгрызся в его призрачное горло. С восторженной улыбкой на лице младший брат прямо на глазах у чудовища принялся смачно пожирать душу брата старшего, не нужного ему больше экспериментального образца, словно он сходу понял, как функционируют души и Пустые. Цепь же, тянувшаяся от тела взбудоражившегося младшего брата, резко разорвалась, а на месте её расползлась огромная дыра.  

Поняв, что дело нечисто, монстр засуетился, но было уже поздно, потому как сам себя обративший в Пустого младший брат мигом поглотил и убившего их врага, а затем разразился непрестанным смехом. Прошел день, за ним и ночь. Посмотрел младший брат на свои принявшие гротескный облик руки и пробормотал: “Ясно-ясно... Так вот с чего начинается мое совершенное существование?” 

Словно предвидев нечто подобное еще при жизни, он шагнул в новый мир: дабы внедрить в себя цикл жизни и смерти, ему пришлось пересечь порог последней.  

* * *

История эта давняя... 

Жил когда-то в Уэко Мундо один Менос Гранде, а звали его Заэль-Апорро Гранц. Поедая других Пустых, этот монстр вернул себе человекоподобную форму, называемую Васто Лорде, и многие Пустые тогда страшились его. Будучи обычно спокойным “ученым”, вступив в битву, он с безумной жестокостью убивал тысячи Пустых. Тем не менее, он параллельно проводил различные «эксперименты», например, выводил низкоуровневых Пустых для набегов на Общество Душ, а также осуществлял искусственное создание Адьюкаса. В одиночку, однако же, он сражался редко, поскольку не мог контролировать себя во время боя, отчего сокрушал любого, кого намеревался поймать живьем.  

В конце концов король Барраган нанял его придворным исследователем, а с приходом нового правителя, Айзена, его выбрали членом заново созданной организации “Эспада”, основанной на "клинках”, что были под властью Баррагана. Там ему присвоили звание “0”, “Серо”, то есть сильнейшего из всей “Эспады”. 

 Первоначально, как исследователь, он носил другой номер, но разъярившись, более не мог держать себя в руках, и в минуту потрясения его цифра заменялась на «0». Мужчину это, впрочем, не удовлетворяло, поскольку он жаждал ни “силы”, ни “статуса”, а “совершенного существования”. 

После долгих лет потрошения бесчисленных Пустых, Плюсов и шинигами Заэль-Апорро пришел к заключению, что, возвратив человеческих облик, он лишил себя возможности отточить желаемую им силу, “Габриэль”, а значит, нужно было начинать процесс эволюции заново поэтому, проникнувшись идеей начать свое развитие с чистого листа и вернувшись на стадию сохранявшего животные черты Адьюкаса, он разделил свое тело надвое. Все его воинские качества основывались на одном досадном фрагменте, а именно душе старшего брата, которую он сожрал первой: именно она чересчур распаляла его психику, когда дело доходило до сражений, поэтому он и вырвал её из своего организма.  

Деградируя из Адьюкаса в Гиллиана, Пустые теряли рассудок и уже не могли впредь вернуться на более высокую ступень, однако если деградация шла от Васто Лорда к Адьюкасу, то, сохранив и разум, и эго, они могли, теоретически, заново пройти путь развития. Но в результате этого он утратил почти всю свою воинскую силу.  

«Безумец. Как по мне, ты спятил, раз так хочешь стать слабаком», — отметил, глядя на него недоуменно, обладатель пятого номера. И действительно: после того, как Заэль-Апорро выродился в Адьюкаса, его тут же прогнали из Эспады за дурной характер и отсутствие к нему уважения. Тем не менее, после дальнейших опытов и научных изысканий он наконец-то довел до ума тайное искусство перевоплощения, “Габриэль”, а потом вернулся в Эспаду, получив номер “8”, но только за выдающуюся ученость.  

Что до его старшего брата, то он блуждал в облике быка, пока не решился действовать сообща с одной стаей Пустых. Позднее к ней присоединился могучий пантерообразный Адьюкас и, поведя стаю за собой, вернул его к Айзену.  Однако Заэль-Апорро не испытывал никаких чувств к своему “брату”, считая его отрезанным ломтем. Откровенно говоря, когда тот погиб в бою со жнецом душ, ему даже самую малость не взгрустнулось.  

И вот, Заэль-Апорро Гранц, как ученый, тоже отправился сражаться с шинигами, уже не теряя голову от битвы, как в былые дни, ведь чувство наслаждения от состязания в силе служило ему помехой.  Он же обрел такую мощь, которая превзошла и духовную, и физическую силу. Он гордился тем, что даже стал “совершенным созданием”, внедрив в себя круговорот жизни и смерти. Но в итоге, употребив всевозможные уловки, чтобы перехватить нагрянувших в Уэко Мундо противников, а заодно прибрать к рукам свежие материалы для опытов, он... пал в Ад. 

Так и закончилась та давняя история о Заэле-Апорро Гранце. Однако вскоре появился похожий на него как две капли воды Арранкар, о котором отныне поведется новая история, местом действия которой станет уже не прошлое, а настоящее.  

НАШИ ДНИ 

НЕКОЕ МЕСТО В УЭКО МУНДО 

Само существование Заэля-Апорро предал забвению Куроцучи Маюри, а ядро души, отвечавшее за самосознание, низринулось в Преисподнюю. И тем не менее, стоявший в тот момент перед Пикаро (компанией Арранкаров в детском обличье) мужчина выглядел точь-в-точь, как он. Неизвестный, на чьем глазном яблоке в определенном месте было выбито число “100”, вспоминал свое прошлое, считая себя тем самым Заэлем-Апорро, и даже руки его все так же явственно чувствовали наощупь разрубленную плоть, как тогда, во времена его земной жизни. И пусть то, как выглядел его труп, он помнил смутно, но все, что произошло после его превращения в Пустого, а затем развития до Меноса, — прекрасно.  

Быть может, ему следовало счесть странным то, насколько точными эти воспоминания были, но, как подметил Куроцучи Маюри, если он был всего лишь копией души Заэля-Апорро, то, вероятно, даже забытые основным телом знания были сохранены на его “резервном устройстве”.  

“Копия, значит?.. Неужели я всего лишь сотворенный знаниями Заэля-Апорро Гранца послеобраз?..” — Уставившись на ладонь своей руки, он вдруг разразился смехом. — “Но разве не выходит тогда, что мне больше нет нужды быть от него в зависимости?” — прокручивал он в голове слова, о которых еще час назад и подумать не мог.  

Указав на его истинную сущность, Маюри тем самым возбудил в его сердце самые разные эмоции: смятение, страх, опустошенность. Прошла лишь пара секунд, а его уже с головой накрыла бурная волна шока, едва не приведя “эго” мужчины ко краху; но прежде, чем оно сокрушилось, лопнула сковывавшая его цепь, толстая, прочная, внушавшая мысль о том, что он — Заэль-Апорро. И в тот миг, когда она разорвалась, на него бурей нахлынула безграничная радость.  

“А я и не подозревал, как легко на душе от мысли, что я не был самим собой. Воистину, теперь я твердо знаю, что не был я собою, не был!” — мысль эта указывала на то, что потихоньку начинало намечаться отличие от характера и мыслей Заэля-Апорро. Размылась его личность. Возможных причин на то было много, но одной из них наверняка служило повреждение “резервного устройства”, вызванное Ямми.  В самом деле, начинавшиеся с того момента воспоминания значительно уступали по качеству прежним, посему их восполняла объективная информация, усвоенная Записывающими Духовными Жучками. 

Этот факт, впрочем, не беспокоил его, пока на него не указал Маюри, но, вероятно, как раз являясь Заэль-Апорро, он на автомате мысленно подстраивался к любым неудобствам. Размышляя об этом, он вспомнил, что схожая система была встроена в то резервное устройство, Року Парамию. Сжав пожираемую взглядом рук, он увидел, как из её поверхности забил слабый свет. Теперь, когда созданная “нитью Негасьона” связь с тем копирующим прибором, оборвалась, его духовные частицы стали постепенно распадаться. А если так пойдет дальше, то в течение всего нескольких дней от него не останется ничего, кроме праха. 

Осознав, насколько безнадежной была его ситуация, мужчина расплылся в полной упрямства улыбке, ведь он знал, как найти выход из этого затруднительного положения: нужно было простой продолжать питаться, вот и все. Если количество поглощенных им рейши будет стабильно превышать количество разложившихся, то он не исчезнет, а затем уже, захватив душу томящегося за Адскими Вратами “Заэля-Апорро, он с большей долей вероятности сможет слить её с превращенным в образчик “телом”, тем самым присвоив Заэля-Апорро себе. В то же время он собирался не становиться одним целым с человеком, копией которого являлся, а перенять само его существование.  

Будучи полноценной копией Заэля-Апорро, он, вероятно, смог бы успешно смешать свою и его души, однако был в нем один элемент, которым Заэль-Апорро не обладал — сведение о состоянии его души в промежуток между созданием Роки, резервного устройства для копирования памяти и личности, и отделением его “брата”. Для него теперь, учитывая отвергнутый Заэлем-Апорро смешанный темперамент, он представлялся неполноценным, ущербным созданием.  

“Как мне вообще в голову могло прийти отвергнуть самого себя?..” — усмехнулся мужчина, отведя взор от руки, а затем внезапно направив его на пустыню, в сторону которой легонько выстрелил серо. Тонкая, острая вспышка света прорезала край пустоши, а мгновение спустя за ней последовал осветивший горизонт полукруглый взрыв. Одним таким ударом можно было уничтожить какую-нибудь небольшую деревню.  

Пейзаж от вылетевшего серо слегка задрожал, но то было вовсе не марево или мираж, потому как исказилось само пространство. Причина крылась в том, что в него была вложена часть копии души старшего брата того мужчины, но, конечно же, одним сложением реяцу двух Арранкаров воспроизвести подобную силу было невозможно. Как и в случае со Старрком и Лилинетт, один из них был лишь “ключом”. Сливаясь, второй отворял им до сих пор запертый проход, из которого вырывалась сила, в несколько раз более могущественная.  

“Никогда бы не подумал, что упущу настолько потрясающую силу... Прав был, похоже, Ннойтра, что я спятил...” — размышлял мужчина, в то время за как за его спиной раздавались наивные голоски Пикаро: “Эй, что за дела!”, “Восхитительно! Так это и было то самое “Гран Рей Серо”?!”, “Круто!”, “Его же, вроде, Гриммджоу применял?”, “Но ведь Гриммджоу нельзя было, разве нет? Господин Айзен запретил использовать его внутри здания, а он все равно это делал”, “Кушать хочу!”, “А зачем им было вообще стрелять?”, “Г-р-р-р-р-р”.  

Нахмурившись поначалу от их громких возгласов, принявший облик Заэля-Апорро мужчина поспешил притворно улыбнуться и по-доброму обратился к детишкам: 

— Нет... это было обыкновенное серо. — Некто в облике Заэля-Апорро тоже был недурно осведомлен о Пикаро, считая их невинными, но бестолковыми существами. Если уж дурачит белый свет злоба, то устои его подрывает простодушие. Но как бы он ни презирал их, мужчина все же искренне улыбнулся самому себе, поскольку осознал, что и у него была та “простодушная черта”. — Впрочем, по сравнению с тем, что было в золотую пору Заэля-Апорро... оно составило лишь тридцать процентов от его силы. — Он не посмел сказать “мою”, но отчеканил лишь “Заэля-Апорро”.  

Один из детишек, словно заподозрив неладное, спросил: 

— Странно... Такое чувство, словно этот братец... словно этот братец совсем не Заэль-Апорро.  

— Ах, ну да, ты прав. 

— Ась? 

— Я соврал вам насчет того, что мы “давно не виделись”. — Пострелята, услышав чистосердечный ответ Заэля-Апорро, удивленно слклонили головки. — В данный момент я не Заэль-Апорро Гранц. — Жутко улыбаясь, продолжил своими речами отравлять все вокруг. — Но с этой минуты буду стремиться стать Заэлем-Апорро... нет, я стану тем, кто сможет превзойти его.  

— Ничего не понимаю. Тогда кто ты, дядя? 

Мужчина же ответил мальчику, чей обломок маски напоминал наушники, тоном, намекавшим на то, что его не волновало сказанное им.  

— Ах, да. Точно. Можете звать меня Сьен. А теперь, голубчики, живо приступайте к игре.  

— Сьен? Вот так чудное имя. — Сказав это, мальчик в наушниках оглядел стоявших вокруг него детей и обратился к ним: — Ну, ладушки тогда. Так, ребят наших поделим поровну: на тех, кто пойдет охотиться за сокровищами, и на тех, кто пойдет с братцем Сьеном искать “нить” сестрицы. 

Мелюзга, заверещав, втянула в забаву даже тех, кто не любил Заэля Апорро, и принялась играть в “камень-ножницы-бумагу”.  “Сьен” же, подумав, до чего ничтожными они были, вновь обратил взор на свою руку. Сила серо на тот момент достигала, наверное, одной трети от той, что была во времена самого расцвета Заэля-Апорро. 

Тогда, стоя позади Маюри, он исторгнул изнутри себя некое ощущение “силы”, дабы сбежать из Гарганты, и пусть в тот момент он поступил полубессознательно, но былую мощь себе несомненно вернул. Правда, на мгновение. Он бы, вероятно, и занпакто взмахнуть не успел. А для того, чтобы призывать свою силу бесперебойно, его реяцу и “знаний” о прошлом категорически не хватало. Для восстановления своей прежней сущности ему нужны были данные, разбросанные Заэлем-Апорро по различным местам Уэко Мундо после отделения от себя старшего брата. Итак, если ему удастся их собрать и вживить в себя, он сможет вернуть всю силу без остатка.  

Но что же после этого ему останется делать? В планах его были и месть Обществу Душ, и становление королем Уэко Мундо заместо Айзена, а варианты эти, которые Заэль-Апорро бы отверг, аргументируя тем, что тогда урежется время на исследования, приятно грели сердце Сьена.  

Впрочем, он уже решил, чем займется в первую очередь.  

Рокой Парамией. 

Он желал уничтожить смастеренное Заэлем-Апорро “запоминающее устройство”, да так, чтобы оно более не смогло восстановиться. Вот что для него было делом первостепенной важности. Система “нитей” была необходима для вторжения в Ад и Общество Душ. На создание её с нуля ушло бы слишком много времени, поэтому кратчайшим путем было бы прибить Року и отобрать её у девушки.  

Но если его единственной целью являлась система, почему бы просто не приказать отдать её? Что ж, у Сьена была веская причина погубить Року: для него она была единственным средством предотвращения собственного распада, но средство это внушало отвращение. Подумать только, вновь подсоединиться к её нити и влачить существование в качестве “придатка”. Поддерживать жизнь руками той, на которую он смотрел свысока. Нет, путь этот вел к позору, который ему было не снести, и не только потому, что он был рожден как копия Заэля-Апорро, но еще потому, что в копии этой только-только пробудилось “эго”. 

Был, кстати, и ещё один момент. 

Рока, конечно, об этом не подозревала, но постигни она суть силы этих “нитей”, и стала бы для Сьена, вероятно, поистине грозным созданием. Вряд ли бы она стала проявлять к нему враждебность, но следовало подстраховаться, ведь даже величавший себя “совершенным существом” Заэль-Апорро был с легкостью побежден сражавшимся в одиночку шинигами. 

Решив, будучи его двойником, не повторять ту же ошибку, Сьен взглянул на отпадавшие от его ладони рейши и подумал про себя: “Как я и подозревал, использование серо будет ускорять распад. — Ускорять его исчезновение. Но даже рискуя обратиться в ничто, Сьен и не думал нервничать, а лишь обернулся взглянуть за спину. — Но ничего, время еще есть”. 

“Я выиграл!”, “Да это же не “камень”!”, “Мальчики, давайте без мухлежа!”, “А, м-м, а может, жребий бросим — так быстрее...”, “Не, бесит!”, “Да не мухлюю я!”, “Заткнись!”, “Кушать хочу!”, “Р-р-р-р-р-р-р-р!” 

Увидев, что детишки все дурачились, Сьен прищелкнул языком: “Аварийных пайков, чтобы пополнять запас рейши и не помереть, у меня хоть отбавляй”.