Нитта Сэйитиро. Так меня звали до семи лет. Ватари — девичья фамилия моей матери.

Если поискать в сети «Нитта Кадзумаса», найдётся пара небольших статей. Вроде «Подающий надежды японский бариста» или «Гид бариста по приготовлению вкусного кофе».

Однажды, когда он исчез, мама нежно погладила меня по голове и сказала:

— Твой папа уехал очень далеко.

Мне тогда было лет пять или шесть.

Даже ребёнком я понимал — случилось что-то печальное.

Но мы с мамой поддерживали друг друга и жили дальше. С каждым днём становилось всё труднее, но я держался. Однако хрупкое здоровье мамы ухудшалось, и в конце концов её не стало.

В больничной приёмной я спросил у женщины средних лет, предположительно родственницы:

— Мама ушла к папе?

Её ответ был таков:

— Глупый мальчик. Твой отец бросил вас обоих и сбежал.

◇

Скитаясь по домам родственников, я слышал о отце разные слухи.

Он окончил престижный университет в Токио. Настолько любил кофе, что отказался от профессиональной карьеры. Всё же он открыл кафе, работал бариста и неплохо зарабатывал.

Но раз он уже исчез из моей жизни, это не должно было иметь значения — так я думал. А может, просто закрывал на это глаза.

Наверное, я с самого начала догадывался, что дядя как-то связан с моим отцом.

Зачем ему брать к себе сына человека, который оставил ему долги?

Сумика-сан невинно упомянула имя «Нитта», так что она наверняка ничего не знает. Хотя дядя был вынужден закрыть «Сумирэ» из-за моего отца.

Каждый раз, когда я видел её улыбку после этого, меня охватывало чувство вины.

— Сегодня последний день, Сэйитиро-кун!

Сумика-сан в школьной форме похлопала меня по плечу.

Я даже не помнил, какие экзамены сдавал последние дни, но сегодня был заключительный. Раз ничего не случилось, я, должно быть, прошёл их на автопилоте. Уже привычка, что ли?

— Что-то ты не в духе, Сэйитиро-кун.

— Разве? Наверное, экзамены оказались сложнее, чем я думал.

— Только не завали, ладно? Я так жду нашего праздника после сессии!

— А, точно... Я совсем забыл.

Совсем вылетело из головы. Может, смятение загнало это в самый дальний угол сознания.

— Зоопарк, океанариум, ботанический сад или планетарий... Куда пойдём?

Сумика-сан весело напевала, покачиваясь из стороны в сторону.

— Мне решать?

— Я хочу туда, куда выберешь ты! Будет так весело! Мы ведь давно никуда не выбирались вместе!

— Понимаю...

Честно говоря, у меня не было ни малейшего желания куда-то идти с Сумикой-сан. Я не чувствовал, что заслуживаю этого, зная правду. Меня пугала мысль влюбиться в неё ещё сильнее.

— Что-то не так? Что-то случилось?

Я покачал головой и с усилием улыбнулся. В такие моменты помогает въевшаяся привычка изображать «приличного парня». Но выходит ли у меня сейчас хоть что-то похожее на улыбку?

— Всё в порядке. Прогулка с тобой точно поднимет мне настроение.

— Х-хорошо...

Хотя я собрал все силы, чтобы её успокоить, выражение её лица всё же померкло.

Если бы она узнала, что мой отец — этот самый Нитта, как же она бы разочаровалась? Эта мысль печалила меня больше всего.

◇

Под ночным небом лицо мне освещал лишь экран смартфона.

Я смотрел на один и тот же номер, пока глаза не начали болеть, и наконец закоченевшими пальцами ткнул на самый верхний пункт в списке вызовов.

«Дядя Сумирено».

Подавив тошноту, я нажал кнопку вызова и поднёс телефон к уху. Но в ответ... Лишь короткие гудки.

Несмотря на холод, ладони были влажными от пота, и мне было противно. Я вытер их об фартук кафе.

Я пытался дозвониться дяде с момента закрытия, но он не отвечал. Побоявшись, что меня услышат в моей продуваемой комнате, я вышел на улицу... Но это были напрасные опасения.

Моё дыхание становилось в воздухе белым облачком, поднималось вверх и тут же развеивалось ветром.

Может, дядя просто не может взять трубку. Может, он за границей. Или, возможно, он избегает меня. Как бы то ни было, тревога не отступала.

Взгляд упал на табличку «Сумирено», а под ней — на двух снеговиков.

Маленький, которого слепила Сумика-сан, стоял твёрдо и ровно. А у моего треснул бок, и голова вот-вот готова была свалиться.

Дело было не в том, что снег был слишком мокрым или я плохо его утрамбовал. Этот снеговик — это я. Он разваливался, потому что мне не хватало смелости.

Я ткнул носком ботинка в пошатнувшуюся голову. Она упала и рассыпалась, словно лопнувший воздушный шарик.

От взгляда на него меня затошнило, и я закрыл глаза.

Тогда я услышал звуки.

Стук сердца. Дыхание. Завывание ветра. Шум машин на главной дороге.

И беззвучное падение снега, кружащегося в темноте.

Совладелец, который сбросил на дядю долги и исчез, был моим отцом.

Теперь, зная это, я не мог простить себе эту спокойную, уютную жизнь здесь.

Не могу любить Сумику-сан. Не могу позволить ей любить меня... Нелепо... С самого начала мне не было места в «Сумирэ».

На что я вообще надеялся, звоня дяде? На прощение? Возможно... Ведь это он привёл меня сюда, может, он и простит.

Может, он скажет: «Ты не отвечаешь за поступки своего отца».

Именно этих слов мне отчаянно хотелось услышать.

Но именно поэтому я должен был уйти.

Я — сын того человека.

Люди из «Сумирэ» были слишком добры. Я не мог обременять их больше. Не мог позволить себе и дальше на них полагаться.

А если Сумика-сан узнает, что мой отец — Нитта, как же она будет разочарована?

Это пугало меня больше всего.

Я должен уйти из этого дома.

Знаю, это эгоистично. Но я не хотел осквернять эти светлые дни, прожитые здесь.

Я любил «Сумирэ». Хотел остаться здесь навсегда.

Но я не мог остаться.

Поскольку было уже поздно, я тихо вернулся в свою комнату.

Я машинально собрал вещи, стараясь ни о чём не думать. Переоделся из формы «Сумирэ», сложил то немногое, что у меня было. Просто рюкзак, кошелёк и телефон — те же вещи, что были у меня, когда я сюда приехал.

Мысль, что я доставлю хлопоты «Сумирэ» и Сумике-сан, причиняла острую боль, но я объясню всё позже, в сообщении.

Я в последний раз оглядел комнату.

Мне так нравилось здесь.

Мне не хотелось верить, что в этой комнате когда-то жил мой отец.

Я подавил желание закричать, спрашивая, почему он снова и снова тянет меня на дно. В груди скрутило, будто там извивалась змея.

Я вышел из комнаты.

И тут же увидел, как по лестнице со второго этажа поднимается Тоуно-сан, кутаясь в плед. Самый неподходящий момент. Обычно в это время она уже спит в своей комнате, нагрузившись выпивкой. Почему именно сегодня она вышла?

— О? А это что за наряд, Сэйитиро?

— А, э-э... Я просто забеспокоился, хорошо ли закрыл кран в кафе.

— Ого, и настолько, что переоделся полностью? На кухне холодно, да и снег идёт... Я проснулась в туалет и теперь не могу перестать чихать...

— ТЫ уж постарайся согреться, ладно? Без тебя мы все пропадём, Тоуно-сан.

— Что это? Вдруг такой заботливый стал. И сам не мёрзни, Сэйитиро.

— Постараюсь. Спокойной ночи.

— Хм-м? Угу...

Покачав головой с лёгким подозрением, Тоуно-сан пошла вглубь дома.

Сегодня я никак не мог позволить ей себя проводить. Я подождал, пока она скроется из виду, затем быстро спустился по лестнице, накинул обувь и выскользнул наружу.

Когда я открыл дверь, холод ударил в лицо, но он казался чем-то далёким, словно не имел ко мне отношения.

Я сделал несколько шагов и остановился перед одиноко рухнувшим снеговиком. Достал из кармана ключ — тот самый, что дала мне Сумика-сан, когда я заселялся, — и бросил его в почтовый ящик. Раздался глухой стук.

Нет, это был не просто стук... Звук был слишком громким.

Удивлённый, я обернулся на шум.

— Уходишь?

Прозвучал прямой, искренний, вопрос.

В дверном проёме стояла Тоуно-сан, которая, как я думал, уже давно у себя.

— Т-Тоуно-сан? Почему ты...?

— Почему? Любой бы догадался, глядя на то, как ты одет.

Мозг лихорадочно пытался выдать хоть какое-то оправдание.

— Нет, я... просто не хотел, чтобы кто-то узнал, что я пробираюсь за ночными закусками...

— Ключ в почтовый ящик положил... Ты попался на попытке сбежать.

— Ну, это...

— Поссорился с Сумикой?

— Нет.

— Тогда почему?

— Это...

— Значит, узнал про своего отца и семью Сумирено?

— Откуда ты знаешь, Тоуно-сан?

Она тихо вздохнула.

— Вообще-то, отец Сумики сам мне всё рассказал. И о тебе, и о том Нитте.

— З-зачем...?

Я не сдержался и повысил голос. Удар был слишком неожиданным.

— А как же иначе? Если они ставят под сомнение любовь Сумики, то я, как честный и беспристрастный судья, должна быть в курсе. Я сама его спросила.

Она говорила своим обычным тоном, с лёгкой издёвкой, как всегда со мной. Но сейчас у меня не было душевных сил даже на раздражение.

— Сумика-сан знает?

— Нет. Не знает. И я ей не говорила.

— Понятно... И хорошо...

«Хорошо» — пожалуй, не то слово. Скорее, облегчение, хотя и непонятно, для кого именно.

— По твоей реакции вижу, что попала в точку.

— Да...

Я мог лишь кивнуть. Будь это психологическая игра, я бы уже давно проиграл. Моё смятение выдавало меня с головой.

— Мой отец бросил семью Сумирено с долгами. «Сумирэ» — прекрасное место, но мне здесь не место. Поэтому я ухожу.

— Тебе не обязательно брать на себя вину, разве нет? Отец Сумики, наверное, так же считает.

Я покачал головой.

— Я и не беру... Я просто не могу больше смотреть в глаза Сумике-сан или дяде. Не могу быть рядом с такими добрыми людьми, чувствуя себя так, как сейчас.

— Болван. Это и есть «взять вину на себя».

— Называй как хочешь. Это ничего не изменит.

— А по-твоему, это не безответственно?

Её спокойный и прямой вопрос был для меня невыносим.

— Ты даже не знаешь, как мне тяжело уходить! Что же мне ещё делать? Мой никчёмный, дерьмовый отец накликал беду на Сумику-сан и всех остальных! Самое малое, что я могу сделать, — это уйти, чтобы никому в семье Сумирено больше никогда не пришлось думать об этом отбросе!

Кулаки дрожали от ярости и бессилия.

Но Тоуно-сан лишь нахмурилась, не отступая.

— Ты упускаешь главное, Сэйитиро.

— Что главное?

— Завтра... Точнее, сегодня... часов через шесть у нас суббота, рабочий день. Будет настоящий ад. Ты серьёзно собираешься оставить меня и менеджера разгребать это в одиночку?

Полной неожиданностью это не стало.

Она намеренно ткнула в то, о чём я старался не думать.

— Я... собирался написать Сумике-сан позже, чтобы она вызвала кого-нибудь на замену...

— Конец декабря. Смену так просто не найдёшь. К тому же, наши постоянные посетители обожают твой кофе.

— Если бы клиенты знали, что сделал мой отец с семьёй Сумирено, им бы и даром не нужен был мой кофе.

— Это пусть решает управляющая.

— Что?

Она двинула подбородком в сторону лестницы за своей спиной.

— Ты же всё слышала, Сумика? Выходи.

Тут я вспомнил. Голоса в этом старом доме слышны отовсюду. А уж если орать у входа, как сейчас, наверняка будет слышно на втором этаже.

— Не может быть...

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног от собственной глупости.

— Любой бы проснулся от такого шума.

— Ты нарочно задержала меня здесь, да?

— Конечно! — с гордостью подтвердила она.

— Я этого не забуду.

Я знал, что это несправедливая обида, но не мог сдержаться.

— Что ж, по делу. Дальше разбирайтесь сами. Сотрудник, увольняясь, должен лично сообщить об этом начальнику... Таков здравый смысл взрослого мира.

Сказав это, Тоуно-сан наконец скрылась в своей комнате.

Кто тут безответственный, если она сама загнала меня в такую ситуацию?

Меня перекидывали из дома в дом, но такого взрослого, как Тоуно-сан, — ленивого, хитрого, умного и при этом бесконечно доброго, — я не встречал, пока не попал в «Сумирэ».

Но никто не понимал, как больно бывает от такой доброты.

Пока Тоуно-сан поднималась по лестнице, я услышал другие шаги, спускающиеся вниз.

В пижаме стояла Сумика-сан.

Я не хотел её видеть. Не сейчас. Я не мог даже поднять на неё глаза.

— Сэйитиро-кун?.. Что значит... «ухожу»?

Может, она не расслышала за дверью, а может, просто хотела услышать подтверждение. Но я должен был сказать.

Сердце кричало «нет», но я заставил его замолчать.

— Моего отца зовут Нитта.

— ...Что?

Её ответ прозвучал с задержкой. Говорить так — было худшим из вариантов.

— Ватари — девичья фамилия моей матери.

— Погоди... Нитта? Тот самый Нитта?

— Да. Тот подлец, что жил в моей комнате, оставил долги «Сумирэ» и смылся. Прости... я и сам не знал.

— Ясно...

— Жить в доме Сумирено было прекрасно. Я снова мог ходить в школу, у меня была своя роль в кафе. Вы и «Сумирэ» показали мне, что значит иметь своё место. Ты же спрашивала, нравится ли мне на самом деле кофе, помнишь?

— ...Да, спрашивала.

— Да, нравится. Вкус, запах... я всегда его любил. Но я не могу его принять.

— Почему?

— Для меня кофе пахнет семьёй. Когда моя семья собиралась вместе, кофе всегда был рядом. Теперь его запах напоминает мне обо всём, что я потерял. Вот и всё.

Когда я наконец облёк это в слова, всё оказалось до смешного просто. Я ненавидел не кофе.

Я ненавидел своё прошлое. И собственную слабость, которая мешала мне с ним справиться.

Если бы я действительно ненавидел кофе, я бы отказался ещё тогда, когда дядя Сумирено позвал меня. Я знал это с самого начала, но обманывал себя, не хотел смотреть правде в глаза.

— Почему ты мне ничего не сказал? Тебе же всё это время было больно, да?

Её голос дрожал.

— Я хотел быть тебе полезным. Быть полезным «Сумирэ». Мне нравилось готовить для тебя кофе. Это было в радость. Всё, что я делал, я делал по собственному выбору. Я просто хотел обрести своё место.

Я медленно выдохнул, запрокинув голову. Боялся, что если не сделаю этого, сорвутся жалкие, больные слова вроде «рядом с тобой»...

— Я ухожу.

Мои воспоминания о «Сумирэ» были тёплыми и светлыми.

Своя комната, горячая еда, добрые люди рядом. Они показали мне, что значит быть нужным.

Я всем сердцем почувствовал, как это ценно.

— Здесь, в «Сумирэ», была даже минута, когда я подумал, что смогу всё начать заново, снова ощутив этот аромат. Но этот человек — всё равно мой отец. Я не заслуживаю оставаться здесь. Ты — ребенок того, кому причинили боль, а я — ребенок того, кто стал ее причиной. Зная это, я не могу вести себя как прежде... не могу улыбаться рядом с тобой.

Я всегда ненавидел отца. У меня не было другого выбора.

А может, в глубине души я всё же любил его. Он всегда был молчаливым, но когда я пытался сварить кофе, он брал мои руки в свои и осторожно направлял чайник, внимательно следя за мной. И пробовал то, что я приготовил, с таким мягким выражением лица.

Он был моим добрым, крутым, удивительным отцом.

И именно поэтому я не мог его простить. Зачем он предал «Сумирэ»? Зачем бросил маму и меня? Зачем... зачем...

Я остановил себя, прежде чем окончательно сорвался. Нельзя терять самообладание перед Сумикой-сан. Поэтому я вложил всё в одно-единственное, самое искреннее извинение.

— Прости, что не смогу остаться, пока не научусь пить коф...

Слова, которые я с таким трудом выдавливал из себя, развеялись в одно мгновение.

— С сегодняшнего дня «Сумирэ» закрывается на неопределённый срок!

От неожиданного заявления Сумики-сан.

— Что?!

Мне понадобилось целых десять секунд, чтобы осознать услышанное.

— Что ты несешь?!

— Если ты уходишь — магазин закрывается!

— Если нужны люди — позови кого-нибудь другого!

— Сбегающий из дома не имеет права учить меня ведению бизнеса!

— Я не сбегаю... Я ухожу!

— Это побег!

— Сегодня суббота! Нельзя закрываться — потеряешь клиентов!

— Ты не имеешь права отчитывать меня за клиентов, которых сам же и приучил к своему кофе, если сбегаешь!

Мне захотелось схватиться за голову. Моё судьбоносное решение разлетелось в клочья.

Что происходит? О чём она вообще думает? Они прекрасно справятся и без меня.

— Знаю, это безответственно. Но я не могу разрушить твою мечту.

— Я вовсе так не думаю. Если ты уходишь, значит, ты долго над этим мучился.

— Тогда почему?!

— Потому что мне не нужно «Сумирэ» без тебя. Если тебя здесь не будет, нет смысла и открываться. Если мы закроемся сейчас, я просто стану обычной школьницей.

— Ты не можешь просто так...

— Думаешь, я говорю это легкомысленно?

Её голос был твёрдым и гордым, как у благородного рыцаря.

Я знал, как много она вложила в «Сумирэ» душой.

— Я защищаю «Сумирэ», потому что верю, что моя семья когда-нибудь вернётся домой.

Я понимал её чувства, потому что знал, каково это — жить без родителей.

Её родители были живы, но их не было рядом.

И всё же она продолжала верить и всё это время защищала «Сумирэ».

— Разве ты не для этого его защищаешь? Чтобы у твоих папы и мамы был дом, в который можно вернуться?

— Конечно. Сейчас меня трясёт так же, как тогда, когда умерла бабушка... Смотри.

Прислонившись к колонне, она подняла правую руку. Тонкие пальцы дрожали, словно в них не осталось сил.

На это было больно смотреть. Хотелось отвернуться.

— Мне страшно. Я твердила, что мы семья, но ты не доверял мне настолько, чтобы рассказать. Это больно. Но если ты принял это решение всерьёз, я должна его уважать.

— Я...

Я попытался что-то сказать, но не смог. Её голос был ясен, а тон — неоспорим. По сравнению с ней я был на совершенно другом уровне — Сумирено Сумика, достойная гордость школы.

— Я хотела защитить кафе моей бабушки. Это не изменилось. Но теперь это нечто большее. «Сумирэ» — это уже не просто кафе моей бабушки. Оно наше. Твоё, моё, Тоуно. Без всех вас оно теряет смысл.

Её серьёзный взгляд приковал меня к месту. Не в силах встретиться с ней глазами, я молча отвел взгляд.

Я слышал лишь собственное дыхание.

В зимнем коридоре было так холодно, что казалось, я вижу, как оно белеет на лету.

◇

Не знаю, сколько длилось молчание. Я стоял, скованный неловкостью, какой никогда прежде не испытывал.

Оно прервалось, лишь когда Сумика-сан тихо сказала: «Ладно...» — и вернулась в свою комнату.

Теперь я просто так уйти не мог.

Я не мог допустить, чтобы «Сумирэ» исчезло. Это было совершенно неприемлемо.

Я не мог запятнать «Сумирэ», как это сделал тот человек.

Мне нужно было остановить Сумику-сан. Но пытаться говорить с ней напрямую — снова зайти в тупик. Придётся положиться на Тоуно-сан.

Подожду до утра.

Возвращаться в комнату, которую когда-то занимал отец, не хотелось, поэтому я просидел на диване в гостиной до самого рассвета. Казалось, эта ночь никогда не кончится. Я слушал, как тикают секунды на настенных часах. Одиночество вызывало нежелательные воспоминания... Те, о которых я почти не думал с тех пор, как приехал сюда.

Ещё до рассвета послышались шаги на лестнице. Сумика-сан, всегда вставала раньше всех.

Я напрягся, не зная, как смотреть ей в лицо после прошлого разговора, но она не зашла в гостиную, а направилась прямо в «Сумирэ».

Чуть позже вниз спустилась Тоуно-сан.

Я поджидал её у подножия лестницы.

— Тоуно-сан!

Она обернулась на зов. Обычно по утрам у неё было низкое давление, но сегодня лицо выглядело особенно бледным.

— Тоуно-сан!

— Сэйитиро...

Её голос прозвучал низко и глухо, словно из-под земли.

— Что?

Она подошла ближе, прошла мимо и вдруг сзади обхватила меня за шею. Обычно парень-подросток мог бы обрадоваться, что сзади его обнимает красавица, но я узнал этот приём из реслинга... Удушающий захват.

Ещё до того, как я успел среагировать, я почувствовал давление на горло.

— Вот ты что натворил!

— Что ты делаешь?! Я не могу дышать!

— Что ты делаешь, Сэйитиро?! А-а-а-х!

Конечно, Тоуно-сан не из тех, кто по-настоящему душит людей, да и в драке она не была жестокой. Вскоре её хватка ослабла, и она отпустила меня.

Однако шутки в её поведении не было. Она просто сникла, явно признавая поражение.

— Чёрт... Я всё провалила...

— Что случилось?

Отдышавшись, я спросил.

— Я думала, что вчера всё уладила довольно ловко, поэтому ушла, чтобы не подслушивать... но это была огромная ошибка. Кто мог подумать, что Сумика выкинет что-то «такое»?

— Так ты... слышала про закрытие.

— Да. Столкнулась с ней в коридоре, и она вдруг выпалила это...

Я поморщился, во рту появился горький привкус.

— Значит, она серьёзно...

— Серьёзнее некуда. Всё плохо, Сэйитиро. Она уже собиралась выложить в наших социальных сетях пост о том, что «Сумирэ» закрывается на неопределённый срок по «личным причинам».

— Ты шутишь?..

Меня пробрала дрожь. Хотя я прожил здесь меньше года, казалось, будто я в «Сумирэ» уже целую вечность. Сумика так много вложила в этот магазин, и всё это могло исчезнуть в одно мгновение.

— Я выхватила у неё телефон и еле успела остановить, но это ничего не решает.

— Неужели нельзя ничего сделать? Я думал, может, ты сможешь её уговорить, Тоуно-сан.

— «Уговорить»? Ты же сам причина всему этому! Просто останься! Останься здесь!

— Я не могу...

— Главным условием договора Сумики с отцом была её собственная мотивация. Эх, раз уж она такая, слушать она не станет, а другая разумная сторона тоже безнадёжна. Так что теперь я останусь без крыши над головой...

Она тихонько шмыгнула носом.

— Прости.

— Если собираешься извиняться, так исправь всё, Сэйитиро!

— Не могу. Правда, прости.

Она вытерла нос рукавом толстовки.

— ...Если я на тебя давила — прости.

— «Давила»?

— На тебя, Сэйитиро. Я знала, что Сумике ты нравишься, но со мной она всегда сдерживается. Поэтому я доверила её настоящие чувства тебе. Это высокомерие взрослой.

Я не нашёл, что ответить, и лишь впился ногтями в свои ладони, пока боль не пронзила пальцы.

— Но заставлять тебя я не могу. Делай как знаешь.

— Почему? Ведь на кону твоё собственное жильё. Как ты можешь так говорить?

— Потому что я подумала, что так на тебя подействует сильнее. Я права?

— ...Это нечестно.

— Прости. Но взрослые иногда так делают.

— Я попробую поговорить с кем-нибудь ещё.

— Да, поборись ещё. В конце концов, это твоя жизнь.

◇

На улице уже рассвело, но небо было затянуто плотным серым одеялом туч, а свежий снег отсырел под ногами.

Я стоял у дома Сумирено, дрожа от ледяного ветра со снегом, так как не хотел, чтобы кто-то подслушал мой разговор.

Достал телефон, нашёл недавно добавленный контакт и набрал номер. На звонок ответили почти сразу.

— Что, Ватари?

Это была Сиросуга.

— Привет. Ты сегодня свободна?

— Мы сегодня не учимся, так что собиралась пойти заниматься на курсы. Бабушка слишком меня балует, если я остаюсь дома.

— Извини, но у меня к тебе просьба. Не могла бы помочь?

— Зависит от просьбы.

— Помоги Сумике-сан. Сейчас...

Я рассказал Сиросуге всё... Почему не могу остаться в «Сумирэ». И в какую передрягу попала Сумика-сан.

— «Сумирэ» закрывается? Погоди, ты всё это время жил у Сумики-тян?!

— Прости, что молчал...

Я не мог утаить ни детали... Выложил абсолютно всё. Сейчас у меня не было душевных сил что-то приукрашивать, да и быть неискренним с Сиросугой было бы неправильно.

— Пожалуйста, сходи к Сумике-сан вместо меня.

— Так ты уходишь, Ватари?

— ...Да. Поэтому, пожалуйста, Сиросуга. Уговори Сумику-сан за меня.

В ответ на мою отчаянную мольбу Сиросуга ответила прямо:

— Не пойду.

— Пожалуйста, не говори так. Ты же её подруга, разве нет?

— Именно потому, что я её подруга, я и не пойду.

— Ч-что ты имеешь в виду?

— Я — подруга Сумики-тян. А ты для неё кто?

— В каком смысле?

— Я не смогу заменить тебя

— Я просто случайно оказался в доме Сумирено. Меня может заменить кто угодно.

— Ты совсем ничего не понимаешь, дурак.

Её голос прозвучал досадно весело, словно она только и ждала этого момента.

Меня это задело.

— Ты даже не представляешь, как больно принимать это решение! Я люблю «Сумирэ»! Я хочу остаться! Но именно поэтому я не могу!

— Тогда скажи это прямо тому, кому это нужно услышать. А это не я, верно?

Мгновенный ответ Сиросуги тотчас отрезвил меня.

— Я...

Я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Я мог лишь беззвучно открыть рот.

— Знаешь что? Раз уж это, наверное, мой последний шанс, скажу прямо. Я была счастлива. Ты всегда был так внимателен ко мне, хоть я и необщительная. Забыла сказать тогда — спасибо тебе. Ты, может, так не считаешь, но я считаю тебя другом.

Пока я стоял в оцепенении, я услышал, как Сиросуга тихо шмыгнула носом.

— Ты правда не придёшь? Нельзя же просто...

— Пока, Ватари. Прощай.

— Погоди! Я ещё не...

Она безжалостно бросила трубку.

Я смотрел на экран, пока он не погас.

Сиросуга не придёт.

Не осталось никого, кто мог бы протянуть руку «Сумирэ».

Я стоял на перепутье.

Дядя, наверное, знал всё, когда привёл меня в семью Сумирено.

Но у меня не было наглости просто отмахнуться со словами: «Ну и что?»

Это было вопросом гордости.

Сын того, кто причинил вред, не должен получать жалость от того, кому вред причинили.

Это было бы слишком унизительно. Я никогда не смог бы быть с ней на равных. Даже стоя рядом, я бы вечно чувствовал себя виноватым.

Взгляд упал на табличку дома Сумирено и на снеговиков под ней.

Снеговик-калека был доказательством моей слабости.

Покроет ли его падающий снег?

Я знаю правду.

Желать такого забвения — слабость. Я это знаю.

◇

Жалко, но кроме Тоуно-сан и Сиросуги мне больше не к кому было обратиться. В школе я скрывал всё о себе, так что никто даже не знал о моих отношениях с Сумикой-сан.

А значит — мне нужно было разобраться во всём самому.

И всё же я раз за разом останавливался у двери, ведущей в коридор, что вёл к «Сумирэ».

Было не просто неловко... Было страшно.

Последние восемь месяцев я искренне старался поддерживать её мечту, помогая в кафе. Эта связь стала для меня чем-то тёплым и утешительным.

Я даже вспомнил, что такое счастье, — чувство, которое, как мне казалось, я больше никогда не испытаю.

Вот почему я не хотел видеть, как эта связь рвётся. Хотел тихо ускользнуть, оставить сообщение и избежать всего этого.

Но даже так я должен был встретиться с ней лицом к лицу, убедить её не закрывать магазин. И попрощаться как следует.

Тот факт, что я вообще мог так чувствовать, говорил лишь о том, как сильно я дорожил Сумикой-сан и «Сумирэ».

Даже если я был не тем человеком, кто имеет право так говорить после попытки сбежать.

Я шагнул в коридор и вошёл на кухню «Сумирэ».

Внутри Тоуно-сан, уже переодетая в рабочую форму, прислонилась к промышленному холодильнику. Увидев меня, она оживилась, но затем лишь кивнула в сторону зала.

Там, за столиком в кафе, в обычной одежде сидела Сумика-сан, безучастно глядя в окно. Ни она, ни Тоуно-сан даже не начали обычную утреннюю подготовку, которую давно пора было бы закончить.

Я вышел из кухни и подошёл к ней.

— Сумика-сан.

Она моргнула, заметив меня, но ничего не сказала.

Я не мог оторвать от неё глаз и чувствовал, как её взгляд пронзает меня насквозь. Встав перед ней, я выпрямился.

Если мы собирались открыться, каждая минута была на счету — нужно было начинать прямо сейчас.

Но для нас двоих время остановилось.

— Э-э...

Я попытался заговорить, но голос предательски сорвался.

Я был готов, что на меня накричат, но она не выражала никаких эмоций. Лицо было пустым. Когда обычно столь живой человек становится безжизненным, это похоже на куклу.

Но это была лишь проекция моего слабого сердца.

— Я останусь сегодня. Так что давай откроемся.

— Сегодня?

— Прости, что попытался уйти, ничего не сказав. Давай поговорим, когда кафе закроется.

— То, что сделал твой папа... мистер Нитта, не имеет к тебе никакого...

Я начал качать головой, и она продолжила, словно заранее приготовив речь.

— ...Но я подумала, что бы сделала на твоём месте. Думаю, я бы тоже попыталась уйти.

— Прости. Я люблю это место, но если останусь, вина раздавит меня.

— А если бы наши места поменялись, что бы ты сказал мне, когда я попыталась бы уйти?

— ...Не знаю. Наверное, просто было бы горько.

Я понимал, но не мог заставить себя сказать это.

— Как кофе?

— Да... такой, который слишком горький, чтобы его пить.

— Даже в такой момент ты остаёшься занудой.

Она слабо улыбнулась и встала.

— Ладно. Давайте откроемся сегодня. Я переоденусь. Сэйитиро-кун, ты тоже поторопись. И ты, Тоуно-сан.

Мягко пройдя мимо меня, она вышла из кафе. Выражение её лица было напряжённым — почти искусственным.

Пока я смотрел ей вслед, ко мне подошла Тоуно-сан.

— Не очень похоже на «добро пожаловать обратно», да?

— Не надо так говорить...

— Ну ладно. Раз открываемся — значит, сегодня я ещё не останусь без дома.

Она вздохнула.

— Давно я не видела её такой. Напоминает, как было, когда умерла прошлая хозяйка.

Я не до конца понимал, что она имела в виду, но, кажется, уловил суть.

Сумике-сан, должно быть, тоже было больно.

После этого я вернулся в комнату, в которую поклялся никогда не возвращаться, и переоделся. Мне стало интересно, переодевался ли здесь когда-то отец, и, странно, я не почувствовал отвращения. Лишь пустоту.

Потому что сейчас я больше беспокоился о Сумике-сан.

Выйдя из комнаты, я столкнулся с ней в коридоре, когда она выходила из своей.

— Ну что, давай сегодня постараемся.

Всё, что она сказала, прежде чем поспешить вниз по лестнице.

Я последовал за ней в «Сумирэ» и начал готовиться к открытию.

Сварил несколько десятков яиц, принёс ингредиенты со склада, не задумываясь нарезал овощи, разложил салаты по маленьким мискам и убрал их в холодильник.

Вскоре наступило время открытия.

Я никогда не думал, что снова буду работать в «Сумирэ», поэтому всё казалось странным.

Я вглядывался в обстановку кафе внимательнее обычного, словно пытаясь запечатлеть её в памяти.

Среди очереди ожидающих был мужчина, который недавно жаловался — что-то насчёт того, что кофе слишком долго готовят.

Едва заняв место, он первым делом заказал утренний сет с блендом. Я постарался приготовить кофе с особым старанием, хотя бы в душе.

— Простите за прошлый раз.

Когда я принёс ему заказ, он произнёс это неловко.

— А? О, да не стоит беспокоиться. Это мы виноваты, что задержали.

Мужчина тихонько усмехнулся.

— Кофе на вкус тот же, но манеры... Совсем не как у прошлой хозяйки.

— Правда?

— ...Я человек нетерпеливый. Сказал что-то подобное прошлой хозяйке, а она тут же огрызнулась: «Что, хочешь плохой кофе?!» — вот что она сказала. Каждый раз, когда пью этот кофе, вспоминаю её. Все старички-завсегдатаи были от неё без ума.

Насладившись кофе, он что-то напевая, ушёл.

И я не чувствовал себя так уж плохо. Нет ничего лучше, чем видеть, как кто-то наслаждается кофе, который ты приготовил. Будь то мои родители или Сумика-сан — это всегда делало меня счастливым.

Позже другой постоянный клиент, жаловавшийся на колени, заговорил со мной.

— Сумика-тян сегодня полна энергии, да? Как думаешь?

— ...Да, наверное.

Я знал, что эта энергия — лишь напускное. Кивать мне не хотелось.

— А ты знал? Сумика-тян раньше постоянно извинялась перед клиентами.

— Она много ошибок делала?

— Нет. Она извинялась, что не умеет сама варить кофе. Постоянные пытались заставить её, просто потому что она внучка прошлой хозяйки. Её этому никогда не учили, так что вины её не было, но она всё равно извинялась. Больно было смотреть. Я даже перестал часто приходить, сославшись на больные колени.

— Понятно.

Выходит, колени были не так уж и плохи.

— Но в последнее время я слышал, она стала бодрее. И один глоток этого кофе говорит, почему. Хочется снова стать постоянным клиентом.

Клиент, симулировавший больные колени, поднял чашку.

— Это ведь благодаря тебе, да?

Было приятно осознавать, что мой кофе кого-то поддерживает.

Кофе можно найти где угодно. Не обязательно мой... В других кафе с навороченными эспрессо-машинами куда больше разнообразия.

Но здесь, в «Сумирэ», он должен быть моим.

И для Сумики-сан тоже... наверняка.

Когда поток клиентов пошёл на убыль, появилась Сиросуга.

— Сумика-тян сегодня какая-то другая. Даже страшновато.

— Это я виноват.

Когда я подошёл принять её заказ, она оглядела меня с ног до головы.

— Значит, не ушёл. Рада, что не пришлось волноваться.

— А ты и не волновалась?

— Конечно нет.

Она самодовольно усмехнулась и села за свой привычный столик.

— Один бленд, пожалуйста. О, и угости тортом, раз уж на то пошло.

— С чего бы мне угощать тебя тортом?

— Потому что ты чуть не сбежал. Считай это прощальным подарком. Я недавно выучила это слово — «санбэцу». Сумика-тян сказала, что чтение романов пополняет словарный запас, вот я и пробую.

— Прощальный подарок дарят тому, кто уходит.

— А это как тогда называется?

— Вымогательство.

— Тогда один торт, пожалуйста! Вымогательским способом!

Решив, что должен за то, что научил её неправильному японскому, я всё же оформил заказ.

Я принёс ей бленд и шоколадный торт, покрытый ганашем. У Сиросуги тонкий вкус к кофе, так что я всегда немного нервничаю, когда подаю ей его.

— Я остаюсь только на сегодня. Сначала хотел поговорить с Сумикой-сан.

— Понимаю.

— Не очень-то ты заинтересована.

— Меня волнует только Сумика-тян. С тобой, кажется, всё будет в порядке.

— Это какая-то голословная уверенность.

— Разве нет? Ты всегда ведёшь себя так, будто всё видишь насквозь. Как будто со всем справишься. Я не права?

Сиросуга прищурилась, явно дразня.

Мстишь за прошлый раз? Я поморщился.

— Конечно. Именно такой я и есть, старшеклассник. И с этим тоже разберусь как следует.

Да... больше бежать было нельзя.

Пока мы работали как обычно, это был хрупкий покой, будто мы стояли на тонком льду.

На самом деле всё изменилось.

И изменил это я.

◇

Каким-то образом мы пережили эту непростую субботу.

Когда ушёл последний клиент, накатила усталость... Но физическое изнеможение уже не имело значения.

Я разобрался с мусором, убрал кухню и зал, подмел у входа в кафе. Хотя толку было немного... Снег всё шёл и шёл на только что расчищенную дорожку, так что я в основном собирал случайный мусор.

С пакетом и щипцами в руках я вышел на улицу, чтобы собрать что смогу. Даже без злого умысла всегда найдутся смятые чеки, выпавшие из карманов, или пустые бутылки, занесённые ветром.

Дойдя от фасада «Сумирэ» до входа в дом, я остановился.

Перед почтовым ящиком стояли два снеговика.

Я разрушил своего, но он снова был здесь — выстроен рядом со снеговиком Сумики-сан, будто ничего и не было.

Я присмотрелся. Голова была аккуратно восстановлена из свежего снега. Кто-то его починил.

У меня не оставалось сомнений, кто это сделал.

В груди заныла тупая боль, и я опустил голову.

Тогда завибрировал телефон. Я достал его из кармана.

«Приходи в зал».

Сообщение от Сумики-сан.

Даже если я останусь, всё уже не сможет быть как раньше — не с правдой об отце.

Это навсегда омрачило бы ту счастливую жизнь, что я обрёл.

Я ненавидел эту мысль. Хотел, чтобы Сумика-сан это поняла.

Я пересёк коридор и вошёл в кухню «Сумирэ».

В тот же миг меня обдало ароматом кофе.

Я думал, это Тоуно-сан, но вместо неё увидел Сумику-сан в фартуке, готовящую кофе.

Я замер и окликнул её.

— ...Что ты делаешь?

— Ты же видишь. Готовлю кофе.

— ...Но ты же не можешь его попробовать.

— Даже если не могу попробовать, я знаю процесс. Я уже пробовала однажды, просто копируя то, что видела, и получила выговор от клиента, так что подавать его я ещё не готова. Но если Сэйитиро-кун уйдёт, мне будет трудно. Поэтому мне нужно перестать бояться и начать учиться по-настоящему.

Я молча наблюдал за ней.

Её руки дрожали — то ли от волнения, то ли от веса чайника, — и струйка воды колебалась. Так она никогда не добьётся той кристальной чистоты, что была в моём бленде.

Но движения были правильными. Плавными. Возможно, она практиковалась у меня за спиной.

— Эй, Сэйитиро-кун. Я хочу кое-что сказать.

Она говорила, пока кофе капал в сосуд.

— Мы не поговорили как следует перед открытием, но я понимала, что так нельзя.

— Я тоже так думал...

Я должен был принять ответственность. Я это знал.

— Ты выглядел как воздушный шарик, готовый вот-вот улететь, поэтому я решила, что должна сказать это чётко.

— Я готов. Говори, что хочешь.

Что бы она ни сказала, я должен был принять. Даже если бы она обрушила на меня проклятия — я заслужил.

Тогда, откашлявшись, Сумика-сан начала:

— Сэйитиро-кун. Я думаю, у тебя отличная рабочая этика. Ты внимателен, не ленишься, держишь всё в чистоте — на тебя можно положиться.

Оценка менеджера, наверное. Звучало как-то отстранённо, словно она говорила о ком-то другом.

— И с Сарой-тян тоже — я думала, ты очень проницателен. Ты рационален, но при этом заботишься о чувствах людей. Думаю, это замечательная черта.

Это было больше похвалы, чем я заслуживал. И всё же, слышать это от Сумики-сан было искренне приятно. Но...

— Но. Вся эта поза «я такой способный и собранный»? Это категорически не так. Сэйитиро-кун, ты совсем не крутой.

— ...Эм?

— А иногда ты ведёшь себя круто и самодовольно, но это совсем не круто. Это не та часть тебя, что достойна восхищения.

Я был совершенно сбит с толку.

Я не ожидал, что меня будут критиковать таким унизительным образом.

— Погоди, так ты об этом? Я думал, ты будешь говорить об отце.

— Зачем мне говорить о мистере Нитте?

— Ну, разве не к этому всё шло...?

— Я говорю о тебе, Сэйитиро-кун!

— П-понятно...

Я пытался увести разговор в сторону и лишь подлил масла в огонь.

— И я ненавижу, как ты вечно ухмыляешься и шутишь с Тоуно-сан и Сарой-тян! Одна мысль о том, как ты смеёшься с девчонками из класса, — заставляет меня чувствовать себя ужасно!

— Я не хотел так ухмыляться...

— А мы же договаривались пойти куда-нибудь после экзаменов, помнишь? Я так ждала этого...

Её голос, вначале твёрдый, начал дрожать и терять силу.

Тут я наконец понял.

Она не злилась на меня. Ей было больно.

— ...Прости.

— Я лучше увижу, как разобьётся бабушкина чашка, чем снова увижу, как тебе больно, Сэйитиро-кун.

— Прости...

— А когда ты избегаешь меня в школе — это больно. Ненавижу это...

— Мне очень жаль...

— Ты хоть представляешь, как я волновалась, когда ты сказал, что уходишь?

— Прости...

Извинения вырывались сами, прежде чем я мог их остановить.

— Бывали времена, когда тебя ещё не было, и я почти сломалась, пытаясь управлять этим местом. Тоуно-сан помогала мне держать кафе на плаву, но я ничего не понимала. Я чувствовала себя такой потерянной без бабушки, а папа почти не появлялся дома.

Она сделала паузу, затем продолжила.

— Но после того, как ты начал готовить здесь кофе, постоянные клиенты стали счастливее, и мне тоже стало спокойнее. «Сумирэ» снова стало таким же весёлым, как при бабушке. Так что... спасибо тебе. Спасибо, что пришёл в «Сумирэ».

— Я тоже люблю «Сумирэ». Мне нравилось готовить кофе сегодня. Я правда хочу остаться.

— Тогда почему?

— Потому что больно быть не на равных с тобой. Я — сын того, кто причинил вред, а ты — дочь того, кому вред причинили. Если ты будешь добра ко мне, я никогда не перестану чувствовать себя виноватым. Знаю, это звучит глупо. Но мне больно стоять рядом с тобой, чувствуя себя жалким.

— ..........

Из её глаз покатились слёзы. Видя это, я по-настоящему осознал — насколько же я был идиотом. Неудивительно, что Тоуно-сан и Сиросуга меня так называли.

В конечном счёте, я пытался уйти из «Сумирэ» ради себя самого... Чтобы сбежать от собственного чувства вины. Потому что не мог вынести того, что я сын человека, который всё это устроил. Потому что боялся, что меня выгонят. Потому что боялся, что Сумика-сан возненавидит меня. Я думал, что если уйду сейчас, то смогу запечатать «Сумирэ» и Сумику-сан как прекрасное воспоминание.

Мне хотелось протянуть руку, утешить её... Но я не мог. Не после того, как заставил её плакать. Даже прикосновение казалось теперь грехом. Я был жалок.

— Я понимаю, что ты чувствуешь... Я тоже хочу вырасти. Хочу стать настоящей хозяйкой, настоящим взрослым, как бабушка, и защищать это кафе. Сейчас я полагаюсь на многих, но я хочу стать независимой. Раньше я думала, что справлюсь со всем одна. Но... не могу.

— ...Я...

— Когда ты сказал, что уходишь... меня затрясло. Ты всегда был рядом, слушал меня, готовил кофе. Иногда ты дразнил меня или смешил. Может, это и кажется мелочью, но эти моменты очень много значили для меня. Ты когда-то сказал, что твоё место может занять кто угодно — но это совсем не так.

Каждое её слово, произнесённое так, будто она держала его близко к сердцу, заставляло меня плакать от счастья. Я столько для неё значил.

За окном всё ещё падал мягкий, ровный снег.

Она посмотрела на меня.

— Ты хочешь исчезнуть.

— ...

— Если тебе нужна причина остаться, я дам её тебе. Так же, как ты дал мне силы защищать «Сумирэ»... теперь я дам тебе причину быть здесь.

Её убеждение было простым: если причина остаться перевесит причину уйти, у меня не будет выбора.

Она была слишком добра.

Даже под серыми тучами или в кромешной тьме ночи, солнце «Сумирэ» было прямо здесь.

— Мой отец привёл тебя в «Сумирэ». Так что теперь это я приглашаю тебя. Пожалуйста... наблюдай за мной отсюда, из «Сумирэ».

Она не собиралась отступать.

Её взгляд был твёрдым и непоколебимым.

Но я знал... Лучше, чем кто-либо... Что под этой маской идеальной ученицы скрывалась девушка, которая нервничала, срывалась, плакала. Самый обычный человек.

И сейчас она была храбра — ради меня.

Останусь ли я, уйду ли — впереди всё равно будут трудности.

Но единственное, чего я не хотел... это причинять боль тому, кто заботился обо мне.

Я знал, как больно терять дорогого человека.

Вспоминать об этом сейчас, из всех возможных моментов...

Я не ответил.

Вместо этого я взглянул на кофе, закончивший капать. В какой-то момент процесс приготовления завершился.

— Я попробую.

Не спрашивая, я налил кофе в чашку.

Сумика-сан удивлённо вздрогнула. Конечно... Я ведь не сказал ни слова.

Но для меня это было важно.

— ..........

Я сделал глоток. Сначала ударила горечь и жжёный вкус, затем — запоздалая кислинка. Напиток был грубоват. И уже немного остыл... Честно говоря, не самый лучший кофе. И всё же он согрел что-то глубоко внутри, словно она сама утешала меня.

— Вкусно.

— ...Что?

— Но клиентам пока что лучше буду готовить я.

— Значит, ты...!

Раньше я ненавидел, что каждая чашка кофе напоминает мне о том, что я хотел бы забыть.

Но теперь я понял... Моё место рядом с Сумикой-сан.

Даже если я живу в комнате отца, даже если работаю в том же кафе... я останусь в «Сумирэ».

Не из мести, не чтобы что-то доказать.

А потому, что я был спасён — ею.

И не так, чтобы это можно было описать одним словом. Что бы ни случилось, я всегда буду сыном виновного, а она — дочерью пострадавшей.

Но то, что она отнеслась ко мне серьёзно, что думала обо мне всем сердцем — это спасло меня.

Я хочу отплатить ей. Я хочу её поддержать.

Для меня кофе всегда был вкусом семьи. Это никогда не изменится. Так что отныне каждый раз, когда я буду пить его, я буду думать о «Сумирэ»... и о Сумике-сан.

Как раз когда я допил последний глоток, лёгкий толчок пришёлся мне в грудь.

— ...!

Сумика-сан бросилась ко мне в объятия.

Что-то скользнуло вдоль спины и замерло. Осознав, что это её руки, я наконец понял — она меня обнимает.

Она дрожала.

Я не видел её лица, но её уши, шея — всё было ярко-алым.

Её тепло. Её запах. Её дыхание. Поток её мягких чёрных волос, ниспадающий вниз.

Я чувствовал присутствие Сумики-сан всеми своими чувствами.

— Сумика-сан?

— Просто... дай мне побыть так... ещё немного.

Я обнял её.

Она была такая маленькая, такая хрупкая.

И всё же в этом хрупком теле она хранила все свои тревоги, улыбалась им, шла вперёд, а иногда… просто не могла больше сдерживаться.

— Раньше тебе было очень неловко, когда я приближался. А сейчас всё хорошо?

— Это потому, что я правда смущалась…

— Значит, теперь тебе нормально?

Хотя, наверное, у меня руки совсем потные…

— Я всё ещё очень смущаюсь…

— Да, я так и подумал.

— Ты и правда пахнешь кофе, Сэйитиро-кун.

— Не надо меня обнюхивать.

— …Прости, — рассмеялась она, уткнувшись лицом в мою грудь.

Её руки снова крепко обхватили меня за спину. И это было… приятно.

— Это мне следует извиниться. Спасибо, что починила снеговика.

— Пожалуйста…

Возможно, у меня — а может, даже у Сумики-сан — всё ещё оставались невысказанные слова.

Но сейчас этого было достаточно.

Прямо сейчас мы просто хотели разделить то счастье, что было здесь, в этот миг.

И мы так и остались... На какое-то время, тихо ощущая присутствие друг друга.

Тишину наполнял лишь мягкий шум падающего снега, беззвучно ложившегося снаружи.