Осанай-сан всё ещё сидела за тем же столиком, но перед ней стояли уже другие пирожные — ни одного из них нельзя было назвать тыквочным пудингом. Похоже, она расправилась с ним в то время, пока я шёл от перекрёстка до «Хампти-Дампти». Оставшиеся сладости — запечённый чизкейк, тарт и тирамису. Какой именно это был тарт, на вид сказать было невозможно.

Я подошёл к столу и, не удержавшись, спросил:

— Ты ещё можешь есть?

Лицо Осанай-сан омрачилось, и она еле заметно покачала головой:

— Я хотела съесть маржолайн**, но поняла, что это уже невозможно.

[ **Маржолайн относится к французскому десерту, состоящему из шоколадного бисквита, дакуаза, пралине, шоколадного крема и ганаша]

Выходит, она была уверена, что сможет осилить всё, что перед ней на тарелке. Вот это подход — настоящий боевой настрой для шведского стола. Осанай-сан молча вонзила вилку в запечённый чизкейк, покрытый слоем блестящего варенья.

— …Ну?

Она пробормотала это так тихо, что я не сразу понял, что это был вопрос ко мне. Осознав, что она хочет перейти к делу и узнать результаты, я выдавил неясную улыбку.

— О чём ты спрашиваешь?

Она на миг злобно посмотрела на меня, словно говоря: «Не прикидывайся дураком, гад!» Но уже через секунду снова уставилась на торт.

— О чём спрашиваю, говоришь?

Повисла короткая пауза. Звук вилки, коснувшейся тарелки, прозвучал особенно громко. Она поднесла отрезанный кусочек ко рту и застыла. Видя, что я не поддаюсь, Осанай-сан вздохнула:

— …Ничего.

Конечно, она это скажет. Если бы она заговорила о том, что хочет узнать, кто уронил бутылку, это нарушило бы наше соглашение. Возможно, она надеялась, что я сам начну рассуждать и выведу виновного, но всё не так просто. Пока действует наш уговор, я могу только выслушивать её жалобы.

Мы с Осанай-сан дали друг другу обещание — позволить себе сбежать. Я решил сбежать, чтобы больше не блистать своим умом. У Осанай-сан была своя причина для бегства. Кэнго раздражало, что я изменился, но и Осанай-сан теперь совсем не та, что раньше. Как и я, она поклялась стать «маленьким гражданином».

А такой человек не будет держать обиду, даже если кто-то испортил ему экзамен по эгоистичной причине.

Хотя кое-что в ней не изменилось — любовь к сладкому. А может, она даже усилилась.

После этого Осанай-сан почти не говорила. Хотя «почти» — это фигура речи. На самом деле, она открывала рот, чтобы положить туда очередной кусочек пирожного, и молча жевала. Сбоку казалось, что она стала есть быстрее. Без выражения на лице, механически двигая ножом, вилкой и ложкой.

«Хампти-Дампти». Пролитую воду не вернуть на поднос. Может быть, ей стоило пойти в место, где подают что-то посытнее.

Я заказал себе ещё чашку кофе и с интересом наблюдал, как Осанай-сан сдержанно наслаждается сладким. Наконец, она доела последний кусочек тирамису, вытерла рот своим сепия-платочком и пробормотала:

— Молчание — это…

Да, вполне подходящее выражение для текущей ситуации. Я усмехнулся и закончил фразу:

— …Как комок в душе, да?

Мы вышли из «Хампти-Дампти». Оба приехали на велосипедах, но Осанай-сан захотела пройтись пешком. Я пошёл рядом, катя велосипед. Почему она решила пройтись — объяснять не нужно. Наверное, ужин ей теперь лучше пропустить.

Дорога домой лежала через мост, потому что «Хампти-Дампти» находилось на севере города, у реки. Мы решили идти по шоссе и свернуть на юг — через район возле школы Фуна.

Осанай-сан молчала, и я решил что-то сказать. Я не тот человек, что может легко подобрать ободряющие слова, так что сказал просто:

— Ты хорошо держишься.

Она подняла глаза, посмотрела на меня и кивнула. Потом слегка улыбнулась:

— Если только так — то я справлюсь.

Вот это стойкость.

Я посмотрел на часы. Было без пятнадцати пять. Мы зашли в кафе около трёх, значит, Осанай-сан провела там полтора часа. Хотя не думаю, что всё это время она ела в таком темпе.

Дорога начала поворачивать на юг. Мы подошли к перекрёстку с Т-образным поворотом и собирались свернуть налево, игнорируя светофор, так как переходить улицу не нужно было.

И вдруг Осанай-сан подняла голову. В её глазах полыхнул огонь. Я машинально спросил:

— Ч-что случилось?

Она резко произнесла:

— Сакага́ми!

— А?

Я проследил за её взглядом — через дорогу промчался велосипед цвета металлик. Очень быстро. Я не разглядел, кто это был, но… Неужели?

Осанай-сан сжала челюсти, резко развернула велосипед на 180 градусов, вскочила в седло и поставила ноги на педали. Я тут же закричал:

— Осанай-сан, не надо!

Свет на пешеходном переходе был красный, а движение на шоссе — плотное. Перейти без перехода было невозможно. К тому же, даже если бы она его догнала… что бы она сделала? Осознав это, она остановилась всего через несколько метров.

— Это мой велосипед…

Мы могли лишь смотреть, как Сакага́ми скрывается вдали. Он свернул на узкую северную дорогу и вскоре начал подниматься в гору. Мы едва успели заметить, как он спешился и начал толкать велосипед вверх.

Осанай-сан не сводила с него глаз. Я стоял за её спиной и не мог видеть её лица. То, что она узнала Сакага́ми с одного взгляда — впечатляет. Но то, что не смогла забыть его лицо — говорит о том, что она всё ещё недостаточно «маленький гражданин».

Сакагами скрылся за холмом. Мы не могли вечно стоять на тротуаре, и я осторожно обратился к ней:

— Осанай-сан… Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, но пойдём. Мы всё равно не догоним его.

Она медленно повернулась ко мне.

И… неожиданно улыбнулась.

— Ты говоришь, что понимаешь, как я себя чувствую? Кобато-кун, ты знаешь, о чём я сейчас думаю?

Ах, Осанай-сан… Это невозможно. И к тому же, твоя улыбка какая-то натянутая.

Я молчал, а она продолжила сама:

— Знаешь… в целом, день был хороший. Экзамены закончились, я поела пирожных, и теперь знаю, что случилось с моим велосипедом. Хороший был день…

Ну, раз уж она так говорит, я знал, что ответить:

— Да, надеюсь, завтра будет таким же.

Но, услышав мой простой ответ, она замолчала. Казалось, она хотела что-то сказать, но сдержалась — и просто улыбнулась.

Глядя на её болезненную улыбку, я задумался: а не мешает ли неспособность выговориться тому, чтобы следующий день действительно был хорошим?

Во многих смыслах.