5.3

Осанай-сан была не права. Маленькие граждане, какими мы стремимся быть, не должны испытывать такой жажды мести. Однако, я не смог её остановить.

Другим вариантом было бы помочь ей, но это предложение было отклонено. Мы действительно обещали помогать друг другу убегать, но мы никогда не договаривались помогать друг другу нападать. Отношения между мной и Осанай-сан, это взаимность, а не зависимость. За исключением тех случаев, когда один из нас хочет от чего-то сбежать, мы не более чем просто знакомые. Осанай-сан строго придерживалась этого правила.

В сущности…

– Это тебя не касается, Кобато-кун, так что оставь меня в покое.

Вот что мне было сказано.

И это были слова, с которыми я мог согласиться. Действительно, каким бы способом Осанай-сан ни собиралась обрушить свой молот мести на вора, укравшего её велосипед, это не имело ко мне никакого отношения. Даже если она потерпит неудачу и окажется в тупике, это будет результат её собственных действий. У меня точно не было никакого права протягивать ей руку помощи.

...Но, даже если я и убеждаю себя этой логикой, мне всё равно нужно это обдумать.

Мне казалось, что я должен задуматься о том, что в данном случае может значить «неудача» для Осанай-сан. У меня ведь было предчувствие. Причём очень сильное.

Даже если она приведёт в действие своё обещание «заставить его заплатить», я не мог представить, как Осанай-сан загоняет Сакага‌ми в угол и говорит: «Ты должен выплатить мне компенсацию за ущерб, причинённый моему велосипеду». Сакагами ни за что бы не отдал деньги просто так, а ситуация могла бы стать опасной для Осанай-сан.

Тем не менее, она казалась уверенной в том, что у неё есть шанс на успех. И вот этого я и боялся. Какой безумный план она задумала?

Прошло три дня с тех пор, как Осанай-сан объявила войну. Вчера и позавчера были суббота и воскресенье, так что мы не могли встретиться в школе. Я отправил ей электронное письмо, но ответа не было. У меня было очень плохое предчувствие.

Тем временем я собрал кое-какую информацию, которая, как мне казалось, могла бы пригодиться. Однако всё, что я сделал — это просто собрал информацию; я ещё не использовал её. Я всё ещё сомневался, стоит ли помогать ей. В конце концов, я ведь решил перестать играть в детектива. Кроме того, её «оставь меня в покое» дало мне вескую причину не вмешиваться в её дела.

Сейчас был понедельник, после окончания школьных занятий. Я пришёл к выводу, что должен подготовить такую ситуацию, в которой смогу отреагировать, независимо от того, что произойдёт.

Я отправил письмо Додзиме Кенго. В нём было написано:

–Сознавая необходимость укрепить резервную мобильную оборону, прошу твоей помощи.

Ответ был таким:

–Ты, идиот.

Даже несмотря на такой ответ, Кенго всё-таки пришёл мне на помощь, за что я был ему признателен.

Тем не менее, Кенго, появившийся в моём классе после уроков, выглядел раздражённым, с хмурым выражением лица и с губами, сложенными в недовольную гримасу. Он выпрямился в полный рост, скрестив руки на груди.

— ...Эй.

— Что тебе нужно?

— Ну может, присядешь?

Я указал на стул перед собой. Кенго отодвинул его и с шумом опустился на сиденье.

Кенго редко бывал в хорошем настроении, но с тем, как он на меня смотрел, говорить о деле было непросто. Я решил начать с предисловия.

— Извини, что так внезапно вызвал. У тебя были дела?

— Да, были. В Клубе журналистики не хватало людей.

— Правда? Тогда мне действительно жаль.

Кенго фыркнул.

— Даже если ты и извиняешься, всё равно ведь хочешь что-то сказать лично, а не по почте. Говори уже. Если это ерунда, я вернусь в клуб.

— Это не ерунда, но и не короткий рассказ. Прости меня серьёзно.

— Я сказал говори.

Кенго, похоже, торопился, но я бы не смог объяснить, чего от него хочу, если бы не изложил всё по порядку. Я рассказал ему о том, как украли велосипед Осанай-сан, о том, как Сакага‌ми уехал на нём прямо у нас на глазах в тот день, когда мы купили те весенние клубничные тарталетки.

Я также упомянул про кражу со взломом, где этот велосипед был замечен, и про события четырёх дней назад, когда мы увидели Сакага‌ми, мчавшегося вверх по склону на том же велосипеде, и три дня назад, когда велосипед был возвращён Осанай-сан в сломанном состоянии.

Выслушав рассказ, Кенго стал серьёзным. Угнать велосипед у девушки это, без сомнения, непростительное преступление в его глазах. Распрямив руки, он как будто навис надо мной своим внушительным телом.

Я закончил рассказ, и Кенго выдохнул.

— ...Вор велосипедов, да? Обычное дело.

— Верно.

— Может, это и обычное дело, и ущерб небольшой, но это не успокоит её злость. Одно колесо, да? Это около шести тысяч иен, думаю.

— Наверное, где-то так. Но хорошо хоть велосипед вернули. Обычно украденные велосипеды не возвращают.

В этот момент Кенго взглянул на наручные часы.

— Если бы всё закончилось благополучно, не было бы смысла звать меня.

— Блестящее заключение.

Я прочистил горло.

— Осанай-сан собирается отомстить вору велосипеда.

Кенго сделал странное лицо, как будто ему сказали, что рыбы летают в небе. Это было выражение человека, одержимого лисой. Но в следующий момент он рассмеялся.

— Хахахаха, вот это хорошо. Покажи этому подонку, что его ждёт за посягательство на чужое имущество.

Я нахмурился и дождался, пока он перестанет смеяться.

— Тут не до смеха. Ты, может, и смог бы преподать урок, Кенго, ведь у тебя есть твои воющие железные кулаки*. Я тоже, в крайнем случае, смог бы. Но мы говорим об Осанай-сан. Ей достаточно, чтобы цель просто дала сдачи и всё, дело закончено.

[*Вероятно, это отсылка к Denjin Arrow, манге 60-х годов про киборга-супергероя. В синопсисе второго тома есть фраза: «Вой, железные кулаки! Лети, Эроу!» — возможно, это что-то вроде боевого клича.]

Кенго почесал подбородок.

— Ну, пожалуй, ты прав.

Затем он понизил голос, словно только что кое-что понял.

— Неужели ты хочешь, чтобы я стал её телохранителем?

— В общих чертах, да, что-то вроде этого.

— Это просьба от самой Осанай-сан?

Я на мгновение замешкался. Я мог бы соврать, но он бы тут же раскусил меня. Не имея выбора, я ответил.

— Нет, я действую по собственной инициативе.

Губы Кенго начали приоткрываться он, скорее всего, хотел сказать что-то вроде: «Тогда это меня не касается». Не давая ему открыть рот, я быстро продолжил.

— Но у меня есть причина.

Рот, который собирался раскрыться, замер, затем последовал вопрос.

— Причина? Причина чего?

— Причина, по которой я считаю, что Осанай-сан может быть в опасности.

Слово «опасность», по-видимому, имело вес, потому что взгляд Кенго стал острее.

— ...Продолжай.

Однако я замялся. Это была моя ошибка. Я плохо подвёл к теме. Я не мог прямо изложить причину, и наш разговор с Кенго мог бы так и не закончиться. Но, с другой стороны, я и не особо хотел всё раскрывать, ведь я ещё не завершил свои рассуждения. Было бы хорошо просто рассказать ему обстановку и заручиться его поддержкой на случай чрезвычайной ситуации.

Подожди, а смогу ли я ещё исправить ситуацию?

— Что случилось?

Кенго подозрительно спросил. Тогда я просто скажу это.

— Больше мне нечего добавлять. Всё, что тебе нужно знать, Осанай-сан преследует кого-то, кто, честно говоря, не особенно задумывается над своими поступками.

— Почему ты думаешь, что этот вор велосипедов действует опрометчиво?

— Кто-то поумнее додумался бы сорвать номерную наклейку с велосипеда... В любом случае, я не знаю, как Осанай-сан собирается мстить, так что просто хочу, чтобы ты помог мне, когда придёт время.

Кенго пристально уставился на меня, заставив меня инстинктивно отвести взгляд. Он грубо провёл рукой по своей бритой голове, затем заговорил низким голосом.

— Раньше ты был неприятным человеком, который спорил со всем. Хвастался даже тем, что можешь использовать крупицу остроумия.

...Но всё это в прошлом.

Кенго глубоко вздохнул.

— И что с того? То, что ты мне сказал, было до ужаса неубедительно. Ты может не хочешь, чтобы это выглядело так, но неужели ты не понимаешь, что манипулируешь другими по своим правилам? Если хочешь что-то сказать говори ясно. Просить меня быть наготове, не объясняя ничего толком, это даже чересчур хорошо для насекомых*.

[*Под «насекомыми» здесь подразумеваются три вида болезнетворных существ, в которых раньше видели причину всех болезней. Если действие «слишком хорошо даже для насекомых», это значит, что оно эгоистично и доставляет неприятности окружающим.]

Я схватился за голову. Не в переносном, а в буквальном смысле. Кенго может быть грубым, но не глупым. Он может быть простодушным, но не идиотом. Похоже, я снова начал хвастаться своим умом. Кенго был прав. В сущности, я обращался с ним пренебрежительно.

— Если это всё, что ты хотел сказать, я пошёл.

Он встал, и я крикнул ему вслед, чтобы остановить. Он посмотрел на меня, как будто испытывая мою решимость, затем медленно скрестил руки.

— Если есть обстоятельства, о которых ты не можешь рассказать, просто скажи. Разве нельзя просто сказать, что пока не можешь объяснить, но расскажешь, когда всё закончится?

— Никаких обстоятельств нет. Честно говоря, я сам пока не до конца всё понял.

— Тогда займись этим, когда поймёшь.

— ....

— То есть ты не знаешь, да.

Кенго медленно покачал головой.

— Но ведь ты о чём-то думаешь, правда? И уверен, что сможешь во всём разобраться, верно? Так почему бы не заняться этим? Разве не такие ситуации тебе раньше нравились?

— Раньше нравились.

Оставалось только смириться с тем, что знание моего прежнего, заносчивого я, делает меня слабым. У меня было три пути. Я мог отказаться от идеи просить Кенго прикрыть меня. Я мог с важным видом изложить свою догадку. Или…

Я выбрал третий вариант. Опустив голову, я заговорил настолько тихим голосом, что сам удивился.

— Мне это больше не нравится. Вот и всё. Когда я вспоминаю времена, когда мне нравилось делать такие выводы, меня самого от себя тошнит.

— .......

— Помнишь, в тот раз, когда ты приготовил для нас какао, ты сказал, что я странно себя веду. Тогда я вспылил и сказал, что ты ждёшь от меня какой-то травмы, чтобы мои изменения было проще объяснить. Помнишь?

— Да, отлично помню.

Я нахмурился на секунду. Это было не наиграно. Я действительно вспомнил.

— На самом деле, у меня действительно есть травма, которая делает моё изменение понятным. Это были три чистых удара подряд. После того как я промахнулся, получил прямой в лицо. Отлетев от каната, я словил хук, а когда уже лежал, мне добавили апперкот.

Кенго с серьёзным лицом ответил.

— Удивительно, что ты выжил.

— Я выжил, но меня снесли без борьбы. Я был остроумным, но в глубине души знал, что этим гордиться не стоит. Эти удары были настолько сильными, что я решил больше никогда не выпендриваться своим умом.

— Я плохо разбираюсь в абстракциях. Ты не собираешься быть конкретнее?

Я покачал головой.

— Нет, но это было примерно так.

— Из-за того, что я важничал, я опоздал с помощью одному человеку, из-за чего другие затаили на меня злобу.

— Из-за того, что я важничал, я опоздал с помощью одному человеку, из-за чего другие затаили на меня обиду.

— Я разрушил чьи-то мечты, но это лишь заставило их плакать, и ничего хорошего из этого не вышло.

— Уверенный в себе, я выдвинул свои идеи, но меня обошли другие.

— Всё это довольно обычные вещи, правда? Возможно. Но то, что я осознал потом, потрясло меня ещё сильнее.

— Когда кто-то изо всех сил старается понять какую-то проблему, но не может найти ответ и страдает от этого, я вмешиваюсь сбоку и решаю задачу за него. Однако, я понял, что лишь немногие воспримут это с радостью. Ещё меньше людей будут мне за это благодарны. На самом деле, большинство начнёт меня избегать или даже возненавидит!

— …Это неправда. Разве это не просто недоразумения с твоей стороны?

— Ты не понимаешь, Кенго. Ты и твоя сестра добрые люди. Зная, что у меня светлая голова, вы просите меня решать задачи. Если мне удаётся их решить, вы хвалите меня и говорите «Хорошая работа!» Но ты ведь понимаешь? Такие, как вы, в явном меньшинстве.

— Кенго, как ты думаешь, Кацубэ-сенпай был мне благодарен тогда, в истории с картинами? Я не стремлюсь к благодарности, я разгадываю загадки, потому что мне это нравится. Но вот что мне не нравится, это когда на меня смотрят исподлобья. Ты знаешь, что больше пяти, даже десяти раз мне прямо говорили не соваться туда, куда меня не просят?

— Говорили, что я плохо выражаюсь, или что я не подумал о чувствах других. Возможно, это правда. Я замечаю истину раньше других с самого детства, ещё с детского сада. Иногда истина бывает извращённой. И что мне тогда делать?

Сухость во рту начинала доставлять дискомфорт.

— Поскольку это приносило только неприятные воспоминания, я решил стать мелким гражданином без особых достижений, довольным текущим положением дел и верящим, что синяя птица счастья живёт у меня в комнате. Ты критиковал меня за это, говорил, что я "прячу задние мысли за улыбкой". Так что же мне тогда делать?!

Я спохватился. Похоже, я выкрикнул это слишком громко, напряжение в классе, где всё ещё оставались одноклассники, заметно возросло. Мне стоило успокоиться.

…Вот, улыбка снова на лице.

— В общем, вот как всё обстоит. Надеюсь, ты сможешь простить меня в этом плане.

То, что я ему рассказал, может быть местами неполным, но по сути, это почти вся правда.

Однако, эта откровенность была лишь результатом расчёта пользы и выгоды. По сути, это была жалобная история, призванная вызвать сочувствие, показав, как тяжело мне даётся роль детектива среди других людей.

Но я снова просчитался. Точнее, допустил две ошибки. Первая, Кенго не интересуют такие заискивания. Вторая, раз уж это была жалобная история, нужно было говорить её жалобным тоном, но у меня всё ещё оставалось слишком много самоуважения. В результате драматичность получилась слабой, а истинное лицо я раскрыл слишком явно. Конечно же, всё пошло не так, как я ожидал.

Кенго решительно отмахнулся от моей уловки.

— Тем более тебе стоит подумать. Ты для этого и создан.

— …Ты вообще слушал, что я говорил?

Разжав руки, он почесал затылок.

— Похоже, ты проговорился о настоящем, так что я скажу прямо. Не знаю, свалился ли ты от тех ударов, но, по-моему, я не хочу иметь дело с тем, кто живёт такой мелкой, скрытной жизнью. Я пришёл сюда по твоей просьбе из-за нашей прошлой дружбы, но если ты сейчас ничего не скажешь второго раза не будет.

— Раньше ты был неприятным человеком, но я тебя не ненавидел… хочешь быть мелким гражданином, пожалуйста. Но я не собираюсь выслушивать просьбы от такого человека.

Я уставился в пустоту с разинутым ртом, как полный дурак. Но серьёзно, как он может говорить такие вещи без капли смущения? Я продолжал смотреть на Кенго и понял, что его нарочито угрюмый вид, всего лишь маска, скрывающая смущение, что вызвало у меня смех. Он действительно выглядел мрачно, но уголки его губ слегка дрогнули, и стало ясно, что он изо всех сил старается не рассмеяться в ответ.

— Ух ты, ты и правда строг, Кенго. Пожалуй, мне придётся ввести тебя в курс своих дел.

— Прости, Дзёгоро, но я имею дело только с честностью.

Когда мой смех утих, вместе с ним исчезла и та лёгкая, едва воодушевляющая атмосфера. Остался лишь один выбор. Стоит ли закрыть глаза на опасность, нависшую над Осанай-сан, и сдержать данное ей обещание, или же послушать Кенго и сыграть роль детектива?

…В сущности, это была проблема Осанай-сан. Даже если я приму решение, мне всё равно придётся с ней связаться. Я потянулся к телефону в кармане.

— Раз мы ещё не начали, давай заключим пари, Кенго. Я прямо сейчас позвоню Осанай-сан и попытаюсь убедить её отказаться от этого дела. Если у меня не получится, я воспользуюсь своим скромным умом и изложу доводы, почему ей может грозить опасность.

Кенго кивнул и вновь занял своё любимое положение, другими словами, скрестил руки.

Я нашёл нужный номер и набрал его

Приложив телефон к уху, я терпеливо ждал. Глаза Кенго были закрыты, хотя вряд ли он засыпал.

…Ну же, возьми трубку. Я начал считать гудки. Их было уже больше десяти, потом больше пятнадцати. Я поднёс палец к кнопке удержание.

На двадцатом гудке стало ясно, она не собирается брать трубку. Я завершил вызов и убрал телефон обратно в карман. Кенго открыл глаза.

Раз уж всё пришло к этому, мне оставалось лишь собраться с духом. На парте я сжал левую руку в кулак и накрыл её правой.

— Ну что ж, начнём. С моей точки зрения… мы сможем разобраться с этим, выстроив чёткую цепочку рассуждений.