— Извини!
Танукичи стоял на коленях, уткнувшись ладонями в пол, и склонил голову до самого ковра.
— Если бы я сразу понял, что в костюме была не Аямэ, а похищенная айдол, всё бы не дошло до такого...
— Именно! — Ютори, сидевшая напротив, даже не пыталась смягчить голос. — Танукичи-кун, как ты мог не заметить?!
Она стояла над ним с видом человека, который только что обнаружил дыру в самом основании вселенной. Для Ютори, всегда бегущей вперёд на одной честной прямоте, обман с переодеванием был особенно болезненным: если уж она кого-то спасает, то хочет спасать именно того, кого собиралась.
Проблема была в том, что похищенная девушка пока не могла подтвердить ничего сама.
Мукури Рарако лежала на матрасе в маленькой комнате, куда они затащили её после побега. Лицо у неё было бледное, ресницы подрагивали, дыхание понемногу выравнивалось. На вид — обычная спящая школьница. На деле — самая популярная чистая айдол страны и человек, из-за которого теперь на SOX можно было повесить похищение государственного масштаба.
— Я всё равно не понимаю, — пробормотал Танукичи. — Почему полиция нравов использовала именно её? Да ещё в таком виде...
— Потому что это ловушка, — коротко сказала Ютори. — И ты в неё полез.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты увидел костюм, подумал об Аямэ-сан и сразу побежал.
Возразить было нечего. В тот момент он и правда думал только об Аямэ. И если бы вместо неё там оказалась не Рарако, а кто-то ещё — он, скорее всего, всё равно бросился бы.
С матраса донёсся тихий стон.
Они оба замолчали.
Рарако пошевелилась, медленно открыла глаза и уставилась в потолок так, будто пыталась понять, в каком мире очнулась. Затем взгляд её скользнул в сторону, наткнулся на Танукичи, и лицо мгновенно исказилось.
— Ты... ты тот самый...!
— Подожди! — Танукичи вскинул руки. — Мы тебя спасли! То есть, наверное, спасли! Сначала надо объяснить...
— Мою одежду... ты... ты что со мной сделал?!
— Ничего! Почти ничего! Я вообще не знал, что это ты!
— «Почти»?! — Ютори резко повернулась к нему.
— В смысле, я ничего не делал с ней лично! Там была ситуация! Костюм! Провокация! Полиция нравов!
Рарако натянула одеяло до подбородка. В глазах у неё метались страх, стыд и ещё что-то — растерянное, невыученное, от чего ей самой становилось страшнее.
— Почему... почему тогда моё тело... так странно...
Она прикусила губу и замолчала. В мире, где человеку с детства не давали слов для телесных ощущений, даже собственная реакция становилась чужой и почти преступной.
Ютори, похоже, услышала только первую половину.
— Танукичи-кун.
— Подожди, Ютори! Я правда ничего...
Удар пришёлся точно в солнечное сплетение.
— Гха!
— Это на всякий случай.
— За что «на всякий случай»?!
— Чтобы ты не расслаблялся.
Рарако смотрела на них так, будто они были не похитителями, не спасителями, а каким-то новым видом стихийного бедствия.
Когда первые крики, оправдания и попытки Ютори выбить из Танукичи остатки подозрительности утихли, Рарако наконец смогла говорить связно.
Её рассказ оказался простым и оттого ещё неприятнее.
Перед благотворительным концертом люди из полиции нравов сказали ей, что нужно помочь в специальной кампании. Ей объяснили: SOX готовят мерзкую атаку, а она, как символ чистоты, должна сыграть роль приманки и помочь властям разоблачить преступников. Рарако, привыкшая верить взрослым и камерам, согласилась. Затем всё пошло не по плану. Её одурманили, переодели, использовали как тело в чужой инсценировке — а потом сцена взорвалась, и появились они.
— То есть ты даже не знала, что тебя выставят в таком виде? — спросила Ютори.
Рарако отрицательно покачала головой.
— Мне сказали, что это защитный костюм. Что он нужен для безопасности... и что я должна терпеть, потому что это ради общества.
Танукичи почувствовал, как внутри поднимается злость.
Системе было мало запрещать слова. Она ещё и брала человека, который не имел слов для сопротивления, и заставляла его играть роль в собственной публичной казни.
— Тогда надо немедленно вывести тебя наружу и рассказать правду, — сказала Ютори.
— Нет, — ответил Танукичи.
— Почему?!
— Потому что, если мы сейчас просто отпустим её, Мидзукумэ первой же заявит, что SOX похитили Рарако, сломали ей PM, заразили её и вернули уже «испорченной». А потом её запрут. Навсегда.
Рарако вздрогнула.
Танукичи не хотел говорить это вслух, но молчать было хуже.
— У них уже есть готовый сценарий. Если мы вернём тебя без доказательств, ты станешь их доказательством.
— Но... я же не сделала ничего плохого.
— Именно поэтому они и будут торопиться.
Рарако опустила глаза. На чистом лице айдол впервые появилась не сценическая растерянность, а настоящее понимание: мир, которому она верила, мог не просто ошибаться. Он мог заранее решить, что с ней делать.
Некоторое время никто не говорил.
Потом Рарако тихо спросила:
— Тогда... что я должна делать?
— Спрятаться у нас, — сказала Ютори. — Хотя бы пока мы не соберём доказательства.
— У SOX?
— Формально — да.
— У террористов непристойности?
— Смотря кто так говорит, — сказал Танукичи. — Если полиция нравов — значит, мы террористы. Если люди, которым нужен способ дышать, — возможно, мы просто очень шумные идиоты.
Ютори кивнула так серьёзно, будто это была официальная формулировка.
Рарако должна была испугаться сильнее. Вместо этого она сжала одеяло и, покраснев, посмотрела на Танукичи.
— Тогда... объясните мне.
— Что именно?
— То, что я почувствовала. Почему это было так? Почему мне страшно, но я всё равно хочу понять?
Танукичи открыл рот — и не нашёл ни одного безопасного ответа.
В обычном мире на такой вопрос можно было бы подобрать осторожные слова: о теле, взрослении, смущении, возбуждении, страхе перед неизвестным. В их мире каждое из этих слов либо было запрещено, либо изуродовано пропагандой до бессмыслицы.
— Танукичи-кун, — Ютори ткнула его локтем. — Ты же сын преступника пошлых шуток. Учить людей грязным вещам — твоя работа.
— Не делай из этого профессию!
— Но она просит.
Рарако кивнула. Очень серьёзно. Слишком серьёзно.
— Я хочу знать, что со мной происходит. Если это болезнь — я должна лечиться. Если это преступление — я должна понять, за что меня будут судить. Если это... не преступление... тогда я хочу знать почему.
Эти слова и решили дело.
Танукичи выпрямился.
— Хорошо. Я объясню, что смогу. Но сначала — одно условие. Ты не обязана верить ни нам, ни полиции нравов сразу. Слушай, сравнивай и решай сама.
— Сама...
Рарако повторила это слово так, будто оно было иностранным.
На следующий день они двинулись к следующей точке операции.
Операция «Пошлая ABC» уже началась. Пока в новостях крутили испуганные репортажи о похищенной Мукури Рарако, SOX запускали по городам цепочку вмешательств: от лёгких намёков и «безопасных» шуток до прямого разрушения словесных запретов. Фаза A должна была расшатать молчание. Фаза B — дать людям первые инструменты. Фаза C, если всё сработает, должна была соединить их между собой.
И всё это теперь приходилось делать, держа в машине тайно спасённую айдол, которая каждые пять минут задавала вопрос, способный уничтожить остатки Танукичиевой нервной системы.
— Окума-сан.
— Да?
— Почему люди целуются?
— Это... способ выражать близость.
— А почему близость нужно выражать ртом?
— Ну... не только ртом.
— А чем ещё?
Ютори, сидевшая за рулём, чуть не врезалась в бордюр.
— Танукичи-кун, отвечай аккуратно.
— Я и так аккуратно!
Рарако записывала в маленький блокнот. Буквально записывала. Строчка за строчкой.
— Значит, если человеку хочется, чтобы на него смотрели, это тоже может быть не болезнью?
— Может. Зависит от ситуации, от согласия, от того, безопасно ли это для всех.
— Согласие...
— Когда человек сам выбирает, а не когда его заставляют.
Рарако задумалась.
Это слово, похоже, было для неё не менее новым, чем всё остальное.
— А если я не знаю, чего хочу?
— Тогда сначала никто не должен решать за тебя.
Она медленно кивнула.
Танукичи почувствовал странное облегчение. Ему казалось, что он говорит очевидные вещи. Но в этой стране очевидное давно стало подпольной мудростью.
И всё же объяснение быстро упиралось в пределы того, что можно было произнести в машине, рядом с Ютори и с учётом того, что Рарако оставалась несовершеннолетней публичной фигурой, всю жизнь выращенной в стерильном информационном вакууме. Самые прямые и опасные подробности Танукичи заменял общими словами, оставляя главное: тело не равно преступление, желание не равно вина, а чужая провокация не делает тебя грязной.
Рарако слушала так внимательно, что от этого становилось ещё тревожнее.
Их первой точкой стал Седьмой район чистоты — точнее, скрытая техническая база SOX, которую Энни Браун называла Отделом технологий с таким видом, будто это была настоящая международная лаборатория, а не набор украденного оборудования, кабелей и людей, привыкших ремонтировать PM под угрозой ареста.
— Welcome! — Энни выскочила им навстречу, размахивая рукой. — О, Танукити! Ты опять привёз problem girl!
— Не называй её problem girl.
— Но это fact! Она top-idol, kidnapped, PM disabled, country panic! Very big problem!
Рарако застыла за спиной Танукичи.
— Иностранка...
— Да! Я Энни Браун! Мать-хакер! Virus Creator! Sometimes genius, sometimes beautiful, always busy!
— «Мать»...?
— Это прозвище, — поспешно сказал Танукичи. — Не семейное положение.
Энни уже кружила вокруг Рарако, оценивая браслет PM.
— Хорошая модель. Government clean idol edition. Lots of monitoring. Very nasty. I disable.
— Можно так просто отключить? — спросила Рарако.
— Не просто. I am genius.
Энни подняла большой палец.
Через несколько минут Рарако сидела на стуле, а Энни возилась с её PM, подключив к нему несколько кабелей и экранов. На мониторе ползли строки, которые Танукичи не понимал, но видел достаточно, чтобы снова почувствовать злость: устройство отслеживало не только слова. Оно хранило реакции, отклонения, подозрительные паузы, историю контактов, даже данные о сценическом расписании.
— Они следили за всем... — прошептала Рарако.
— Да, — сказала Энни без обычной шутливости. — Pure idol is very useful camera target. Government loves pure things because pure things show dirt very clearly.
Ютори нахмурилась.
— Грязь видит тот, кто сам её ищет.
— Exactly!
Пока Энни снимала блокировки, на одном из экранов шли новости. Ведущая с каменным лицом сообщала о «чудовищном похищении национальной айдол террористической группой SOX» и показывала кадры с концерта. Всё было смонтировано так, чтобы зритель увидел только одно: чистую девушку, ставшую жертвой непристойной атаки.
Рарако побледнела.
— Моя мама это видит...
— Мы вытащим тебя, — сказала Ютори.
— А если никто не поверит?
Танукичи хотел ответить уверенно, но врать было нельзя.
— Тогда придётся сделать так, чтобы им стало труднее не поверить.
Энни тем временем достала из ящика странный пакет.
— Also secret weapon! Mega condoms!
— Зачем?! — одновременно спросили Танукичи и Ютори.
— For operation! For visual impact! For hope!
— Надежда у тебя всегда какая-то резиновая.
Рарако смотрела на упаковку с исследовательским ужасом.
— Это... учебный материал?
— Нет! — сказал Танукичи.
— Yes! — сказала Энни.
Ютори закрыла лицо ладонью.
Пока Танукичи пытался объяснить, что далеко не вся вещь, лежащая у Энни в лаборатории, автоматически является учебным пособием, сама Энни уже успела показать Рарако часть своей «частной коллекции» — настолько отфильтрованную, насколько вообще могла отфильтровать её Энни.
Рарако слушала, краснела, делала заметки и всё больше напоминала не жертву похищения, а ученицу, впервые увидевшую настоящую карту мира.
И именно это пугало Танукичи сильнее всего.
Потому что человек, которому всю жизнь показывали только белую стену, мог принять за истину первый же цветной плакат.
— Энни, — сказал он тихо, когда Рарако отошла к Ютори. — Не перегружай её.
— I know.
— Ты точно знаешь?
Энни впервые за долгое время ответила без гримасы.
— I know what happens when government steals all words. If we give too many words at once, it also hurts. I know.
Танукичи кивнул.
Тогда они двинулись дальше — в Шестой город чистоты, где их ждала Фува Хёка.
Фува появилась в переулке между двумя пустыми зданиями в образе, который она сама называла гадалкой, а любой нормальный человек назвал бы подозрительной школьницей в плаще.
На тротуаре перед ней лежала ткань с нарисованным кругом, рядом — коробочка с картами, несколько непонятных приборов и табличка: «Анализ сексуальных желаний».
— Это точно безопасно? — спросила Рарако.
— С точки зрения закона — нет, — сказала Фува. — С точки зрения истины — полезно.
— Она всегда так говорит, — пояснил Танукичи.
Фува посмотрела на Рарако с профессиональным интересом исследователя, перед которым поставили редкий образец.
— Фаза A прошла лучше ожиданий. В Шестом городе уже есть малые группы поддержки SOX. Некоторые называют себя приветственными отрядами. Они плохо организованы, но эмоциональный заряд высокий.
— Это хорошо? — спросила Ютори.
— Это опасно хорошо.
— Как может быть опасно хорошо?
— Когда общественное возбуждение растёт быстрее, чем способность общества его понимать.
Рарако съёжилась.
Слово «возбуждение» в устах Фувы звучало не как шутка, а как термин из лабораторного отчёта.
— Что касается Мукури Рарако, — продолжила Фува, — предварительная гипотеза: у неё выраженный интерес к ситуации наблюдения. Не просто к тому, чтобы быть красивой на сцене. А к тому, чтобы быть увиденной в момент нарушения границы.
— Нарушения... границы?
— Когда человек показывает больше, чем разрешено социальным сценарием, и ждёт реакции.
Рарако покраснела до ушей.
— Я... я не...
— Это не обвинение. Это наблюдение.
— Но если это правда, значит, я грязная?
Фува подняла на неё глаза.
— Нет. Грязной тебя делает не желание. Грязным может быть использование желания без твоего согласия.
Танукичи невольно удивился. В устах Фувы, обычно превращавшей любую тему в сухую диаграмму, это прозвучало почти мягко.
— Для подтверждения, — сказала Фува уже обычным тоном, — нужен краткий стимульный тест.
— Какой тест? — насторожился Танукичи.
Фува сделала шаг к Рарако.
— Минимальный визуальный триггер.
— Подожди!
Но Фува уже осторожно приподняла край одежды Рарако — не больше, чем было нужно для проверки реакции, и всё равно достаточно, чтобы та вздрогнула, зажмурилась и покраснела так, словно её вынесли на сцену под прожектор.
— Реакция подтверждена, — сказала Фува.
— Не делай с людьми эксперименты без предупреждения! — заорал Танукичи.
— Предупреждение изменило бы результат.
— Это не оправдание!
Рарако, к удивлению Танукичи, не заплакала и не убежала. Она только прижала руки к груди, тяжело дыша, и с ужасом смотрела не на Фуву, а на самого Танукичи.
— Ты... видел?
— Я отвернулся!
— Правда?
— Да!
На её лице мелькнуло облегчение — и тут же странное разочарование, такое маленькое, что она сама, кажется, испугалась его.
Фува записала что-то в блокнот.
— Очень интересно.
— Не говори «интересно» таким голосом, — сказал Танукичи. — Ты пугаешь людей.
— Пугает не исследование. Пугает отсутствие слов для результата.
Рарако опустила голову.
— То есть... я хочу, чтобы на меня смотрели?
— Возможно, — сказала Фува. — Но важнее другое: ты хочешь понять, кто смотрит, как смотрит и видит ли он тебя как человека, а не как символ.
Эти слова попали точнее, чем Фува, кажется, ожидала.
Рарако замолчала.
Следующей точкой был Пятый город чистоты. Там, в временной мастерской Саотомэ Отомэ, пахло бумагой, чернилами и усталостью человека, который рисует слишком много и спит слишком мало.
Отомэ сидела за столом, окружённая стопками иллюстраций. Рядом лежали заказы Онигасиры, черновики для SOX, плакаты для операции и несколько листов, которые Танукичи предпочёл бы не видеть до конца жизни.
— Добро пожаловать, — сказала Отомэ, даже не поднимая головы. — Танукичи, не стой в проходе. Ты мешаешь линии движения взгляда.
— Извини.
Рарако, войдя следом, застыла перед рисунками.
— Это...
— Эротическое искусство, — спокойно сказала Отомэ.
— Искусство...?
В голосе Рарако было не осуждение, а отчаянная попытка совместить два слова, которые государство всю жизнь держало в разных концах вселенной.
Отомэ наконец посмотрела на неё.
— Ты ведь видела на концерте изображение, из-за которого сработал PM?
Рарако кивнула.
— Мне сказали, что это вирус. Что такие картинки заражают людей.
— Картинки не заражают. Они вызывают воображение. Иногда слишком сильное. Иногда неприятное. Иногда спасительное. Но болезнь — это другое.
— Тогда почему моё тело...
Она не договорила.
Танукичи уже собирался снова подбирать осторожные слова, но Отомэ протянула руку к бутылке воды на столе. На бутылке был грубо нарисован птичий клюв и приклеена бумажная бирка: «Инко-тян».
— Это помощник для объяснений, — сказала Отомэ.
— Почему помощник выглядит как подозрительная птица? — спросил Танукичи.
— Чтобы не было слишком прямо.
Отомэ взяла бутылку в руки и, с абсолютной невозмутимостью художника, начала объяснять Рарако базовые вещи через метафору птицы, воды, тепла и реакции на прикосновение. Всё, что могло стать запрещённой подробностью, она сворачивала в образ или жест, но смысл не терялся: тело отвечает на стимулы; ответ тела не равен согласию; интерес не равен обязанности; стыд часто приходит не изнутри, а из запрета на понимание.
Рарако слушала, уставившись на «Инко-тян» как на пророка.
— Значит... если человек что-то почувствовал, это не значит, что он плохой?
— Нет, — сказала Отомэ. — Это значит, что он живой.
Рарако закрыла глаза.
— Я думала, что заболела.
— Тебя заставили так думать.
Фува, стоявшая у стены, добавила:
— Синдром публичной непристойности и Вирус публичной непристойности — политико-медицинские конструкции. Их нельзя принимать как буквальное описание всех телесных реакций.
— То есть... мне можно учиться?
Танукичи хотел сказать «помедленнее». Ютори хотела сказать то же самое, только кулаком.
Но Отомэ опередила их:
— Учиться можно. Торопиться нельзя.
Так началась странная тренировка Мукури Рарако.
Она не была похожа ни на урок, ни на репетицию. Отомэ давала ей смотреть на иллюстрации — сначала самые мягкие, почти символические. Фува задавала вопросы и фиксировала реакции. Ютори следила, чтобы никто не переходил границу. Танукичи стоял в стороне, потому что любое его участие делало ситуацию в десять раз неловче.
Рарако училась не «грязным вещам», как сказала бы полиция нравов. Она училась различать собственное смущение, страх, любопытство, желание быть увиденной и желание спрятаться. Училась тому, что одно чувство может не отменять другое.
После нескольких раундов она опустилась на стул и выдохнула так, будто вернулась с долгой прогулки.
— Странно...
— Что именно? — спросила Отомэ.
— Мне не стало хуже. Я думала, что если узнаю больше, то испачкаюсь. А сейчас... наоборот. Как будто внутри стало спокойнее.
— Потому что неизвестное перестало быть чудовищем, — сказала Фува.
— Значит, Вирус публичной непристойности...
— Ложь, — сказала Ютори.
Просто, без академического отчёта и без художественной метафоры.
Рарако медленно кивнула.
Когда Танукичи вернулся из соседней комнаты, где Энни связывалась с очередной ячейкой SOX, в мастерской уже царила почти рабочая атмосфера. Рарако сидела между Отомэ и Фувой, держа в руках лист с набросками. Уми и Сора — две участницы местной группы поддержки — спорили о том, какой плакат лучше подойдёт для финальной части операции.
— Людей стало больше, — сказал Танукичи.
— Очень много, — ответила Отомэ. — Похоже, фаза B дала эффект.
— Люди сами подходят, — добавила Уми. — Говорят, что хотят помочь. Некоторые впервые в жизни произнесли слово, за которое раньше их PM сразу бы наказал.
— А некоторые пока только краснеют и убегают, — сказала Сора. — Но потом возвращаются.
Танукичи почувствовал, как внутри смешались надежда и тревога.
SOX росли. Но чем больше людей узнавали слова, тем больше они рисковали ошибиться, сорваться, превратить свободу в хаос — ровно так, как всегда утверждала власть.
— Поэтому фаза C важнее всего, — сказал он. — «Развращённая коммуникация».
Рарако подняла голову.
— Развращённая... коммуникация?
— Да. Не просто показывать запрещённое. Не просто кричать. Нужно, чтобы люди начали говорить друг с другом. Слушать. Спрашивать согласие. Понимать, что у каждого свои границы и свои вкусы.
— Сексуальные вкусы каждого...
Она произнесла название так тихо, будто проверяла его на языке.
Танукичи кивнул.
— Если мы не научим людей общаться, государство скажет: «Смотрите, мы были правы. Без запретов они превращаются в животных». И многие поверят.
Рарако смотрела на него. Долго.
Танукичи вдруг почувствовал этот взгляд и смутился.
— Что?
— Ты всегда думаешь о Кадзё-сан, когда говоришь это?
Он замер.
— Э-э...
— Когда ты говоришь о свободе, ты будто смотришь куда-то за меня.
Отомэ подняла глаза от листа. Фува тоже. Ютори сжала губы.
Танукичи хотел отшутиться, но Рарако сказала это не обвиняюще. Скорее, как человек, который впервые понял: на него смотрят не так, как ему казалось.
— Аямэ... многое начала, — сказал он наконец. — И многое взяла на себя. Я хочу вернуть её.
— Понятно.
Рарако улыбнулась сценической улыбкой — идеально мягкой, идеально чистой и совершенно пустой.
От этого Танукичи стало не по себе.
Вечером они вышли на связь с Северными землями.
Экран в мастерской мигнул, зашипел, и на нём появилась Косури Онигасира.
— О-о, Танукичи-сэмпай! Давно не виделись!
— Косури?!
Она выглядела старше — или, может быть, просто держалась иначе. В её улыбке осталось прежнее опасное удовольствие, но теперь вокруг него появилась организованность. За её спиной двигались люди, мелькали карты, кабели, вывески, куски оборудования, будто на севере выросла не просто база, а отдельный узел сопротивления.
— Ты как-то... выросла.
— В опасной среде люди быстро растут, — сказала Косури. — Особенно если вокруг много взрослых, которые делают вид, что не нуждаются в присмотре.
— Это про нас?
— Про всех.
Ютори прищурилась.
— Косури-чан стала ещё опаснее.
— Спасибо!
Затем экран дёрнулся, и в кадре появилась Аямэ.
Точнее, человек, которого Танукичи хотел увидеть больше всего на свете, но который по какой-то причине был одет в нелепейший костюм, напоминавший ходячую карикатуру на мужской символ.
— Привет, Танукичи! Видишь? Северная версия боевого костюма!
— Аямэ, почему ты выглядишь как... как...
— Как Пэнис-мен! — гордо сказала она.
В комнате повисла тишина.
Рарако, похоже, записала и это.
— Не записывай, — прошептал Танукичи.
— Почему?
— Потому что некоторые знания лучше получать позже.
Аямэ на экране засмеялась.
— Судя по лицу Танукичи, у вас всё идёт отлично.
— Отлично — громкое слово, — сказал он. — Но мы движемся. Поддержка в городах растёт. Рарако с нами. Фаза C готовится.
— Тогда пора назначать День секса, — сказала Аямэ.
Рарако уронила карандаш.
— День... чего?
— Рабочее название, — быстро сказал Танукичи.
— Великолепное рабочее название, — сказала Косури. — Его легко запомнить.
— Слишком легко!
Аямэ стала серьёзнее.
— Северные группы готовы. Если вы откроете канал, мы подхватим распространение. Мидзукумэ и Мацукагэ всё ещё пытаются представить вас как источник заражения, но люди устали бояться слов. Сейчас у нас есть шанс.
— А ты? — спросил Танукичи тише. — Ты в порядке?
Аямэ на миг отвела взгляд.
— Я в порядке настолько, насколько может быть в порядке человек в костюме Пэнис-мена.
— Это не ответ.
— Зато честно.
Они смотрели друг на друга через экран, и все в комнате внезапно стали лишними.
Рарако поняла это первой.
Её пальцы сжались на блокноте.
Связь прервалась после короткого общего совещания. Северные территории обещали поддержку. Косури обещала не делать ничего «совсем уж лишнего», что из уст Косури звучало как угроза. Аямэ напоследок подняла руку, и Танукичи ещё долго смотрел на погасший экран.
На следующий день Рарако сидела в укрытии одна.
Она не плакала. Не паниковала. Не требовала вернуть её домой.
Она просто смотрела на свои руки и пыталась понять, почему внутри так пусто.
Она узнала много нового. Узнала, что её тело не преступление. Что Вирус публичной непристойности — ложь. Что SOX не похищали её ради грязной забавы. Что люди вокруг неё рискуют собой, чтобы дать другим слова.
И всё равно в груди саднило.
Потому что, когда Танукичи смотрел на неё, он видел спасённую девушку, важного свидетеля, символ чистоты, который можно вырвать из рук государства.
Но не её.
И когда он говорил о свободе, его взгляд уходил к Кадзё Аямэ.
Дверь открылась.
— Рарако? — Танукичи заглянул внутрь. — Ты в порядке?
Она подняла лицо и улыбнулась.
— Да.
Он не поверил. И это почему-то обрадовало её.
— Если тебе нужно что-то, скажи. Мы ведь фактически втянули тебя в нашу войну. Я хочу, чтобы ты могла сама выбирать, чего хочешь.
— Сама выбирать...
Она встала.
— Тогда посмотри на меня.
— Я и так смотрю.
— Нет. Не так.
Рарако медленно взялась за край одежды.
— Подожди, — сказал Танукичи, сразу поняв опасность. — Если ты хочешь что-то сделать, сначала надо...
— Ты сказал, что я могу выбирать.
— Да, но выбор не обязан быть прямо сейчас и прямо здесь!
Она приподняла ткань ровно настолько, чтобы между ними вспыхнуло неловкое, обжигающее напряжение. Не полноценная демонстрация, не сцена для толпы, а скорее отчаянная попытка заставить одного человека наконец увидеть её не как роль.
Танукичи резко отвернулся.
— Рарако, остановись.
Она замерла.
— Ты не хочешь смотреть?
— Дело не в том, хочу я или нет. Если тебе нравится быть увиденной — это не делает тебя плохой. Но если ты делаешь это сейчас только потому, что тебе больно и ты хочешь проверить мою реакцию, это не свобода. Это новая ловушка.
Она опустила руки.
— Я просто хотела, чтобы ты посмотрел на меня.
— Тогда давай сделаем так, чтобы тебя увидели как тебя. На сцене, где ты сама решишь, что сказать. Не в комнате, где ты потом будешь ненавидеть себя за секунду слабости.
Слова были правильные.
Рарако это понимала.
И всё равно ей стало ещё обиднее.
Потому что даже сейчас он защищал её так, как защищают человека, которого нужно спасти. А она хотела, чтобы он хоть раз растерялся из-за неё самой.
— Выйди, пожалуйста, — сказала она.
Танукичи помедлил.
— Рарако...
— Пожалуйста.
Он ушёл.
Оставшись одна, Рарако села на пол и обняла колени.
— Значит, я всё-таки больная...?
Но теперь этот вопрос звучал иначе. Не как повторение слов полиции нравов, а как страх человека, который впервые получил свободу и не знает, что с ней делать.
Ответ пришёл не от Танукичи.
Дверь выбило ударом.
В комнату ворвались люди в форме полиции нравов. За ними, не торопясь, вошла Анна Нисикиномия.
Её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Красивым, безупречно воспитанным — и пустым так, как бывает пустым клинок перед ударом.
— Мукури Рарако-сан, — сказала она. — Я пришла спасти вас.
— Нисикиномия-сан...
— Не бойтесь. Я знаю, что SOX сделали с вами. Я знаю, какие слова они вкладывали вам в голову. Я знаю, какие грязные желания они пытались выдать за вашу собственную волю.
Рарако отступила.
— Нет. Они...
Анна мягко улыбнулась.
— Вам пока кажется, что вы защищаете их. Это естественно. Заражение часто заставляет жертву оправдывать источник заражения.
— Я не заражена.
В глазах Анны на миг мелькнуло что-то острое.
— Эти слова тоже от них?
Рарако не успела ответить. Один из людей в форме подхватил её за руку. PM на запястье коротко пискнул — Энни отключила многое, но не всё. Анна сделала знак, и Рарако вывели.
Когда Танукичи и Ютори вернулись, укрытие уже было разгромлено.
— Рарако?!
Танукичи ворвался в комнату, увидел перевёрнутый стул, разбросанные листы, следы обуви — и понял раньше, чем Ютори произнесла вслух.
— Её забрали.
На столе мигал аварийный канал. Из динамика хрипел голос Энни:
— Tanukichi! Hideout attacked! Anna Nishikinomiya confirmed! Rarako taken! Signal direction: National Diet Library area! Maybe Mizukume!
— Анна... — Танукичи сжал кулаки.
Ютори посмотрела на него.
— Что будем делать?
Вопрос был лишним.
Если это ловушка, они уже в ней. Если это не ловушка, времени тем более нет. Мидзукумэ не оставит Рарако свидетелем; она превратит её в доказательство, в предупреждение, в очередную «больную», которую нужно изолировать ради чистоты общества.
— Спасать, — сказал Танукичи.
— Понятно.
Ютори улыбнулась так, будто только этого и ждала.
Тем временем Рарако сидела в фургоне полиции нравов, между двумя сотрудниками. Анна находилась напротив. Она не кричала, не угрожала, не давила силой. Это было хуже.
— Вам страшно? — спросила Анна.
Рарако кивнула.
— Это хорошо. Страх означает, что ваше здоровое сознание ещё сопротивляется.
— Я боюсь не SOX.
— Тогда кого?
Рарако посмотрела на неё.
— Вас.
В фургоне стало тихо.
Анна моргнула, будто это слово не могло относиться к ней.
— Меня?
— Вы говорите, что спасаете меня. Но вы не спрашиваете, чего хочу я.
Анна наклонила голову.
— Жертва не всегда способна понять, чего хочет.
— А вы способны понять за неё?
На лице Анны появилась трещина. Не злость — скорее боль, слишком быстро превращённая в убеждение.
— Если бы я не понимала, SOX давно бы уничтожили всё. Они отнимают чистоту, превращают людей в животных, ломают семьи, слова, тела...
— Они научили меня, что тело не преступление.
Анна побледнела.
— Не повторяйте это.
— Почему?
— Потому что это их слова.
— А если это мои?
Ответить Анна не успела. Фургон остановился.
Их привезли к зоне возле Национальной парламентской библиотеки. Подземный слой, казалось, снова тянул к себе всё, что было связано с тайной, архивами и чужой волей. У служебного входа их ждала Мидзукумэ.
Она улыбалась так, словно уже досматривала спектакль.
— Ах, какая трогательная сцена. Чистая айдол, спасённая благородной Нисикиномией-сан. Прекрасный материал для новостей.
Рарако вздрогнула.
У ног Мидзукумэ что-то звякнуло. Небольшой предмет, похожий на деревянную игрушку, покатился по полу. Рарако не поняла, что это, но Анна резко отвернулась, а люди полиции нравов сделали вид, что ничего не заметили.
— Извините, — лениво сказала Мидзукумэ. — Выпало.
Танукичи, если бы был рядом, наверняка умер бы от невозможности подобрать правильную реакцию.
— Рарако-сан, — продолжила Мидзукумэ, — SOX отравили ваше сознание. Но не волнуйтесь. Мы поможем. Некоторое время вы проведёте под защитой. СМИ получат нужное объяснение. Общество узнает, что даже чистейшая айдол может стать жертвой их грязного воздействия.
— Я не хочу.
Мидзукумэ улыбнулась шире.
— Вот видите? Уже говорит как они.
Анна отвела взгляд.
Рарако поняла: её не слышат. Вообще. Ни как айдол, ни как жертву, ни как человека.
И именно в этот момент с потолка что-то мокро шлёпнулось на одного из охранников.
— Гья-а-а?! Горячо?! Скользко?! Что это?!
— Конняку, — донёсся знакомый голос. — Подогретый.
Из вентиляционного люка вывалился Танукичи.
За ним, с другой стороны, ударом влетела Ютори.
— Рарако!
— Окума-сан!
— Простите, что задержался! Подготовка с горячим конняку заняла больше времени, чем хотелось бы!
— Это точно должно звучать как геройское появление?! — крикнула Ютори.
Но хаос уже начался.
Подогретые куски конняку и скользкая слизь летели в сотрудников полиции нравов, превращая их строй в нелепое месиво. Кто-то поскользнулся, кто-то схватился за форму, кто-то пытался вызвать подкрепление, но Энни явно вмешалась в связь: из раций доносился только искажённый рекламный джингл SOX.
Мидзукумэ смотрела на это с выражением человека, которому испортили не план, а удовольствие.
— Окума Танукичи-кун. Вы всё-таки пришли.
— Конечно. Вы же сами подготовили место, где нужно появиться.
— Самоуверенно.
— Нет. Просто если вы хотите превратить человека в символ, значит, его надо вернуть обратно человеком.
Рарако смотрела на него, и в этот раз он смотрел прямо на неё.
Не как на айдол. Не как на чистый символ. Не как на доказательство для операции.
— Ты сама решаешь, — сказал он. — Хочешь идти с нами?
Рарако вдохнула.
И впервые ответила без оглядки:
— Да.
Мидзукумэ прищурилась.
— Как жаль. Значит, придётся считать вас окончательно заражённой.
— Если заражение — это когда я наконец слышу собственный голос, — сказала Рарако, — тогда я не хочу лечиться.
Ютори рассмеялась.
— Хорошо сказала!
Побег был не красивым. В нём не было ни идеального плана, ни геройской чистоты. Были скользкий пол, разъярённые сотрудники полиции нравов, Энни, кричащая в наушник на смеси английского и японского, и Танукичи, который дважды едва не упал лицом в собственную «тактическую слизь».
Но Рарако бежала сама.
Когда очередная группа преследователей перегородила коридор, она остановилась раньше всех.
— Рарако? — Ютори обернулась.
Девушка глубоко вдохнула.
— Я попробую.
— Что?
Рарако вышла вперёд.
Она не повторила чужую провокацию с концерта и не позволила чужим рукам сделать из неё реквизит. Она сама выбрала момент, сама выбрала меру и сама посмотрела на тех, кто хотел снова превратить её в вещь.
Её жест был коротким, дерзким, больше вызовом, чем демонстрацией. Но для людей, воспитанных в абсолютном страхе перед любым нарушением чистоты, этого оказалось достаточно.
— М-мукури Рарако?!
— Она... сама...?!
Строй посыпался.
Ютори присвистнула.
— Работает.
Танукичи, красный до ушей, крикнул:
— Не анализируй сейчас! Бежим!
Они выбрались через служебный выход, где их уже ждала машина с Уми и Сорой. За спиной завывали сирены. Мидзукумэ не преследовала их лично — она стояла в проёме и смотрела, как исчезает Рарако.
— Вы пожалеете, — сказала она тихо.
Но Рарако не оглянулась.
Несколько недель спустя имя Мукури Рарако больше не произносили в новостях прежним голосом.
Официальные каналы называли её жертвой, заражённой, прискорбным примером того, как SOX способны развратить даже национальный символ чистоты. Они показывали старые кадры концертов, чистые улыбки, интервью о здоровой молодёжи и пытались вернуть зрителям прежнюю Рарако — ту, которая существовала только под светом разрешённых прожекторов.
Но сеть уже жила иначе.
В подпольных каналах её называли по-разному. Кто-то — спасённой айдол. Кто-то — свидетелем лжи о Вирусе публичной непристойности. Кто-то, с обычной для SOX безответственностью, запустил прозвище «трусиковая террористка», и оно, к ужасу Танукичи, прижилось быстрее, чем любые серьёзные лозунги.
Рарако ненавидела это прозвище. Потом смирилась. Потом, кажется, начала использовать его сама — только так, чтобы каждый раз было непонятно, смеётся она над собой, над обществом или над теми, кто пытался украсть у неё право выбирать.
На деле казалось даже не то, что растёт SOX, а что сама Рарако стремительно превращается в отдельную фракцию.