— Не совсем понимаю, о каком именно «преступлении» идет речь, но не всё ли равно? В конце концов, тема сегодняшней встречи — замужество госпожи Аннет. Судя по всему, эти записи не имеют никакого отношения к теме интервью, а значит, их можно считать «ошибочными». Диктофон — это частная собственность, и право владельца — исправлять то, что было записано неверно.

Как говорится, «одного поля ягоды»: даже с таким безобидным видом он оказался из той же породы.

​Затем Анри добавил:

— Хоть и с опозданием, приветствую вас в Леноре и в редакции «Бьюкенен Таймс». Поздравляю с помолвкой. Мы тоже несколько раз встречались с Жерве Элдерфродом.

​Аннет, некоторое время хранившая молчание и сверлившая Анри взглядом, поочередно посмотрела на него и на Лайонеля, после чего вернулась в кресло для интервью. И прежде чем Анри успел вставить хоть слово, она заговорила высокомерным тоном:

​— Это дела давно минувших дней, но я слышала одну историю. Говорят, вы когда-то продали право на колонку в «Бьюкенен» семье Туэвр?

​Анри, слушавший её, лишь часто-часто захлопал ресницами, а затем прыснул, прикрыв рот рукой. Он покосился на Лайонеля.

Лайонель же, что случалось крайне редко, хранил угрюмое молчание, нахмурившись. В итоге Анри, не в силах больше сдерживаться, практически повалился на стол, сотрясаясь всем телом от приступа смеха.

После нескольких минут томительного ожидания Анри, наконец, успокоился. Смахнув слезы, выступившие на глазах, он извинился:

​— Ах… Простите, что не мог перестать смеяться. В последнее время жизнь была настолько безрадостной и жалкой, что сегодняшнее происшествие стало полной неожиданностью. Это было так забавно… Ох, аж живот болит.

​— Я тоже не ожидала. Кто бы мог подумать, что всё обернется именно так? — решительно ответила Аннет, бросив мимолетный взгляд на Лайонеля и мягко улыбнувшись.

​— Итак, господин Анри, сможет ли моя семья тоже воспользоваться этими привилегиями?

​— Вы же понимаете, что покупка печатных площадей «Бьюкенен Таймс» фактически равносильна заявлению о покупке самого издания?

​— В этом нет необходимости. Думаю, одной полосы будет вполне достаточно.

​— Вы, должно быть, шутите, но если отвечать серьезно: это частная собственность, так что это невозможно.

​«Преступники всегда вспоминают о законе только тогда, когда им это выгодно», — подумала Аннет. Ответ был ожидаемым, поэтому она не выказала разочарования. Слегка постукивая указательным пальцем по подбородку, она произнесла:

​— Если мне не изменяет память, Национальное бюро оценки оценило активы «Бьюкенен Таймс» в 12 миллионов ливров, верно?

​— Если быть точным — 12 миллионов 700 тысяч. Так указано в прошлогоднем отчете. Кажется, вы проявляете к нам немалый интерес? Я слышал, что «Бонбон дэ Эриссон» ежегодно тратит астрономические суммы на рекламу. Если речь идет о продаже площади под официальную рекламу, то мы можем договориться.

​— Я, как и многие другие, считаю… что ценность «Бьюкенен Таймс» заключается в представлении интеллекта и эрудиции, в защите справедливости. Реклама — это хорошо, но суть важнее.

​— Вот как?

​— Именно «Бьюкенен Таймс» семь лет назад первыми опубликовали статью о деле Сильвейна Магди, верно? В результате вскрылись факты получения взяток на миллионы ливров. А два года назад вы сыграли ключевую роль в огласке постыдного скандала с мадам Брешо… Компания, идущая в авангарде защиты морали эпохи, заслуживает уважения.

​— Приятно слышать. Вы правы. Наш слоган — «Всегда правда». Мы не кричим о «Верности всегда», как этот чертов «Ромерто Джорнал». Именно поэтому мы не торгуем своими страницами…

​— Хорошо сказано, — произнесла Аннет с непоколебимой уверенностью. — «Всегда только правда». Именно этот слоган заставил «Бьюкенен Таймс» стоить двенадцать миллионов ливов... нет, все двенадцать миллионов семьсот тысяч. Другими словами, ценность этого слогана и есть рыночная стоимость активов вашей компании. Даже если подходить к оценке прагматично и консервативно, исключив персонал и недвижимость, он всё равно потянет как минимум на половину этой суммы. Разве я не права?

​Анри, подумав про себя: «А она чертовски интересная женщина», скрестил руки на груди. Он нехотя, но признал её правоту:

— Что ж, в ваших словах определенно есть зерно истины.

​— Тогда позвольте мне выразиться предельно ясно, — продолжила она. — Сегодня я пришла сюда, доверившись репутации «Бьюкенен Таймс», чей лозунг взывает к истине, и поделилась той правдой, которой владею сама. Если вы оцениваете свой слоган в двенадцать миллионов ливов, то информация, которую я вам предоставила, имеет ценник ровно на ту же сумму. Даже по самым скромным подсчетам — шесть миллионов. Если вы проигнорируете эту правду, «Бьюкенен Таймс» останется моим должником.

​Анри приоткрыл рот, едва сдерживая смех от столь неординарного хода мыслей. Однако смеха не последовало. Откашлявшись, он произнес:

— Хм, ну и как это назвать... У вас весьма креативный склад ума.

— При чем здесь креативность? Это голые факты.

​Её наглость была почти восхитительной. В конце концов Лайонель, который до этого хранил молчание, не выдержал и процедил сквозь зубы:

— Что за чушь ты несешь...

— Простите, что?

— Твои мозги только на это и способны?

— И это говорит человек, который только и умеет, что кичиться своими связями?

​Анри снова почувствовал непреодолимое желание расхохотаться, схватившись за живот. Лайонель был патологически лицемерен и почти никогда не показывал своего истинного лица или дурного нрава тем, с кем не был близок. Его терпение было поистине безграничным — он вел себя так, будто мир рухнет, если он не будет образцом вежливости. Но эта женщина умудрилась в два счета довести его бесконечное терпение до предела...

Казалось, всё было разрушено в одно мгновение.

​Анри поднял руку, словно пытаясь утихомирить Лайонеля, чье лицо уже перекосило от явного раздражения, и обратился к Аннет с вопросом:

​— Послушайте, если вернуться к нашему разговору, слова мисс Аннет не лишены смысла. Однако есть кое-что поважнее, не так ли?

— И что же это?

— Соответствует ли это «правде».

​Брови Аннет медленно поползли к переносице.

​— Мисс Аннет, вы убеждены, что этот малый убил сэра Эметта Мильтона. Но не стоит ли для начала проверить, действительно ли он мертв? Был ли он вообще убит? А что, если попытка убийства сорвалась, и сэр Эметт просто пустился в бега? То же касается и Арчивольта Рикети. Знаете, у меня есть друзья в партии Киви. Если бы кто-то из партийцев погиб при загадочных обстоятельствах, пошли бы слухи, а семьи наверняка предприняли бы хоть какие-то действия. Вы проверяли это?

​Анри Бьюкенен работал в прессе, и это чувствовалось: он безошибочно бил по самым уязвимым местам в аргументации Аннет.

​— Признаю, мои доказательства — это лишь то, что я видела и слышала сама в тот момент, и выводы, сделанные на основе некоторых обстоятельств, — ответила она.

​Анри бросил на Лайонеля взгляд, в котором читалось: «Да что ты там такое наговорил?», и продолжил:

​— В ваших словах есть ключевой момент. «Выводы». Делать окончательные заключения на основе одних лишь догадок — это удел низкосортных желтых газетенок. И я говорю это не потому, что я его друг, но он не из тех, кто станет втайне убивать кого-то лишь из неприязни. Грубо говоря, то, что он выглядит как убийца, еще не значит, что в каждой смерти виноват именно он.

​Закончив свою речь на этой звонкой ноте, Анри расплылся в лучезарной улыбке.

Аннет, молча и пристально смотревшая в глаза Анри, поправила рукава и поднялась с кресла.

​— О? Куда же вы?

— В «Ленора Пост».

— Ну почему вы так? Я защищаю его не потому, что мы друзья — это просто недоразумение. Вы действительно всё неправильно поняли.

​Анри быстро вскочил и с лукавой ухмылкой усадил её обратно на место для интервью.

​— Ситуация сложная, всего и не расскажешь, но виконт Эметт Мильтон сейчас наверняка наслаждается роскошной жизнью.

— Да, на том свете, — отрезала она.

​Лайонель, чьё лицо казалось серым от усталости, пробормотал это так, словно больше не желал ничего слышать. Его голос прозвучал как тяжелый вздох.

​— Хватит, Анри. Эта женщина всё равно не станет тебя слушать. Чего еще ждать от «Боннелл»?

​Аннет вспыхнула.

​— Как легко вы бросаетесь словами. Если бы вы не шантажировали меня с самого начала, если бы не пытались убить и не угрожали мне сегодня по дороге сюда — всё бы не закончилось так, как сейчас.

— И ты думаешь, что твоё упрямство превратит ложь в истину? «Шантажировал»? Поаккуратнее с выражениями. Я дал тебе право выбора: либо интервью для «Бьюкенен Таймс», которого таким, как вы, не видать и за всю жизнь, либо продолжение нашей вражды.

— Вы серьезно называете это «выбором»? Я в упор не вижу выбора в заявлении о том, что я получу удар, если всё не пойдет по-вашему.

​Лайонель, одарив Аннет, не уступившую ему ни слова, взглядом, полным презрения и насмешки, резко развернулся. Полы его пальто взметнулись в воздухе. Там, где он только что стоял, остался лишь явственный след холодного гнева.

Анри, съежившийся от странного чувства неловкости — словно ребенок, невольно ставший свидетелем чужой ссоры, — медленно поднялся, поправляя воротник.

​Но стоило ему отвернуться, как в спину долетел ласковый голос:

— Теперь мы можем начать сначала.

​Анри обернулся и встретился взглядом с Боннелл. Она была прекрасна и элегантна, спокойно поправляла волосы. Слегка прищурив кошачьи глаза, она лучезарно улыбнулась и спросила:

— И долго вы собираетесь так на меня смотреть?

​Анри, еще не до конца веря в происходящее, переспросил:

— Что начать?..

— Интервью. «Бьюкенен Таймс» не настолько жалкая газета, чтобы отменять всё только потому, что рекомендатель передумал. Или вы действительно собирались провести интервью в качестве «взятки» лишь из-за одной просьбы того человека?

​Анри молча смотрел в глаза Аннет, и на его губах заиграла улыбка. Это был характер, подобного которому он еще не встречал; наглость, от которой буквально темнело в глазах...

​Даже если он временно утратил вкус к жизни, он не мог бросить всё и сдаться, подобно Арчивольту. А всё потому, что в Леноре иногда случались такие вот вещи, заставляющие смеяться до колик. В тот день Аннет оставила у Анри четкое впечатление.

​«Боннелл вступила в игру».