Голос Лайонеля, похожий на раскаты грома, звучал низко и властно. Перед ней был уже не тот человек, что мгновение назад с усмешкой осыпал её насмешками.

​— В обычное время мне и дела бы не было до такой женщины, как ты, но раз уж эпоха диктует свои правила, ничего не поделаешь. Однако, даже если и так…

​Мир стремительно менялся: в Белофф тоже пришла эра капитала. Деньги стали силой, способной порождать даже власть; объектом всеобщего вожделения. Подобно неудержимому потоку времени, число капиталистов будет только расти, заполоняя собой всё вокруг. И всё же оставалось нечто непоколебимое.

​Ценности, которые оберегал Ленору и которые поддерживала Партия Льва, оставались постоянными.

— Во все времена важно знать свое место. Элдерфрод тоже глуп. Слишком ничтожная партия, чтобы выбирать её ради мимолетного интереса, не зная, к чему это приведет.

​Щёлк. Протянув руку назад, Лайонел снова нажал на кнопку диктофона.

За его невозмутимо улыбающимся лицом послышалось шипение, и запись пошла по новой. Аннет, принимая на себя полный презрения взгляд Лайонеля на фоне белого шума, горько усмехнулась.

​— Странно. Мне кажется, вы сделали то же самое.

— …

— Вы ведь подкупили людей из полицейского управления и газету «Бьюкенен Таймс», не так ли? И сколько же «искренности» вы проявили к этим людям? Одного обеда в компании великого Йоркшира было достаточно? Или хватило одной фальшивой улыбки? Будьте честны: мы с вами — животные социальные, и нас не купишь разовым проявлением вежливости.

​— Если вы думаете, что в Леноре всё можно решить деньгами, то вы глубоко заблуждаетесь. «Бьюкенен Таймс» не из тех, кто продается.

​— Тогда что же, этим людям пуля в голову попала, раз они добровольно решили помочь вам и стать инструментом шантажа?

​Лайонель ответил, и его глаза при этом красиво изогнулись в насмешливой улыбке:

​— Похоже, вы до сих пор не поняли… Я имею в виду, что у меня есть кое-что понадежнее денег.

​Аннет, собиравшаяся было красноречиво парировать, прищурилась. Понадежнее денег?

​— Просто знай: это ты раздула дело, которое я хотел уладить по-тихому.

​Вскоре Аннет поняла, что именно стоял за этими словами Лайонеля.

* * *

​— Уха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а-а!

​Один из самых видных, молодых и красивых представителей высшего света Леноры хохотал до упаду, слушая диктофонную запись. Он слушал её снова, перематывал и слушал опять.

​[...— Не могли бы вы рассказать о самом запоминающемся дне в вашей жизни?

— Хм... Пожалуй, это вечеринка у Йоркширов пару недель назад.

— И что же впечатлило вас больше всего?

— То, как... сэр Лайонель убил виконта Эметта Мильтона. Он так ловко всех одурачил, что поначалу даже я едва не поверила. Но подумайте сами: в этом мире не может быть человека, идеального во всём... Если вдруг я не вернусь сегодня домой и исчезну, или если семейный бизнес внезапно пойдёт прахом без всякой на то причины, вы будете знать, кто за этим стоит... Вы ведь, господа журналисты, клянётесь "всегда говорить правду", так разве вы не должны быть чуть более совестливыми, чем обычные люди?]

​Юноша, который сейчас корчился в приступе истерического смеха, уткнувшись лицом в стол и небрежно ослабив узел галстука, был не кто иной, как Анри Бьюкенен.

​Спустя целую неделю к Анри наконец-то вернулась радость жизни.

​У Анри, который был особенно близок с Лайонелем, вместе посещал светские рауты и частенько заглядывал в клуб «Ле Ситон», была одна маленькая слабость. А именно — он был законченным игроманом. Ради азартных игр он готов был продать всё, что не носило фамилию Бьюкенен. (А то, что носило эту фамилию, он не продавал вовсе не из принципа, а потому что из-за его скверного поведения все наследные активы были заморожены).

​Собственно, Анри перестал улыбаться на прошлой неделе, когда крупно проигрался. И проблема была даже не в сумме, а в том, что об этом узнал его дед. Рэймонд Бьюкенен был человеком суровым и решительным, и Анри с самого детства трепетал перед ним. На этот раз дед наложил строжайшее табу на любые азартные игры. Анри лишился смысла жизни, а вместе с ним — и повода для смеха.

​Но сегодняшний день стал поистине фантастическим.

​Дней пять или шесть назад Лайонель прислал рекомендательное письмо для интервью, заявив, что ему нужно наладить связи с семьей Боннелл. Анри тогда удивился — с чего вдруг «Боннелл»? Но, учитывая, как активно в парламенте «Львы» обсуждали новости о Боннелл и Элдерфрод, он решил, что в этом есть какой-то смысл.

​И что же в итоге? Сегодня Лайонель лично сопроводил эту женщину, и прямо у него под носом она заявила...

​[…Сэр Лайонель убил виконта Эметта Мильтона… Если я исчезну или мой бизнес рухнет, знайте, кто за этим стоит…]

​Анри перематывал запись снова и снова. Живот уже сводило от смеха. Наконец-то все кусочки пазла сложились. Женщина, которую Лайонель в последнее время так отчаянно и мучительно искал, оказалась дочерью Боннелл.

— Жаль, Арчивольта здесь нет!

​Сквозь смех выдавил он. Как ни прискорбно это признавать, но то, с каким треском было провалено интервью для «Бьюкенен Таймс» — издания, за которое боролись сотни знаменитостей, — само по себе было верхом оригинальности.

​— Эта... та самая? Лео, нет, Лайонель, та красотка-брюнетка, о которой ты грезил, это и есть мисс Аннет? Та самая «Боннелл»? Нет, ха-ха, погоди... Пфф, а кто тогда такой этот Арчивольт Рикети, которого ты якобы убил?

​— Понятия не имею, — бросил Лайонель.

​— Вы его убили, — отрезала Аннетт.

​Пока Анри задыхался от хохота, засыпая её вопросами, Аннет лишь угрюмо опустила веки и сомкнула губы.

​Анри Бьюкенен. Этот человек ворвался в комнату с грохотом спустя всего пару минут после того, как она осталась наедине с Лайонелом. Поначалу Аннет не на шутку испугалась: с чего бы самому «Бьюкенену», владельцу газеты, спускаться ради какого-то интервью? Но, как выяснилось, Анри был старшим сыном семьи Бьюкенен и по совместительству главным редактором.

​Судя по всему, охваченный паникой журналист доложил своему начальнику, тот — своему, и так по цепочке весть дошла до самого верха, где восседал Анри.

​Аннет была поражена тем, насколько легкомысленным оказался представитель семьи Бьюкенен, славившейся своим интеллектом и тягой к наукам. Однако реальность была куда серьезнее: то, что Лайонель лично разыскивал её, указывало скорее на личную связь, чем на деловую.

​Вот почему Лайонель оставался столь невозмутимым перед диктофоном. Связи — инструмент не менее надежный, чем деньги, хотя купить их за деньги невозможно.

​Теперь же Анри превратился в проблему иного рода. Сколько усилий придется приложить, чтобы произвести хорошее впечатление на «Бьюкенен Таймс»? Или уже всё потеряно?

​— И в мыслях не было, что это Боннелл. Как вообще семья Боннелл оказалась на вашей вечеринке... А-а, Элдерфрод! Почему ты раньше не сказал? Кевин, кажется, до сих пор землю роет в поисках.

​Лайонель подвинул тяжелый диктофон в сторону Анри и скомандовал:

​— Разберись с записью.

​— Ну зачем так официально? Аж неловко стало, — ухмыльнулся тот.

​Преступники. — подумала Аннетт.

​— Если я предложу Арчивольту купить эту запись, он, небось, продаст даже замок, полученный взамен на отказ от наследства.

​— Анри.

​— Хочешь пари? У меня уже пальцы паутиной покрылись. Я больше недели даже запаха игорного дома не нюхал!

​Арчивольт? — Это имя не могло не привлечь её внимания.

​— Что вы сказали про Арчивольта?

​— Ах, это один наш близкий друг. Весьма вольная натура и большой любитель розыгрышей. Арчивольт Экберт.

​Экберт!

​Семья Экберт была знатным родом, обладавшим и богатством, и славой; им принадлежало поместье Ле-Песетерии в центральной части Белоффа. Отказавшись от консервативных взглядов раньше других, они завели огромные овечьи пастбища и внесли огромный вклад в развитие швейной промышленности.

​Говорили, что после смерти маркиза Экберта в прошлом году семья сильно разобщилась. В экономическом издании «Жираджильдье» это событие назвали «Расколом гиганта» — выражение стало настолько популярным, что его начали использовать во многих аналитических статьях.

​Аннет была искренне поражена.

​— Та самая семья Экберт?

— Не знаю уж, какая именно «та самая», но, скорее всего, она.

​«Ах, как же бесит. Насколько же далеко тянутся связи Лайонеля?»

Ей стало слишком тошно даже представлять это, поэтому онв предпочла поскорее выбросить эти мысли из головы.

​— А вообще, заявлять, что вы избавитесь от диктофона — разве это не противозаконно?

— О, неужели?

​Анри переспросил с самым безмятежным и невинным видом на свете.

​— Что значит «неужели»? Это же делает меня соучастницей в сокрытии преступления!