Спустя десять дней. Поместье Гастлик.

​Особняк Гастлик, известный как последнее творение знаменитого архитектора Гуэсто, обладал уникальной структурой, выходящей за рамки привычных стилей. Главное здание имело не прямоугольную форму, а было изогнуто дугой, подобно радуге. Чтобы попасть к парадному входу, нужно было пересечь сад, напоминающий арену гладиаторов и окруженный этим изогнутым строением.

​— Кажется, в последнее время мы только здесь и собираемся.

​Тонкие лиловые занавески колыхались от ветра.

​В гостиной на первом этаже главного здания отдыхали пятеро молодых людей. Это был небольшой закрытый клуб под названием «Ле Ситон». Еще несколько лет назад он официально считался собранием отпрысков знатных семей, окончивших Королевскую академию Николь, но теперь служил лишь для дружеских встреч и приятного времяпрепровождения.

​— Здесь приятный вид, не так ли?

​На бирюзовом диване, стоявшем у восточной стены, вальяжно расположился юноша с медово-золотистыми волосами, белоснежной фарфоровой кожей и зелеными глазами. Его звали Франсуа I Коклен. Тот самый «Франсуа» — будущий наследный принц Белоффа.

Второй принц королевской семьи Белоффа и официальный наследник престола. В этом году ему исполнилось двадцать четыре.

​— Это не «приятный» вид , а скорее «удобный для слежки», — пробормотал высокий шатен, проходя мимо Франсуа к серванту.

​В его голосе не чувствовалось ни сарказма, ни агрессии. Его аккуратно застегнутый тёмно-зелёный жилет тускло поблескивал в свете ламп.

​Кевин Л. Ломбарди.

​Младший сын того самого семейства Ломбарди, которое, как поговаривали, тайно сосредоточило в своих руках величайшую власть в министерстве внутренних дел Белоффа после упадка Тайного совета. Родом из Дюрембеля, шахтерского городка на востоке, он изучал право в Королевской академии Николь. Однако истинный талант, раскрывшийся в нем за годы учебы, лежал в области искусства — Кевин обладал безупречным вкусом и профессиональным чутьем. Именно он стал основателем арт-клуба «Провинанс», одного из пяти крупнейших сообществ Королевской академии.

​В этом году ему исполнилось двадцать пять, и он был самым старшим среди присутствующих.

​— Сдавайся. В этот раз победа точно будет за мной.

— Прости, но мои хобби и таланты никак не предполагают такого слова, как «сдаться».

​За спинкой дивана, на котором сидел Франсуа, стоял мраморный стол с проработанным рисунком. Справа от стола расположились трое: рыжеволосый юноша, небрежно закинувший ногу на ногу; шатен, выпускающий клубы дыма из сигары; и Лайонель — красавец с платиновыми волосами, застывший над разложенными картами.

​Рыжеволосый юноша, вытянув шею и не отрывая взгляда от карт, язвительно заметил:

​— Имеет ли сейчас смысл какая-то «узкая специализация»? В наше время просыпаешься — и всё, что ты знал вчера, превращается в мусор… Слышали, что и великое открытие торговой гильдии Джеппетто оказалось фальшивкой? Я так и знал. Просто прими это. Сдаться — не всегда плохая идея, и председатель гильдии Жан-Люк нам это наглядно доказал.

—...не то чтобы он просто так это оставил. Если бы он давно прекратил попытки найти путь, стал бы он разыгрывать из себя такого несчастного и жалкого страдальца? Там настоящий переполох.

​Новость о торговой палате Джепетто появилась вчера утром в «Бьюкенен Таймс».

​Арчивольт Экберт.

Этот разговорчивый молодой человек с лихо зачесанными назад рыжими волосами был третьим сыном графа Экберта — владельца поместья в Ле-Песетерии, в центральном регионе Белоффа, и не менее обширных овечьих пастбищ. В прошлом месяце ему исполнилось двадцать четыре года.

​Несмотря на привычку постоянно ворчать и довольно скверный характер, он обладал удивительной способностью раз за разом попадаться на удочку мошенников. Сам он объяснял свою неисправимость тем, что слишком быстро сдается: мол, он так же стремительно прекращает корить себя и злиться, как и всё остальное.

​В Королевской академии Николь он числился в списках безнадежных прогульщиков и двоечников — не потому, что был глуп, а из-за своей привычки бросать всё на полпути, не разбирая средств.

​— Я понимаю, что ты хочешь сказать, тупица, но нынешний спор касается, прежде всего, честности академических кругов. Речь не о правде об открытии великого морского пути Жан-Люком и не о поддержке моряков, рискующих жизнями ради маршрута!

​Молодого человека с каштановыми волосами, с приятной и распологающей внешностью звали звали Анри М. Бьюкенен.

Он был старшим сыном в семье Бьюкенен, владевшей знаменитой торговой фирмой в Белоффе и собственной газетой. Той самой «Бьюкенен Таймс». В этом году ему исполнилось двадцать три.

​За его добрым лицом, кротким и благородным поведением скрывался безрассудный юноша, готовый заложить душу дьяволу ради азартных игр — а возможно, он уже не раз её продавал.

​Что касается его успехов в академии, он был крепким середнячком до тех пор, пока не решил организовать на территории кампуса подпольное казино. Его едва не отчислили, но «раскаяние» в виде нового газона на стадионе и нового здания, возведенного на его средства, позволило ему проучиться еще два года и благополучно получить диплом.

​— Проблемы академических кругов остаются их внутренними проблемами. Но то, что он должен понести суровое наказание в Пагивоне, — факт неизменный. И всё это лишь потому, что он вовремя не сумел отступить. Если бы люди знали, когда нужно сдаться, подобных грязных инцидентов не происходило бы. «Отказ» — это единственный путь к спасению, дарованный нам Богом, но эти жалкие ягнята никак этого не поймут... Прямо как те двое, что сидят передо мной.

​Арчивольт, самодовольно несший эту чепуху, выложил карту. Анри, с усмешкой бросив: «И это всё, после такого бахвальства?», тут же вытянул свою карту. Число на ней явно превосходило карту Арчивольта, и напор последнего заметно поубавился.

​— Арчи, так ты и от «того самого наследия» отказался из этих же нелепых соображений?

— Я променял его на искусство более высокой пробы. И сохранил нашу дружбу.

— Идиот.

​К резко посерьёзневшему Анри присоединилась благородный Франсуа. Откинувшись на спинку дивана и слегка вскинув подбородок, он с тонкой улыбкой произнес:

​— Да, в этом вопросе я полностью согласен с Анри. Обменять замок Пэрриот и неоконченные труды Мушо на несколько миллионов ливров — это просто абсурд. Я бы назвал это подменой ценностей. Ты словно обрушил саму значимость валюты...

— Пре-риот, Ваше Высочество. И разве в мире мало вещей, которые не купишь за деньги? Например, «история». Это была инвестиция в артефакты, обладающие бесценным прошлым. Если у вас не хватает художественной чуткости, чтобы это понять, может, вам стоит... удавиться?

— Я ведь говорю это из заботы о тебе... Тебе полагается смертная казнь.

— О, молю, Ваше Высочество! Помилуйте меня хоть раз!

​Арчивольт, отвечая в преувеличенно комичном тоне, скорчил уморительную гримасу и начал тереть ладони, словно муха.

Анри, посмотрев на Арчивольта, в чьём поведении не было ни капли серьезности, с глубоким вздохом осознал, что их игра зашла в тупик, и отвернул голову.

​— Твоя очередь. Лео*.

Прим. пер.: имя героя — отсылка на льва, поэтому я использую эту форму. В оригинале используется Лай.

Лайонель сидел напротив Анри, уперев локти в стол и не отрывая взгляда от карт… Он застыл, не совершая ни единого движения. «Лео?» Было очевидно, что он вовсе не сосредоточен на игре. Он просто сидел, погруженный в себя.

​— Эй, парень.

​Арчивольт, большой любитель пошутить, первым попытался привлечь его внимание, помахав рукой перед лицом.

​Лайонел по-прежнему не реагировал, будто провалился в какие-то глубокие раздумья.

Как говорится, «худая крыша течет и внутри, и снаружи», а «красавец на улице остается красавцем и дома». Даже в глазах старых друзей Лайонель порой выглядел существом не от мира сего. Его лицо казалось точеной скульптурой, под каким углом ни взгляни. Обычно слишком смазливые мужчины вызывают неоднозначную реакцию, но Лайонель был лишен этого изъяна... Порой Арчивольт даже ловил себя на мысли, что в этом задумчивом, отрешенном взгляде Лайонеля есть некая порочная притягательность.

— Будь я женщиной, я бы уже забеременел от одного его вида.

— Бу-э-э.

​Анри демонстративно высунул язык, изображая рвотный позыв. Франсуа, вальяжно развалившийся на диване и перекинувший ноги через подлокотник, ехидно добавил:

— Арчивольт, беременный от Лайонеля… Я бы продал даже памятник Леноры, лишь бы на это посмотреть.

​В этот момент Лайонель тихо взохнул и окончательно отложил карты. Он сощурился, поочередно окинув взглядом Арчивольта и Франсуа, и, остановившись на первом, едва заметно улыбнулся.

​— Ну и чушь вы несете…

— О, так ты нас слышал?

​Когда Франсуа с усмешкой спросил об этом, Лайонель холодно отрезал:

​— Быть того не может... Вы же знаете: если Ваше Величество пожелает, я сделаю так, что Арчибальд сам поверит, будто забеременел.

— Твоя преданность неизменно радует меня.

— Я польщен тем, что вы это цените.