— Вы говорите так, будто сами это пережили, Сольвон-щи.

Хо Ёнсо улыбнулась, её выражение лица стало гораздо мягче, чем прежде.

— Думаю, я сказала всё, что хотела. Мне больше ничего не интересно. Если расторжение помолвки будет завершено чисто, я не думаю, что для меня будут какие-либо последствия. Просто… пожалуйста, будьте осторожны сейчас. Если поползут слухи о любовном треугольнике и моё имя в них втянут, у меня дома всё взорвётся. Разве вы не говорили, что SW тоже не совсем на вашей стороне? Если мои родители вмешаются и начнут требовать отчётности, вы не справитесь с последствиями.

Это было предупреждение, лишь слегка завуалированное под совет. Зная, из какой она семьи, это нельзя было воспринимать легкомысленно. Ли Сольвон спокойно принял это, без возражений.

— Понял.

— Вряд ли мы увидимся снова, но всё же… Я была рада снова увидеть вас, сонбэ Сохэ. Мне также понравился наш разговор. Не правда ли?

Хо Ёнсо посмотрела на меня, ожидая согласия. Чувствовалось, что таков её способ убедиться, что эта встреча не закончится на плохой ноте, так что я тоже кивнула.

— Да, было приятно снова увидеть вас, Ёнсо-щи.

— Рада это слышать. Что ж, я пойду. Не нужно меня провожать.

Хо Ёнсо сдержала обещание, данное в начале — не отнимать у нас слишком много времени. Она ушла, не оглядываясь, оставив нас двоих в комнате.

Щёлк.

Звук закрывающейся двери сменился тишиной.

Даже эта тишина ощущалась головокружительной — словно тишина после того, как пронёсся яростный шторм.

— … Сольвон-щи.

Мужчина, который, очевидно, примчался сюда в ту же минуту, как только на стойке регистрации ему сообщили о визите Хо Ёнсо, продолжал стоять даже после того, как гостья ушла, — не подавая признаков, что собирается двигаться.

Я медленно повернулась к нему лицом.

— Он сказал, что видит то, что должно быть услышано, и слышит то, что должно быть увидено.

Я заново прокрутила в уме секрет, который раскрыла Хо Ёнсо. Если бы я никогда не знала, возможно, это не имело бы значения, но теперь, когда я знала, не могла не видеть его по-другому.

Даже сейчас, видел ли этот мужчина мир, отличный от моего, слышал ли звуки, которые я никогда не смогу услышать? Сколько времени и сил ушло у него на то, чтобы сохранять это спокойствие, чтобы скрывать хаос мира, который никто другой не может понять?

Я сделала шаг ближе.

Топ. Звук моих шагов отозвался эхом.

Послышался долгий вздох, закружившийся у моих ушей.

Хотя я не из тех, кто двигается шумно, когда я по-настоящему сосредотачивалась и прислушивалась, маленькие, постоянные шумы подкрадывались отовсюду.

Стоило мне осознать их, как меня поразило, насколько хаотичным и шумным был этот мир на самом деле. Я думала, что мы стоим в тишине, но это было не так. Идеальная тишина, казалось, была невозможна.

И теперь мне казалось, что я наконец могу понять. Почему пространство, которое он занимал, всегда ощущалось таким пустым. Почему эта пустота была необходима.

Разве не правда, что его семья узнала, что он приёмный, после того, как он попал в больницу из-за несчастного случая? Встреча с Хо Ёнсо пролила свет на многие новые факты о нём.

Я молча смотрела на мужчину передо мной, в котором знакомость и странность, казалось, сосуществовали. В то время подруга, которая навещала меня, предупредила быть осторожнее — сказала, что возле больничной палаты околачиваются какие-то подозрительные мужчины. Оказалось, это он был в той палате. И вот так, вопросы, которые я всё это время носила в себе, начали обретать смысл. Я даже не знала тогда его имени, но отчётливо помнила, как медсестра цокала языком и с беспокойством бормотала:

— Эх, если люди будут продолжать повышать голос перед пациентом, как же ему отдыхать?

Я медленно открыла рот.

— Ли Сольвон… Твой мир всё ещё полон шума?

— История того мужчины.

Этот мир наполнен сотней и одним видом звуков.

Самое первое воспоминание начинается с цифры 4. Воспитательница из детского сада пришла навестить меня дома. Она указала на карточку с цифрой 4 и спросила: — Сольвон, посмотри. Что это?

— Зелёный.

— А? Сольвон, ты уже умеешь читать цифры?

Воспитательница стала показывать на каждую карточку по очереди и вслух читать их.

— Это один. Потом два, три, четыре…

Ребёнок смотрел на карточки. Худая единица, надутая двойка, озорная тройка, застенчивая четвёрка. Каждая цифра стояла в ряд, словно солдатики, у каждой был свой цвет и характер.

Ребёнок взял карточку с цифрой три и положил её рядом с единицей.

— Его тут не должно быть. Он слишком много злых шуток шутит, и другим это неприятно.

Спустя некоторое время ребёнок услышал, как его родители вздыхают.

— Дорогой, что, если мы привезли домой ребёнка-дурочка?

— Вот почему я говорил тебе отвезти его за границу на несколько лет. Его лицо уже слишком известно, так что мы не можем даже тайно обменять его на другого ребёнка.

— По мере взросления он будет всё меньше походить на нас. Именно поэтому нам пришлось регулярно показывать его лицо людям с самого младенчества, чтобы они привыкли и не стали подозревать.

В то время ребёнок был слишком мал, чтобы понять, что значат эти слова. Но вскоре он узнал, что значит быть ребёнком, взятым со стороны.

— Ты приёмный. Поэтому ты должен слушаться нас и хорошо себя вести. Будь паинькой и делай, что тебе говорят. Если бы не мы, был бы у такого беспризорного ребёнка, как ты, вообще шанс жить в таком доме? Тебе стоит считать себя очень везучим.

Голос его приёмной матери всегда был усыпан острыми, колючими иглами морского ежа.

— Второго сына в семье твоего дяди снова вызвали в комиссию по школьному насилию. Все эти дети безнадёжны. Для нас это действительно облегчение. Ты проследи, чтобы он не попал в неприятности, и найми ему репетиторов по каждому предмету, чтобы поддерживать оценки. Привычки к учёбе должны быть заложены в начальной школе, без исключений. Не давай ему спать до полуночи. Я уже сказал персоналу будить его, если он задремлет.

В противоположность, голос его приёмного отца был похож на тупой резиновый молоток — тяжёлый и глухо отдающийся.

Усыновлённый в семью чеболей, мальчик с раннего возраста получал достойное воспитание. Его не только заставляли проходить углублённые академические курсы, но и нанимали частных преподавателей для второго и третьего иностранных языков. Между уроками верховой езды, гольфа и тенниса его водили в художественные музеи и на различные представления.

Постоянный поток раздражителей был оглушительным. Казалось, его чувства атакуют со всех сторон. Иногда он не успевал отличить реальность от иллюзии — его либо переполняли ощущения, либо он спотыкался буквально о пустой воздух.

Но спотыкаться в одиночестве или натыкаться на двери и стены из-за зрительной путаницы даже не считалось настоящей проблемой. Настоящая проблема возникала, когда он выражал свои сокровенные мысли. Для мальчика, чьё чувство реальности не было полностью сформировано, было нелегко понять, какие его стороны людям покажутся странными, а какие — нет.

В реальности мальчика четвёрка была желтеющей зеленью травы, увядающей в осень, а восьмёрка — ярким, весёлым красным цвета шапочки Санта-Клауса. Звук скрипки напоминал нежный оттенок солнечного света, льющегося из окна в три часа дня. На картинах Караваджо звучали серые тона мелодии тубы, а при решении уравнений одни цифры плавали, а другие тонули, из-за чего было трудно держать строки ровно. Но всякий раз, когда он говорил о таких вещах, мальчик встречал смущённые взгляды домашнего персонала и репетиторов, нанятых в особняк. И даже эти реакции были относительно мягкими по сравнению с его приёмными родителями, которых крайне расстраивало то, что они считали «ненормальным» поведением мальчика.

— Что мы будем с ним делать? Кажется, всё в порядке, когда он молчит, но стоит ему заговорить, как он звучит словно сумасшедший.

— Ли Сольвон. Просто не говори ничего председателю. Если он прикажет отправить тебя в психиатрическую больницу, все деньги и усилия, что мы потратили на тебя, пропадут даром.

Ему потребовалось много времени, чтобы понять, что миры других людей не так хаотичны, как его собственный. Поскольку он так и не мог точно определить, что именно делало его восприятие иным, мальчику пришлось всему учиться, внимательно наблюдая за реакциями других людей на протяжении нескольких лет.

Боясь ошибиться, он держал рот на замке — и его слова постепенно свелись почти к нулю.

Таким образом, мальчик отчаянно пытался вести себя нормально. Его приёмные родители, облегчённые тем, что не слышали его, как они называли, «чепухи», вздыхали с удовлетворением. Но среди домработниц были те, кому было жалко мальчика, который под постоянным давлением приёмных родителей, казалось, медленно терял не только голос, но и выражение лица, становясь всё более замкнутым, словно неодушевлённый предмет.

— Может, это потому, что вам дали такое холодное имя… Люди говорят, что имя определяет судьбу, а ваша юная жизнь уже кажется такой холодной, молодой господин. Но знаете, никто не живёт в вечной зиме. Просто продержитесь ещё немного. Скоро придёт тёплая весна.

Среди прислуги Чонджу-дэк*, проработавшая экономкой дольше всех, часто, видя его, похлопывала мальчика по спине своими руками, влажными и размягчёнными от воды.

Свернувшись калачиком в своей комнате в холодном, одиноком особняке, решая заданные на день задачи, мальчик медленно поднял голову и сонно спросил её:

— Когда придёт весна?

— Видите вишнёвое дерево в саду? Когда с этого дерева начнут облетать розовые лепестки… вот тогда весна и придёт.

Надеюсь, что скоро наступит мягкая весна.

Весна, которая не будет одинокой и холодной.

Стараясь изо всех сил оправдать ожидания приёмных родителей, мальчик часто смотрел на вишнёвое дерево в саду.

И в глубине души он всегда носил в своём сердце тихий вопрос.

«Почему люди считают меня странным? Мои приёмные родители говорят, что со мной что-то не так, но я совсем не чувствую себя больным. Тогда что это за болезнь?»

Лишь став взрослым и начав читать научные статьи, он наконец обнаружил точное название состояния, которое было с ним с самых ранних воспоминаний.

Синестезия.

Вот что это было — синестезия.

*Дословно «дэк» (댁) переводится как «дом», «семья». Когда оно используется в обращении, оно подразумевает «[та, что] из дома такой-то семьи». Можно также увидеть в значении, женщина из такой-то местности. Это очень традиционная, несколько устаревшая форма вежливого обращения, которая сейчас редко используется в повседневной речи, но часто встречается в исторических драмах или, как в данном случае, для передачи речи пожилых людей или персонажей из определённой социальной среды (например, прислуги в богатом доме).