Ужасные образы, рефлекторно возникающие в сознании, были тут же раздавлены когтистой рукой, тянущейся к ней.

— Иди сюда. Иди сюда, дорогая. Иди же. Я ведь тебе нравлюсь. Да? Поэтому ты и впустила меня. Я же, я же. Я же. Я же. Я же! Меня восемь раз отвергали!

Её недавний бодрый и весёлый голос оказался обманом, теперь же по всему лобби гулко разносился противный звук, будто гвоздь скребёт по железу.

Только сейчас, словно удар молнии, до Ордельфии дошло.

С первой по восьмую — все те женщины с красными зонтами, кому она отказывала, были одним и тем же существом.

Вот чёрт.

Значит, все они были «этим»? Но они же явно были разными людьми...

А были ли они разными? Встречая их, она, конечно, замечала разницу в возрасте, голосе, осанке и одежде, но, оглядываясь назад, не могла чётко всё вспомнить.

Ордельфия застыла, будто вкопанная, наблюдая, как чёрные, неестественно длинные ногти рассекают воздух в сантиметре от её лица. Леденящий душу ужас сковал каждую клетку ее тела, сдавил горло и вытеснил воздух из лёгких. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука

Рука, угрожающе размахивавшаяся, чтобы схватить её, почему-то не могла дотянуться до Ордельфии.

Странным образом, женщина не могла перепрыгнуть через стойку.

— Дорогая, дорогая. Это я. Я, что тебе нравлюсь. Я же здесь. Иди сюда, а? Подойди ко мне. Давай станем одним целым. Мы можем вместе пойти в ванну с ароматной солью и растаять там. Нет. Давай так и сделаем. Давай же сделаем это-о-о-о-о-о-о!

Пронзительные вопли, вырывавшиеся из не сомкнутого рта, на мгновение обратили Ордельфию в соляной столп*. 

*Тут отсылка к библейскому образу жены Лота, которая превратилась в соляной столп, оглянувшись на горящие Содом и Гоморру (Книга Бытия, 19:26). 

Но инстинкт самосохранения оказался сильнее парализующего страха. 

Рывком сорвавшись с места, она ринулась в служебную комнату за стойкой. Желудок сжимался от тошноты, ватные ноги едва держали, но она не останавливалась, заставляя мышцы работать с нечеловеческой скоростью.

 Любой ценой, только бы не эта женщина, только бы не её прикосновение. Она не знала, что её ждёт, но каждое нутро кричало, что попасть в её лапы хуже смерти. 

Выпрыгнув через черный ход в лабиринт отельных коридоров, она тут же услышала за спиной мерный, неумолимый топот. Это был не просто звук… а звук промокших босых ног.

Топ-топ-топ-топ.

Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп.

Топ-топ-топ.

Хлюп-хлюп-хлюп.

В такт её бегу отдавались мерзкие, тяжёлые шаги.

Войдя в отель, та была в туфлях, так что же это за противный звук... Нет.

Возможно, с самого начала на ней и не было никаких туфель.

— Ххх, хххх.

Сначала она пыталась дышать только носом, ровно и бесшумно, но скоро воздуха перестало хватать, и рот против воли распахнулся, жадно хватая разреженную ледяную атмосферу коридоров. 

Лёгкие, будто чужие, то сжимались в тугой болезненный комок, то разрывались на вдохе, и в боку впилась острая, но Ордельфия лишь сильнее вжала локти в бока и не сбавила ходу.

 Ни на йоту.

Ирония судьбы: уроки верховой езды, которые когда-то брала на случай побега из родного дома, теперь спасали её в этом проклятом месте. Твердые, натренированные бёдра, привыкшие держаться в седле, мощно отталкивались от скользкого пола, и она летела вперед по бесконечным коридорам.

— Дорогая-я! Куда ты уходишь? А? Играешь со мной в догонялки? Не надо та-а-а-ак, иди сюда. В такие игры мы сможем поиграть и после того, как станем одним целым. Особенно в такой дождливый день ты мне нужна. Ведь идёт дождь. Дождь, дождь, дождь, дождь! Идёт же дождь! Иди сюда!

Слова женщины, который начинался как нежный шепот влюблённой, с каждой секундой становились всё яростнее, и под конец она буквально взорвалась от гнева.

Если поймают — умру. Нет, возможно, случится нечто похуже смерти.

— Кто-нибудь, ххх. Помогите. Здесь... ххх ххх.

Как и любой в такой ситуации, Ордельфия попыталась позвать на помощь, но её голос бесследно растворился в холодном, пустом коридоре отеля, будто она стояла под дождём на улице.

Кругозор сузился до предела, и Ордельфия, с трудом переводя дыхание, думала всё более затуманенным сознанием.

Никто не придёт. Я же сама позволила всем уйти пораньше.

Нет, даже если бы кто-то остался, разве он мог бы прийти? Ведь не все сталкиваются с такими явлениями.

Кстати.

〈Гости? Иногда приходит сразу много, а иногда — ни души.〉

〈В такой сильный дождь, как сегодня, придет всего один-два гостя. Что? Женщина с красным зонтом? Нет. Я не видел.〉

〈Продают ли в округе зонты только одного цвета? Ха-ха-ха. Госпожа, вы и шутите неплохо.〉

〈А, только что был гость и ушёл? Я, наверное, на секунду отвлекся и не заметил. Такой дождь… надо было отдохнуть у нас.〉

Ах, да. Тот сотрудник. Хотя он был рядом со мной, он сказал, что не видел женщину с красным зонтом.

Он оправдывался тем, что отвлекся, но на самом деле просто не видел её.

Наверное, только моим глазам она была видна. Проклятая женщина!

Топ-топ-топ-топ-топ-топ.

Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп-хлюп-хлюп.

Задыхаясь так, что горло горело, Ордельфия завернула за угол.

И поняла.

Это не тот отель «Хилгрейс», который она знала.

Выйдя через дверь из служебной комнаты вглубь отеля, она вскоре должна была выйти к кухне.

Но сколько бы она ни бежала, ее не было видно.

Увидев в который раз лестницу на второй этаж, она дернула за ручку двери чулана под лестницей.

Пожалуйста, откройся.

Глухой щелчок.

Небо, изливающий нескончаемый дождь, и на этот раз не услышало её мольбы.

Глухой щелчок. Щелк-щелк.

Тратя время на безуспешные попытки открыть дверь, Ордельфия упустила шанс сбежать в другом направлении.

Она бешено оглядывалась, ища, где бы можно было спрятаться.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Пусть лучше выпрыгнет. Лишь бы эта женщина не услышала этот стук.

Перехватывая дыхание, Ордельфия подавила даже звук своего дыхания.

— Куда же ты дела-а-а-а-ась? Моей дорогой не видно. Ты же приняла меня. Я же тебе нравлюсь? Ты мне тоже. Ты нравишься мне, даже в такой дождливый день. Значит, и я тебе нравлюсь. Нет, ты любишь меня? Ты же любишь. Должна любить. Л ю б и !

Шлёп-шлёп. Шлёп-шлёп-шлёп. Шлёп.

Её бессвязный лепет, лишённый всякой человеческой логики, и этот скрипучий, будто по стеклу царапающий голос, наконец начали отдаляться, растворяясь в гнетущей тишине коридоров.

Ледяной пот застыл на её ладонях, и пальцы не согревались, сколько бы она их ни сжимала. Она замерла, вслушиваясь в каждый звук, каждый нерв был натянут как струна, безжалостно улавливая малейшие отзвуки тех мерзких шлепающих шагов в лабиринте коридоров.

Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп.

Шаги действительно удалялись. В этом не было никаких сомнений.

Прислонившись спиной к стене у лестницы, она вдруг дёрнулась, словно получив ожог, и отскочила прочь. Поверхность была не просто холодной — она была мокрой и липкой, будто стену только что окатили ледяной воды.

— Чёрт... — прошептала она, содрогаясь от внезапного холода.

Подавив ругательство, неподобающее для аристократки, Ордельфия схватилась обеими руками за голову.

Если сказано не делать — значит, не делай.

Не нужно было принимать ту гостью. Следовало выгнать её, несмотря на предоплату. Проклятый красный зонт. И почему только женщины пользуются зонтами такого цвета! Это сбивает с толку!

Нет, вероятно, это была умышленная ловушка. Ведь все восемь гостей были «той самой женщиной».

Ордельфия сжалась в комок.

Вжавшись в самый тёмный угол, где даже прищуренные глаза не различали ничего, кроме густой тьмы, она понимала, что это укрытие лишь иллюзия. Безопасности здесь не было.

Может, стоит попробовать снова бежать? Но я же с самого начала бегаю кругами.

Это тоже мне лишь кажется? А если нет? Тогда куда же мне бежать?

Голова шла кругом, и оттого, что не находилось выхода, становилось ещё страшнее.

— Меня же приняли. Я тебе нравлюсь, да? Я тоже. Я тоже. Нравлюсь, нравлюсь, нравлюсь, нравлюсь, нравлюсь.

Голос женщины, растягивающийся долгим, жутким звуком, будто заевшая пластинка, постепенно приближался.

И даже в такой ситуации... Сердце замирало от страха и отчаяния, а внутри снова поднимался истерический смех.

— Хх, хххх.

Ордельфия изо всех сил зажала себе рот ладонями.

Благодаря белым от напряжения пальцам ей удалось заглушить звук, готовый вырваться между губ.

Она снова разочаровалась в себе и разозлилась.

Она знала, что из-за сломанной эмоциональной системы в одиночестве у неё случаются ненормальные реакции, но ничего не могла с этим поделать.

Будь сейчас с ней кто-то, она смогла бы холодно и безэмоционально найти выход из ситуации, с которой столкнулась.

Моя жизнь не могла сложиться так гладко.

Привычное отчаяние и вошедшее в привычку самообвинение затягивали её в трясину.

Ордельфия зажмурилась, чувствуя, как дыхание перехватывает сильнее, чем во время бега.

Спасти её в такой момент могла не кто иная, как она сама.

Так что возьми себя в руки.

Нужно было подавить ненормальные эмоции, которые, ухватившись за её горло, пытались утянуть в бездну и задушить.

Задержав дыхание, Ордельфия начала считать белых кроликов.

Первый белый кролик. Второй белый кролик. Третий белый кролик.

— ... Восьмой кролик.

Похоже, она невольно произнесла это вслух.

— Н а ш л а.

В тот миг, когда она отсчитала восьмого кролика, прямо над её головой прозвучал мерзкий голос.