Третий день.

Время, которое невозможно было измерить ни часами, ни дыханием.

Ордельфия была спокойна. Не просто внешне, а глубже, на том уровне, где исчезает само понятие тревоги. Будто она погрузилась в густую, неподвижную воду, в которой не бывает ни волн, ни течений.

Она слышала молитвы. Слышала ветер. И с той же ровной, безразличной готовностью могла либо протянуть спасение, либо столкнуть молящихся в бездну. Между этими действиями не было разницы, лишь выбор направления.

Черное пятно не росло и не сжималось. Оно просто существовало. Оставалось на месте и медленно вращалось, не ускоряясь и не замедляясь.

Как змея, сомкнувшая клыки на собственном хвосте.

Одно и то же. Снова и снова. Без конца. Без начала. Продолжая. Продолжая. Продолжая.

И все происходило скрытно. С предельной осторожностью. Так, чтобы никто не заметил ни движения, ни самого факта происходящего.

Если бы кто-то спросил, от кого именно она это скрывает…

Бум.

Удар был таким, будто что-то тяжелое и огромное врезалось в саму реальность. Лестницу сотрясла мощная вибрация, и дрожь разошлась по всему отелю, отдаваясь в стенах, перекрытиях и пустых коридорах, словно здание на миг затаило дыхание.

— А-а! Что это было?!

Дежурный служащий, задержавшийся на работе, пошатнулся от внезапной вибрации, но не выпустил из рук гостевой журнал, лишь прижал его к груди.

— Все в порядке?

— А? Себастьян. Да ты как? Что происходит?

На вопрос служащего, вытирающего со лба холодный пот, Себастьян лишь аккуратно улыбнулся и покачал головой.

— И правда, интересно. М-да. Давайте-ка лучше присядем.

— М-м? Нет, нам же надо пойти посмотреть, в чем дело…

— Наверное, ничего серьезного.

Служащий, не выразив раздражения или настойчивости, лишь робко опустился на сиденье.

Спокойствие Себастьяна казалось чрезмерным.

Его безмятежное выражение и привычные, неторопливые жесты, когда он принял журнал и начал его систематизировать, наводили на мысль, что ситуация и вправду не вызывала тревоги.

— Кстати, как поживает та барышня из цветочной лавки в городе?

— А, ха-ха. Это, знаешь ли… Я еще не решился признаться, но…

К тому же легкий и непринужденный тон, с которым Себастьян завел разговор, полностью отвлек внимание служащего. Задержав таким образом единственного оставшегося в отеле сотрудника, Себастьян мысленно вернулся к недавнему разговору и с досадой цыкнул про себя.

«Простите? Предупредить, что отель может трясти?»

Киллиан, внимательно осматривавший лестницу, ведущую к третьему этажу, спокойно кивнул.

«Да. Ну, знаешь, персонал и сам разберется, а гостей не стоит пугать без необходимости».

«В целом это разумно, но меня скорее удивляет, что вы вообще об этом задумываетесь».

Даже на это прямолинейное замечание управляющего Киллиан, казалось, не обиделся. Напротив, он чуть выпрямился, будто испытывая легкую гордость.

«Ордельфия чувствительна к таким вещам. Значит, и мне стоит участвовать».

«…При мадам Адель, когда она еще была владелицей, вы, наоборот, отпугивали гостей».

«Потому что было забавно смотреть, как Адель злится».

Вопрос о том, означает ли это, что смотреть, как плачет Ордельфия, ему уже не кажется забавным, почти сорвался с языка. Однако Себастьян проглотил его.

Зачем спрашивать, если ответ и так очевиден.

Если не считать редких людей со специфическими наклонностями, кому вообще нравится видеть слезы того, кто дорог сердцу?

Управляющий усилием воли оборвал этот ход мыслей. Уже сам факт того, что Киллиан способен на любовь, был темой, о которой он совершенно не хотел размышлять. А если объектом этих чувств была внучка его благодетельницы, девушка, которую и он сам воспринимал почти как родную…

«Хорошо, понял. Я предупрежу гостей и заранее извинюсь. Это все?»

«Угу. Ордельфию я найду сам».

— Фух… постараться бы.

Невольно вырвавшееся вслух сокровенное пожелание заставило собеседника Себастьяна недоуменно покоситься.

— М-м? Я же говорю, стараюсь наладить дела с той барышней?

— А, точно. Я просто не так выразился.

И он снова погрузился в выслушивание пространных любовных историй служащего, мысленно желая удачи тому, кто потряс весь отель.

А сам виновник переполоха, устроивший нечто вроде локального землетрясения, даже не пытался скрыть недовольства.

— Хм-м. Не видно.

Бум!

Отель снова сильно содрогнулся.

Гости, предупрежденные Себастьяном о возможных громких звуках из-за протечки в подвале, поспешно успокаивали перепуганные сердца.

А служащий, увлеченный горячим обсуждением своей любовной жизни, накрепко сомкнул губы и снова ерзал на стуле.

Разумеется, Киллиан, так и не достигший цели, уже собрался снова топнуть, но остановился.

— Так дело не пойдет.

Будто что-то почувствовав, он легко постучал носком ботинка по ступени и отказался от грубой силы. Он понял, что то, за чем он охотился, больше не подчиняется подобным воздействиям.

— Сбежала и спряталась, значит.

Правило №11: Если на лестнице вы заметили аккуратное черное пятно из нескольких ровно вложенных друг в друга колец, немедленно посыпьте его солью, которая хранится в шкафу кладовой для уборки на третьем этаже. Не обращайте внимания на любые оставшиеся следы.

Он облазил лестницу десятки, если не сотни раз, но пятно так и не появилось.

Он знал, во что она впуталась, и все равно не мог ни встретиться с ней, ни даже просто увидеть.

Киллиан скалился с угрозой и яростью, будто бы жаждал вонзиться во что угодно, что окажется перед ним.

— Мелкие твари, как же они достали.

За ним давно закрепилась репутация того, кто появляется ровно в тот момент, когда Ордельфия оказывается в безвыходном положении.

Но дело было не в том, что он якобы выжидал, загоняя ее в угол, чтобы затем эффектно предстать спасителем. И не в том, что он тайком подстраивал опасности, дергая за нити из тени.

Ему просто не приходилось ничего подстраивать.

Ордельфия и без посторонней помощи умела втягиваться в подобные истории. К тому же Киллиан, как ни крути, не обладал властью управлять или направлять сами «странные происшествия». Они возникали независимо от его воли, словно насмехаясь над любыми попытками контроля.

Более того, ему откровенно не нравилось, когда Ордельфия в них вмешивалась.

Никому не нравится, когда кто-то без спроса тянет руки к тому, что он считает своим.

Поэтому причина, по которой Киллиан неизменно оказывался рядом в тот миг, когда у Ордельфии перехватывало дыхание, была куда проще и куда неприятнее для всех остальных.

Он приходил не затем, чтобы спасать.

Его целью было вернуть ее силой.

— Опять придется вламываться.

Просто к тому моменту, когда Киллиану удавалось проникнуть в иное измерение, иную реальность, куда Ордельфию затягивало, она уже оказывалась на волосок от гибели.

— А сейчас я даже входа найти не могу.

Медленно поворачивая голову, Киллиан вдруг замер.

— Хотя… если так.

Он коснулся кончиком языка внутренней стороны верхних зубов. Если просто сделать это, можно увидеть и услышать куда больше, чем сейчас. Даже не больше, а почти все. Нужно лишь слегка приоткрыть то, что до этого оставалось закрытым.

Сквозь стены становилось видно не одну комнату, а сразу весь этаж. Одновременно доносились все звуки, а вместе с ними накатывали запахи, смешиваясь и наслаиваясь друг на друга. Это происходило не потому, что он что то делал специально, а потому, что просто воспринимал мир таким, какой он есть.

< Видишь сквозь стены? Не только одну комнату, а все сразу? И звуки улавливаешь? Даже запахи? Это же невозможно. Как ты все это воспринимаешь одновременно? Не делаешь, а просто… ощущаешь? Боже. Тебе бы с этими чувствами разобраться, прежде чем пытаться что-то еще. Что? Нет, отключать все нельзя. Попробуй настроить чуть тоньше, чем у обычных людей. >

Впервые с тех давних времен, когда Адель велела ему держать чувства в узде и не позволять им выходить за пределы меры, он снова позволил им раскрыться. Зрение, слух и обоняние, все кроме вкуса и осязания, разом начали впитывать окружающий мир, словно жадная губка.

То, что для обычного человека мгновенно превратилось бы в невыносимую мешанину ощущений, обрушилось на него цельной волной. Эта волна накатывала без предупреждения, грозила смыть, раздавить и лишить опоры, как прилив, от которого невозможно укрыться.

— Фу-у-х.

Весь его облик исказился от напряжения: вены на лбу резко обозначились, на шее вздулись сосуды, челюсть сведена дрожью, пальцы скрючены спазмом, глаза налиты кровью, а дыхание стало рваным и прерывистым.

И все же Киллиан не потерял сознание и не сошел с ума.

Просто он слишком долго держал это запертым внутри и почти успел забыть, но с самого момента, когда осознал себя, он всегда жил в этом океане ощущений. Сейчас же они обрушились на него разом.

Однако в этом бушующем потоке информации, готовом смести и разорвать его, появилось странное чувство несоответствия. Что-то было не так. Это не поддавалось точному измерению, словно в его изначальных возможностях возникла трещина, незримая нехватка, едва ощутимый изъян.

Он не успел как следует осмыслить это ощущение.

В следующий миг, короче самого мгновения, все его внимание оказалось приковано к смутно уловленному имени.

— Ор… дель… фия.

Тихий-тихий шепот, будто скребущий по ушам.

Но он был уверен.

— Ордельфия.

Кто-то. Нет, что-то произнесло ее имя.

Алые глаза Киллиана метнули искру, словно падающая звезда, и в тот же миг он стоял перед черным пятном.

— Нашел.

Он провел рукой по тонкой алой полоске, выступившей из уголка глаза, и губы тронула холодная усмешка.

— Вот ты где. Хорошо же спряталась.

Пятно, словно почувствовав появление Киллиана, замедлило свое движение, начало сжиматься, уплотняться, тянуться внутрь себя и темнеть.

Как и в тот первый раз, когда его заметила Ордельфия, оно оказалось не единым целым, а скоплением множества мелких существ, беспорядочно копошащихся и слитых в одну массу.

Киллиан наклонился, глядя на них сверху вниз.

И тогда пятно, будто в попытке спастись бегством, задрожало, вскипело и забилось в судорогах.

— А-а-а! Беда! Пришел злой дух! Чудище!

— Нет! Нет! Если он нас увидит… если заметит…

— Прячьтесь! Прячьтесь! Пусть он не видит!

Четко различив отчаянные вопли и враждебные жесты этих мелких тварей, Киллиан скривил рот еще сильнее.

— И что же это вы так старательно прячете?