На этот раз, в отличие от пятого правила, готового ответа у неё не было. Но чувство обязанности заставляло её записать хоть что-то, поэтому она не могла просто закрыть свод и некоторое время сидела, тяжело размышляя. Как ни билась, она не могла понять, почему тот выход вёл не в привычную стену, а в совершенно незнакомое пространство.

«Запиши: "Если вас пригласила гостиная — вам не повезло"».

Поскольку единственным, что приходило на ум, были последние слова Киллиана, в ее сердце снова зашевелились ростки сомнений.

«Всё-таки это он что-то сделал». Но в итоге он ничего ей не объяснил.

— Ц-ц.

Ордельфия, громко цокнула языком, а кончик пера плавно скользнул по бумаге.

Правило №6: После 12 часов ночи гостиная не работает. Если после 12 ночи гостиная открыта, не входите и тихо закройте дверь. Если вы все же ступили туда, что ж... сожалеем. Простите.

Едва чернила высохли, она захлопнула свод правил и от досады закусила губу. Не слишком ли это безответственно? Вспомнив сотрудников или гостей, которые, как и она, могут неожиданно оказаться затянутыми в ту гостиную, она почувствовала угрызения совести. Но...

— Не могу же я снова войти туда, чтобы найти способ сбежать.

Вспомнив свое лицо, превратившееся в гипс, она содрогнулась и потерла руки. После того как Киллиан ушел, она в безумии трогала свое лицо, раз за разом убеждаясь, что оно вернулось к «человеческому» состоянию. Это был опыт, который она ни за что не хотела бы повторить, даже случайно.

— Ах, больше не могу.

Она рухнула на кровать и уткнулась лицом в подушку. Издавая беззвучные стоны, Ордельфия так и не осознала до конца один факт: она испытывала «нормальный» эмоциональный поток, даже находясь «одна».

***

В самой глубине долгой ночи. Номер 1201 отеля «Хилгрейс».

Киллиан лежал на кровати, прикрыв глаза рукой. Некоторое время спустя он вдруг заговорил:

— В чем я неправ?

Неизвестно, к кому были обращены эти слова с недовольством, но он убрал руку и сел. Поджав одну ногу и уперев подбородок в колено, он нахмурил брови и снова заговорил.

— То есть почему это моя вина? Первым начал этот самый тип из гостиной.

Хотя его взгляд был устремлён в пустоту, глаза его видели нечто совершенно иное, лежащее за гранью реальности. Но тогда, как и сейчас, он не мог разглядеть её суть. Лишь осознавал сам факт её существования.

Среди множества «особенных» сущностей, населявших этот холм ещё до того, как Адель построила здесь отель, эта была самой непостижимой. Киллиан тоже не знал, что она собой представляла, но и не стремился выяснить. Она была одновременно чудовищно огромной и бесконечно малой, невероятно сложной и примитивно простой. Казалось, она существовала вечно и родилась лишь вчера. Похожая на жизнь, но не живая. Напоминающая смерть, но не мертвая. Она просто была. То, что нельзя определить ни как что-либо. Стоило бы дать ей имя — и она перестала бы быть собой.

К тому же, все «особенные» сущности обычно не проявляли интереса друг к другу. Поэтому тот факт, что эта сущность сама пришла к нему с разговором, был крайне необычным и «странным» даже среди странных.

Некоторое время оно молчало, словно что-то взвешивая, а затем снова заговорило, и содержание разговора не понравилось Киллиану.

— Принцип невмешательства в дела друг друга? Не смейся. Если ты ссылаешься на такие правила, то то, что я сделал, было полностью правомерным.

На божественно прекрасном лице застыла леденящая до костей усмешка.

— Эта девушка — мой контрактор. Она была поглощена мной. А тут какая-то баба с красным зонтом и какая-то гостиная посмели её трогать?

На его слова воцарилась тишина. Но поскольку сущность не ушла, Киллиан ждал ответа.

— Ха! Накажут меня, значит? Да пожалуйста. Давай, ма-ма-ша.

Едва он с презрительной усмешкой выговорил слово «мамаша», как ощутил, будто сама ткань его существа начала сминаться и искажаться. Он согнулся пополам, стиснув зубы до хруста, но не издал ни звука, выдерживая давление, грозившее раздавить его изнутри. Вытерев теплую, липкую кровь, сочившуюся из ушей, носа и уголков глаз, Киллиан медленно разжал губы. Язык, влажный и ловкий, скользнул в его окровавленном, алом рту.

— Если за такую выходку наказывают меня, то двое остальных получат куда жестче. Иначе по вашим же правилам будет нечестно, правда?

Ответа не последовало, но он не сомневался, что будет так, как он сказал.

Вскоре сущность, нависающая над ним, медленно пришла в движение.

— Ха-а.

Лишь после того, как молча удаляющееся нечто полностью исчезло, Киллиан, потирая шею, тяжело вздохнул.

— Сраные правила.

Он выругался всеми словами, которым когда-то научила его Адель, и провёл ладонью по влажному от пота лбу. Раздраженно откинув назад волосы, прилипшие к пальцам, он пристально посмотрел на свою руку. Казалось, ничего не изменилось, но он чувствовал — что-то сдвинулось. Он не мог сказать что именно, но знал точно: ничего хорошего для него в этом не было.

— И все же, хорошо, что все закончилось лишь этим.

Если бы у него не было убедительного оправдания, наказание было бы серьезнее.

— Неважно. Просто очередная штрафная санкция.

Он прикоснулся большим пальцем к губам, еще хранившим мимолетное прикосновение к её губам, и уголки его рта дрогнули. Миг был мгновенным, но оставил настолько глубокий след, что его уже нельзя было стереть.

— Моя Ордельфия.

Его низкий голос тихо заполнил комнату, и луна, плывущая мимо отеля, будто склонилась ниже, чтобы услышать эти слова.

***

Прошло довольно много времени с момента, как Ордельфия выбралась из гостиной.

Бряк!

— Да чтоб тебя! Ещё и это сломалось!

Бевер, штатный сотрудник отеля «Хилгрейс», раздраженно почесал голову, глядя на опрокинутое ведро, из которого растекалась грязная лужа.

— Если бы я не проиграл ту ставку, мне бы не пришлось работать так допоздна. Проклятый Ханс. С чего это он вдруг так хорошо играет в шахматы? Тренировался тайком от меня?

Бормоча без конца, он старательно вытирал грязную воду, заливающую пол, и вдруг замер.

«О нет, затекла в комнату? Тогда придётся ещё и ковёр чистить». С деревянным полом коридора всё просто — вытер и забыл. Но с комнатой, где лежит ковёр, всё гораздо сложнее.

Надеясь, что дополнительной работы не появится, он уже потянулся к двери с недовольной гримасой, но внезапно замер и обернулся.

— Хм? Что это был за звук?

Он наклонил голову, чтобы точнее определить источник странного звука, и понял, что тот доносится из-за закрытой двери. Бевер моргнул. Сейчас была глубокая ночь, и это место не предназначалось для гостей. Но звук шёл именно оттуда. Его удивление длилось недолго, потому что его тут же охватила тревога при мысли, что грязная вода могла просочиться в комнату с ковром и гостем. А он уже почти открыл дверь без предупреждения, что наверняка разозлило бы любого внутри.

Медлить было нельзя. Бевер распахнул дверь шире, согнулся чуть ли не пополам и выпалил максимально почтительным тоном:

— Прошу простить за беспокойство, дамы и господа! Из-за небольшой ошибки мне нужно проверить ковёр. Надеюсь на ваше снисхождение.

Он крепко зажмурился, надеясь, что гости перед ним окажутся великодушными и снисходительными аристократами.

Неизвестно, сколько времени он простоял в неловком полупоклоне. Спина начала ныть, а на лбу Бевера выступили капли холодного пота. Именно в этот момент он осознал, что в гостиной воцарилась слишком глубокая, почти неестественная тишина.

Бевер осторожно приоткрыл один глаз, затем второй и, не меняя неловкой позы, скосился по сторонам, пытаясь уловить хоть какое-то движение в застывшей тишине.

Что-то здесь не так…

Даже самый презренный гость, не считающий простого слугу за человека, и уж тем более такой, давно должен был обрушить на него шквал ругани. Но в комнате царила слишком глубокая, слишком полная тишина, словно она была совершенно пустой.

Бевер колебался еще несколько секунд, перебрав в уме десятки возможных вариантов.

Поднять голову и проверить? Нет. Вдруг это действительно тот скверный тип, который нарочно держит его в таком положении?

Пока не прозвучит ни слова, выпрямляться нельзя. Поскольку с самого начала виноват был только он, то даже если произойдет что-то ужасное, помощи ждать неоткуда.

Но как долго это может продолжаться?

Кап.

В тот миг, когда холодный пот со лба упал на ковер, оставив темное пятно, Бевер, не выдержав удушающей тишины, резко поднял голову и закричал:

— Мне ужасно жаль! Приношу извинения за причиненные неудобства... А?

Он, неуклюже сложив руки ниже пупка, вытянул шею и суетливо огляделся.

— Здесь же никого нет.

Совершенно растерянно пробормотал он, потом с силой потёр макушку и нахмурился.

— Но я же точно слышал… кого-то…