Как он и предсказывал, изумрудные глаза Ордельфии прояснились, пока та пыталась осмыслить, почему прикосновение Киллиана не вызывает у неё отвращения. 

Наблюдая, как её бесстрастная маска, нарушенная смятением, постепенно возвращается на место, Киллиан с лёгкой досадой провёл языком по губам и продолжил:

— Даже если спросишь других сотрудников, нужного ответа вряд ли получишь.

— Что? Неужели я единственная, кто столкнулся с этим?

— Нет, не единственная.

Он остался стоять, не двигаясь, наблюдая, как она невольно делает к нему шаг. Сколько времени он провёл в терпеливом ожидании, подобно хищнику, поджидающему, пока добыча сама приблизится к нему?

Ордельфия отчётливо понимала: рядом с Киллианом её эмоции выходили из-под контроля. Но разве не в этом природа людей? Знаешь что-то умом, но по-настоящему осознаешь лишь когда сталкиваешься с этим лицом к лицу. Глубоко запрятанное чувство, дремавшее в ней годами, теперь бесшумно вырвалось наружу, делая её безэмоциональный мир всё более человечным.

Окажись рядом кто-то, кто бросил бы хоть одно расплывчатое замечание вроде «ты сейчас не такая, как обычно», она бы тут же очнулась. Но рядом никого не оказалось, кроме Киллиана, хищника, чья ненасытная жадность уже опутала ее, пока она ничего не подозревала.

От нарастающей тревожности она сделала ещё один шаг. Расстояние, которое она создала, отпрянув от Киллиана, было теперь нарушено ею же. Между ними оставалось всего ничего, достаточно протянуть руку.

Киллиан, уловив тонкий аромат османтуса, исходивший от Ордельфии, приподнял уголок губ и произнес:

— Они теряют всё.

— Простите?

Она слушала изо всех сил, но ответ всё равно не укладывался с первого раза. 

Безупречная сдержанность, сохраняющаяся при Пепе, растаяла, и между её бровей залегла глубокая складка. С этим мужчиной диалог всегда напоминал хождение по кругу.

Казалось, он обладал всеми ответами, бросая короткие фразы, за которыми она, ничего не понимая, не успевала. При этом он не уклонялся от вопросов и не отмалчивался, а требовать прямой речи становилось неловко. Уже одно то, что он терпеливо возился с ней, вероятно, было проявлением его благосклонности.

Да, кто-нибудь со стороны сразу бы спросил: «Ты не слишком себя принижаешь?» Но Ордельфия так давно привыкла к отвращению и презрению, к тому, что её сторонятся как «чудовище», что и странности в таком раскладе она не видела.

«Всё теряют». Кто? Судя по ходу разговора, вероятно, сотрудники, столкнувшиеся со «странными вещами». Тогда что именно они теряют? Киллиан же сказал: даже если спросить, ответа не получить.

— Значит… Теряют память.

— Угу. Быстро догадалась. Жаль.

Если бы помучил её ещё немного, мог бы и прижать к себе.

Ордельфия не заметила, как в его красных глазах на миг вспыхнуло голодное желание; она недовольно поджала губы и цокнула языком.

Вот так и выходит: добыть сведения о «странностях» почти невозможно. Пусть и есть свод правил, но в нём лишь перечислены запреты, без указаний, что делать, если их нарушишь, как вчера. Дорого заплатив за самонадеянность, порожденную невежеством, она не хотела больше нарушать правила, но разве в жизни всё идёт по плану? Она и сама прожила не так долго, но её жизнь никогда не текла так, как хотелось, так что в любом случае нужен был план.

Киллиан, пристально смотревший на колышущиеся золотистые пряди на щеке Ордельфии, погружённой в раздумья, провёл языком по нижней губе.

Ах, как же хочется съесть. Вкусить эти эмоции… нет, всю её целиком. Почувствовать какая она внутри…

Он пробудился не так давно, и теперь в нем бушевала жажда, незнакомая ему рядом с Адель. Она стремительно разливалась по телу, словно степной пожар. Его губы медленно приоткрылись, обнажая ровный ряд белых зубов и алое острие языка, но, в этот момент Ордельфия подняла голову, устремив на него прямой взгляд.

— Постойте. На кухню посторонним вход запрещён, верно?

Подтекст — «что вы тут делаете?» — прозвучал почти открыто; её зелёные глаза были свежи, как летняя листва. Змеиная, липкая жадность, вкравшаяся от его щиколоток и тянувшаяся вверх, исчезла, словно её и не было.

Красные глаза прищурились и тихо усмехнувшись, он ответил:

— Таковы привилегии постояльца на длительном сроке.

Он проигнорировал намёк уйти и устроился на месте, уставившись на Ордельфию подпирая рукой подбородок.

Его расслабленная манера, словно приглашавшая её подойти и сесть, заставила Ордельфию скривиться, но прогнать его она не могла.

Как он и сказал, он был единственным «долгосрочным постояльцем» отеля, то есть «постоянным источником дохода», с которым нельзя обращаться как попало.

Рядом с ним ей было не по себе, неловко, и он был мужчиной, которому она была должна, но, вспомнив о дне выплаты процентов банку, она машинально двинулась.

— Угощайтесь.

Подвинув ему масляное печенье с бергамотом, которое Пепе в спешке перед уходом дала ей на десерт и села напротив. Ордельфия подняла взгляд к коробке, до которой так и не дотянулась. 

Поняв по настроению, что она изо всех сил старается отвести от него взгляд, Киллиан снова бросил приманку:

— Ты ведь внучка Адель?

— Вы знали мою бабушку?

Её взгляд мгновенно прилип к нему. Киллиан негромко хохотнул и легонько ткнул вилкой в печенье. 

Он мог есть человеческую еду, но не находил в этом особого удовольствия: это была скорее прихоть, без которой он легко обходился, и никаких «восторгов», о которых так любила разглагольствовать Адель, он не испытывал. 

Для Киллиана настоящим пиром было не это, а Ордельфия, чьи глаза сияли при виде него.

— Знал.

Киллиан, на этот раз также закончивший кратким ответом, словно приглашая её подойти самой, если хочет знать, продолжал молча смотреть на неё.

— В каких отношениях вы были?

— Давняя связь.

— Давняя? — она невольно вгляделась в него, прикидывая возраст: на вид они были почти ровесники.

— С детства знакомы?

— Можно и так сказать.

Ордельфия имела в виду его детство, но правильным ответом была Адель. Когда он впервые встретил ее бабушку, та была моложе нынешней Ордельфии.

— Где вы встретились?

Она спрашивала как в «угадайке», и в голосе звучали и нетерпение, и надежда. То, что он мог вкусить все эти чувства, стоило лишь прикоснуться к ней, испытывало его терпение. 

Но он не торопился.

Если Ордельфия, как и Адель, «цепляет на себя странности», случаев сблизиться с ней будет достаточно. Лишь бы терпение не иссякло прежде, чем он сможет вкусить ее на своем языке.

Пусть она не заставит его ждать слишком долго. Иначе… впрочем.

— В этом отеле.

— В отеле? Неужели с тех самых пор…

Ордельфия, не договорив, проглотила вопрос, с какого же возраста он остановился здесь. Во рту пересохло и она сделала глоток остывшего чая и резко сменила тему:

— Вы утверждали, что сотрудники теряют память. Почему это не затронуло вас? И меня тоже…

— Этого я тоже не знаю.

Это не была ложь. Изначально Киллиан не знал ни причин «странных событий», ни условий, при которых в них попадают. Более того, он не знал даже как противостоять всем этим явлениям. Но раз Ордельфия об этом не спросила, он решил не уточнять.

Она на миг оторопела: ответ, далекий от её ожиданий, не вязался с тем, как уверенно он вёл себя до сих пор. Киллиан, заметив, как мелко дрогнули густые ресницы, сдержал внезапное желание коснуться их и сказал: