Неужели она снова ощущает спокойствие, находясь так близко к этому непостижимому мужчине — снова и снова, сколько бы она ни пыталась это отрицать.

Её плечи дернулись резким, неестественным движением, будто тело протестовало против собственных эмоций. Однако Киллиан легко подстроился под этот сбой, словно заранее знал, как она двинется. Танец не распался, не стал угловатым, а продолжил плавно течь, будто никакого резкого толчка и не было.

— Простите.

— Ничего. Тело еще не разогрелось, бывает.

Говоря это, он медленно скользнул взглядом вдоль линии её шеи. Ордельфия почти физически ощущала его внимательное, почти изучающее наблюдение, но не стала ни отворачиваться, ни просить его прекратить. Ведь все существа в гостиной продолжали следить за ней. Более того, витающее в воздухе тревожное ощущение подсказывало: стоит Киллиану отвести взгляд — и с ней может случиться нечто непоправимое.

Отдавшись скользящим шагам Киллиана, Ордельфия танцевала, но в голове у нее был полный хаос.

«Если бы я только знала, что снова окажусь в подобной ситуации. Даже с ограниченными источниками информации стоило изучить и это направление. Но времени действительно не было, срок уплаты процентов подбирался с каждым днём всё ближе. И всё же, как я умудрилась так быстро снова попасть в такую переделку? Управляющий говорил, что подобное случается редко. Неужели значение слова "редко" изменилось без моего ведома? Или критерии у всех разные? Нет, обвинять других бессмысленно. Раз я решила остаться в отеле, даже после пережитого, значит, должна была предусмотреть и подготовиться к тому, что это может повториться. Как всегда, виновата только я...»

Её изумрудные глаза, переполненные гневом, отчаянием, самоуничижением и тихой покорностью, потемнели и казались готовыми высохнуть и рассыпаться в пыль.

— Хх!

Мощное усилие, способное сломать ей спину, резко притянуло ее к нему. Прямо перед широко раскрытыми глазами вспыхнули красные зрачки Киллиана. Танец сам по себе предполагал близость, но теперь расстояние между ними стало почти несуществующим, словно между их телами не поместился бы даже лист бумаги.

Киллиан полностью заполнил её поле зрения и улыбнулся, обнажая зубы, как хищник, наконец нашедший свою добычу.

— Наконец-то ты смотришь на меня.

Легкая вибрация в его тихом голосе выдавала смех, но в глубине зрачков, напротив, колыхалось пламя, словно от гнева.

Честно говоря, Киллиан был не в духе с самого момента входа в гостиную. Разве он не провел довольно приятное время с ней на кухне после того, как спас ее в дождливый день? Поэтому он ожидал, что сможет часто видеться с Ордельфией и после. Но, вопреки ожиданиям, она не выходила из подвала, и он не видел ее несколько дней, отчего его настроение сильно ухудшилось.

Он мог бы просто прийти и посмотреть на нее, но ему было нужно не «увидеть». Он по-настоящему желал «поглотить» Ордельфию целиком. От макушки до кончиков пальцев, неторопливо, тщательно, впитывая каждую ее эмоцию без остатка. И среди всех этих состояний он стремился добраться до «любви» — той самой, которую так и не сумел вкусить с Адель.

Не было особой или великой причины. Просто незадолго до того, как он уснул, Адель всё повторяла, что хочет любить, и ему стало любопытно.

<Спросил, какой вкус у любви. А-ха-ха, что это ты читал?>

<То, что ты читала. «Почему графиня дала садовнику белый хлеб». Это.>

<Ах! Эй, я же говорила не брать мои книги без спроса!>

<Так какой вкус у любви?>

<Ох, ну право. Я сама не знаю. Чтобы знать, нужно сначала кого-то полюбить, встретить этого человека… Проще разве что звёзды с неба доставать.>

<Зачем вдруг звезды?>

<Это… образно сказано. Ну, судя по книгам, должно быть очень сладко и до тошноты горько.>

<Сладко и горько. Значит, на вкус должно быть неприятно.>

<Ох уж этот ребёнок. Могу поспорить, любовь будет куда восхитительнее любой эмоции, которую ты когда-либо испытывал.>

И после таких слов она сама без остатка влюбилась и умерла.

Говорят, что желать того, чего у тебя нет, — обычная черта живых существ. Киллиан, появившийся неизвестно откуда и спасший Адель в этом старом особняке еще до того, как он стал отелем, не был исключением. Получив возможность питаться эмоциями в качестве награды, он проживал существование, которое сложно было назвать человеческим. И лишь после встречи с Адель он начал по-настоящему осознавать себя и мир вокруг. Вместе с этим проснулась и жажда того, чего ему до сих пор недоставало.

Шаг за шагом, изучая человеческий язык, быт и пробуя самые разные чувства, он впитывал их, словно голодный странник, впервые оказавшийся на пире. Чем больше он насыщался, тем острее становилось желание испытать нечто новое. Так его стремления становились все сложнее, почти человеческими.

Перепробовав множество эмоций и начав считать их своими, он теперь смотрел на Ордельфию — единственную, кто могла дать ему то, чего он все еще не знал. Чтобы обрести желаемое, как он сам говорил ей, им нужно было стать по-настоящему близкими, соприкасаться часто, долго, почти не разлучаясь. Но как можно приблизиться, если не видишь даже ее лица?

Сегодня она наконец вышла из подвала, и он надеялся ненадолго встретиться с ней, прежде чем она снова скроется в своей комнате. Но внезапно отель поглотило, и ее просто затянуло в гостиную. Его раздражало, что кто-то опередил его, и вдобавок первая встреча состоялась так, будто ее у него украли: он едва мог рассмотреть ее черты. 

Она еще не знала, что ее лицо тоже стало гипсовым.

Киллиан умело, так что она не заметила, направил поднявшиеся раздражение, досаду и гнев на пространство самой гостиной. Стены отозвались едва уловимой дрожью, словно отвечая на беззвучный приказ, и начали незаметно меняться. Тонкие цветочные узоры на украшениях расплылись и превратились в фигуры рыцарей и солдат с мечами, копьями и щитами.

Одновременно с этим расширившееся при начале танца пространство сжалось, а колонны и шкафы, которые могли бы служить укрытием, исчезли. Люстра, изливающая яркий свет, стала тускнеть, и гостиная погрузилась в более глубокий сумрак, чем прежде.

Все эти перемены происходили настолько плавно, что Ордельфия не заметила ничего.

Кружась, как балерина в музыкальной шкатулке, она спросила:

— Мы можем выбраться отсюда?

Киллиан, крепко державший ее руку и уверенно ведший ее в танце, после небольшой паузы ответил:

— Это же гостиная после полуночи?

Услышав ответ вопросом на вопрос, Ордельфия на мгновение посмотрела на него, а затем понизила голос.

— Да. Я знаю, что нельзя входить. Но, видимо, заслонка в камине сломалась, и шел дым, я подумала, не пожар ли, и пошла искать источник...

Она замолчала, перечисляя события, приведшие ее сюда. В тот день, когда лил сильный дождь, она уже нарушила правило один раз и выжила, оставшись невредимой благодаря помощи Киллиана. Она даже громко заявила, что отблагодарит его, и вот вместо благодарности снова вынуждена принять его помощь. Даже ей самой казалось, что это уже слишком бесстыдно.

— Я правда не знала, что так получится. Честно.

Он подождал, пока она сглотнет подступившую горечь и замолчит, прежде чем дать простой и ясный ответ:

— Знаю. Ты не вошла, гостиная втянула тебя.

Ее предположение оказалось верным: результат — попадание в «странное происшествие» — тот же, но инициатор совершенно иной. Конечно, проблема была в том, что это знание все еще ничего не решало...

Изо всех сил пытаясь привести в порядок запутавшиеся мысли и понять, что делать, Ордельфия, когда танец приближался к концу, перевела дух и спросила:

— Вы сказали, что сейчас время танцевать?

Киллиан, уверенно поймавший ее после пируэта, кивнул.

— Здесь есть установленный порядок? То есть, определенные действия, которые нужно совершить в этой гостиной, или их последовательность?

— Ну...

Услышав уклончивый ответ, Ордельфия, как любой обычный человек, с досадой сжала его руку. Это должно было подтолкнуть его к более внятному ответу, но Киллиан даже не заметил, что она приложила силу. Даже если бы она изо всех сил толкала или била его, это было бы для него как легкий шлепок пуховой подушкой. Однако, чувствуя ее отчаяние, будто она уперлась в глухую стену, он добавил:

— Я тоже никогда не был «приглашен» в гостиную, так что точно не знаю.