Поскольку обычно она всегда настороженно относилась к прикосновениям и болезненно реагировала на любое нарушение дистанции, мыслительный процесс Ордельфии двигался лишь в одном направлении и не мог свернуть в другое. 

Даже столкнувшись подряд с несколькими странностями, которые не поддавались объяснению логикой, знаниями или человеческим восприятием, она всё ещё верила, что у любого явления обязательно есть причина и источник.

 Именно поэтому её мысли сложились так.

Даже в том, что манекены слегка касались её плеч или рук, сопровождая её или привлекая внимание, и в том, что они принуждали ее танцевать, должен был быть какой-то скрытый смысл. И теперь, когда её лицо стало гипсовым, намерения манекенов стали прозрачными. Они пытались превратить Ордельфию в такого же манекена, сделать частью себя.

Она сжала дрожащие руки так сильно, что, казалось, кровь перестала циркулировать, безостановочно терла ладони и снова и снова проверяла, осталось ли под кожей живое человеческое тепло и ощутимый пульс.

«Надо было избегать. Надо было держаться подальше. Какая же я глупая.»

Она не должна была позволять себе расслабляться, оправдываясь мыслями вроде «они ведь не люди». Следовало, как всегда, избегать любого контакта. Они не были людьми. Она оказалась в «странном происшествии» слишком резко, слишком внезапно. Она решила, что есть дела важнее, чем тревожиться из-за случайных прикосновений.

Все эти мысли были лишь попытками оправдаться. В итоге она столкнулась с кошмаром, который даже не могла представить, только потому что не смогла как следует предотвратить единственное, хоть и мелкое, но опасное прикосновение.

Почему она, обычный человек, не способна измениться и развиваться? Почему всегда, снова и снова, теряет бдительность и допускает ошибки?

Обвиняя себя, Ордельфия продолжала тереть руки до тех пор, пока тыльная сторона не покраснела, будто вот-вот выступит кровь.

Что делать теперь? Как не превратиться в одного из них? Нет… как вернуть себе собственное лицо?

Мысли метались, и чем сильнее охватывала паника, тем плотнее темнело перед глазами. Воздух застрял в горле, легкие болезненно сжались, и ей показалось, что она может задохнуться в любой момент.

— ...Фия. Ордельфия. Дыши!

Сильная рука провела по ее спине, взяла ее за подбородок и разжала челюсти, заставив выдохнуть забытый воздух.

— Хаах-х!

Её лёгкие судорожно втянули воздух, словно вырвавшись из тисков. Мир, на миг померкший, вернулся в фокус, и она, всё ещё тяжело дыша, подняла голову.

Она, тяжело выдыхая, шатко подняла голову и встретилась взглядом с Киллианом. Неразмытое, невероятно утонченное и отчаянно гармоничное мужское лицо было совсем близко.

Ордельфия, потерянно вглядываясь в его ярко-алые глаза, будто случайно нашла в них точку опоры. На секунду она даже забыла, что хотела сказать, а потом губы сами приоткрылись, позволяя словам вырваться наружу.

— Вы... вы же не манекен, да?

Произнеся это сбивчиво, она мысленно перекатила фразу внутри сознания, и в голове будто что-то хрустнуло. Вдруг вспыхнула простая мысль: «если превращение в гипс вызвали прикосновения манекенов, может ли прикосновение живого человека вернуть прежний облик?»

Она подняла взгляд на Киллиана. Человек. Во всяком случае, по внешности — вполне обычный, а значит, ей было проще ухватиться за эту догадку.

Киллиан человек, значит, его прикосновение, возможно, способно отменить действие манекенов. Так и должно быть. Иного варианта она просто не могла допустить.

Уцепившись за это предположение, Ордельфия действовала почти автоматически. Её подгоняло предупреждение о времени, давящее на горло, и позднее осознание произошедшего. У неё не оставалось ни спокойствия, ни сил подбирать точные выражения, поэтому слова срывались с губ так, как приходили в голову.

— По... потрогайте меня, пожалуйста.

Сжав руку Киллиана, который так и стоял рядом, она едва слышно, срываясь на дрожь, выдавила из себя слова::

— Вы не такой, как они. Если вы прикоснетесь ко мне, просто коснитесь, всё должно восстановиться… лицо вернётся в норму. Пожалуйста…

Она дышала тяжело, будто только что сорвалась со старта и мчалась изо всех сил, и упрямо повторяла одни и те же слова, словно верила, что настойчивость способна превратить желание в реальность. Она будто старалась внушить миру и себе, что сказанное уже является непреложной истиной.

Та, что прежде панически избегала любого прикосновения, теперь бессильно цеплялась за другого, прося коснуться её. Если бы прошлой Ордельфии рассказали об этом, та бы, едва сдержав отвращение, обрушила на неё резкую тираду.

Мысли путались, бурлили, словно готовы были вылиться наружу лавой. Под ложечкой неприятно проворачивало, в груди стоял неутихающий шторм, и сердце, сбившееся с ритма, казалось, могло остановиться в любую секунду — и это не вызвало бы удивления.

Где-то глубоко внутри слабый голос разума судорожно пытался удержать её на поверхности: это крайность, вынужденная мера, не желание, не стремление к близости. Это лишь способ избежать превращения, только необходимость. Она повторяла эти слова почти механически, будто пытаясь утопить в них что-то опасное, растущее под сердцем.

Киллиан осторожно коснулся её обескровленной, словно выточенной из мела щеки, легко накрыв ее ладонью. Но ни дрожи, ни тепла, ни того лёгкого искрения, которое она испытывала, он не чувствовал. Эта гладкая неподвижность, точь-в-точь как у манекенов, мгновенно испортила ему настроение.

И всё же раздражение, поднимавшееся в нём, смыл её хрупкий, почти беззвучный голос.

— Киллиан… прошу, Киллиан.

«Неужели мое имя звучит так приятно? Когда его произносила Адель, это лишь раздражало».

Его брови, еще недавно нахмуренные, теперь мягко расправились.

— Да, Ордельфия.

— Киллиан… — повторила она, вся бледная и столь отчаянная.

— Угу. Мне нравится, — тихо сказал он, почти мурлыкнув.

Он поглаживал ее лишенную тепла щеку и тихо усмехнулся. «Это хорошо. Действительно, неплохо. Хочу, чтобы она звала еще. Хочу, чтобы она цеплялась и умоляла больше...»

— Если тебе… нравится, — слова сорвались в крик, — тогда прикоснись! Пожалуйста! Коснись меня ещё! Верни моё лицо!

Ордельфия, не упустившая его тихий голос с мягкой вибрацией, всем лицом прижалась к его ладони — будто пыталась раствориться в этом единственном тепле, способном вернуть ей человеческий облик.

Улыбка, что до этого играла на его губах, постепенно угасла. Хотя её лицо уже стало гипсовым и не могло плакать, Киллиану казалось, что кожа под его рукой становится влажной, словно от слёз.

Это было плохо. По-настоящему плохо. Он хотел видеть настоящие слёзы Ордельфии. Адель когда-то рассказывала, что люди плачут по множеству причин — от грусти, страха, разочарования, отчаяния или смирения до невыносимой радости и восторга. Большинство этих эмоций он уже пробовал на вкус, но Адель никогда не плакала от счастья или волнения. Вероятно, в то время она просто не могла испытать что-то настолько яркое.

Но Ордельфия… Возможно, она подарит ему это. Слёзы, вырвавшиеся от переполняющих чувств, которые невозможно удержать. На самом деле он хотел не только их — ему хотелось любой влаги, любого проявления её эмоций, всё, что выходит из неё и принадлежит только ей.

Он осознавал: желание становится почти ненасытным. И всё же оно оставалось прежним — жадным, тянущим, голодным по Ордельфии целиком.

— Не плачь.

Из его горла вырвался низкий, глубокий звук, похожий на приглушенное рычание зверя. Он, насколько это было возможно, ослабил хватку, способную раздавить ее лицо, и повторил:

— Не плачь.

Его низкий голос, словно доносящийся со дна глубокого колодца, заставил Ордельфию замереть. Она резко подняла голову, которую до этого почти вжимала в его ладонь, будто её прежняя настойчивость была лишь притворством.

Несмотря на все ожидания, её гипсовое лицо так и не вернулось к прежнему облику. Черты оставались бесформенной массой, но через их соединенные руки Киллиан явственно ощущал её смятение.

Медленно отпуская её ладонь, он склонил голову.

— Не стоит тратить слёзы на подобные мелочи. Прибереги их для меня.

Его истинное отношение к ней проявилось так открыто, что невозможно было не заметить, но Ордельфия не смогла как следует это осмыслить. Все потому, что сердце у нее болезненно сжалось. Не из-за странной фразы о слезах, ведь она и не плакала, а из-за того, что большая, чуть прохладная ладонь исчезла с ее лица. 

Услышав голос Киллиана, кольнувший ее где-то рядом с сердцем, она резко подняла голову, будто подчиняясь инстинкту, но после того, как он убрал от нее руку, весь ее мир словно померк. Она бестолково пошарила в воздухе, пытаясь на ощупь вернуть утраченный контакт, и с дрожью в голосе выдавила жалобную просьбу.

— Почему... почему вы так? Вы же сказали, что вам... нравится.

Ей казалось, что даже язык одеревенел, став гипсовым, и слова не шли, отчего смятение и нетерпение лишь росли.

Киллиан потер внутреннюю сторону ладони большим пальцем и пощелкал языком по нёбу.

— Киллиан? Кил-ли...

Ордельфия, раздраженно склонив голову, чтобы снова потереться лицом о его руку, вдруг замерла.

— Если уж на то пошло, я бы хотел, чтобы ты плакала из-за меня.