Том 15. Глава 7: Исповедь покойной старушки и желание маленького принца

В конверт, спрятанный в дневнике Феликса Арка Ридилла, было вложено письмо. Судя по всему, Марси Эбботт написала его на смертном одре.

Дрожащей рукой на бумаге было выведено:

«Последние дни кашель душит меня всё сильнее, нет сил даже толком подняться с постели. Дни мои сочтены. И пока жизнь окончательно не покинула моё тело, я хочу исповедаться. Хочу записать здесь свой грех, своё раскаяние — всё без утайки. Молю лишь об одном: пусть это письмо читает не герцог Крокфорд, а малыш Айзек.

Ту ночь, когда погиб Его Высочество, я помню так ясно, словно это случилось вчера. В тот вечер принц попросил меня отослать прислугу от чёрного хода. Сказал, что ему во что бы то ни стало нужно полюбоваться звёздами.

Небо тогда затянули тучи, так почему же он с таким упрямством рвался наружу?.. Ах, догадывалась я о причине или нет, но должна была его остановить. А я, слабая, не смогла отказать — уступила его милой, трогательной просьбе.

Когда мне сообщили, что Его Высочество сорвался с крыши, кровь в жилах обернулась льдом. Зачем он туда полез, если собирался просто смотреть на звёзды во дворе? Я не знала. Но внутри жила страшная уверенность: это случилось лишь потому, что я оставила дверь без присмотра.

Меня сковал невыносимый ужас. Вдруг принц погиб по моей вине? И если об этом узнает герцог, какая кара меня постигнет?..

Не в силах вынести этого страха, я совершила грех.

Его Высочество каждый день прилежно вёл дневник. А значит, мог упомянуть и о том, как просил меня отослать слуг. Если кто-нибудь прочитает… Эта мысль толкнула меня на немыслимое: я тайком вынесла дневник принца из его покоев.

А когда вернулась в свою комнату и открыла его, мне открылась чудовищная правда.

После прочитанного я больше не могла оставаться в особняке. Моё лицо наверняка выдало бы смятение, и герцог мигом бы всё понял.

Спасая собственную шкуру, я сбежала.

Я пряталась у родни, бежала на самый далёкий север, и лишь когда наконец смогла перевести дух, перечитала записи принца вновь. Меня захлестнуло горькое раскаяние.

Ведь последняя страница была адресована малышу Айзеку… А я ради себя самой украла эти слова.

Я знала, что должна показать тетрадь мальчику, должна вернуть её… Но так и не нашла в себе смелости. Страх, что герцог выследит меня, оказался сильнее.

О Боже. Молю, пусть этот дневник любым чудом окажется в руках малыша Айзека. Даруй же спасение этому доброму, несчастному ребёнку…»

Буквы в письме плясали и обрывались, разобрать их было непросто.

Что так исказило почерк — тяжесть болезни или всколыхнувшие сердце воспоминания, — Моника не знала.

Она вложила письмо обратно в конверт и стала листать дневник Феликса.

«Сегодня дедушка опять меня ругал. Из-за того, что я плохо езжу на лошади. Мне страшно кататься верхом, у меня не получается».

«Сегодня дедушка опять меня ругал. Из-за того, что я получил плохую оценку за контрольную. Учитель тоже расстроился. Мне надо стараться. Стараться ещё больше».

«Сегодня дедушка опять меня ругал. Из-за того, что я не смог как следует поздороваться с гостями. Когда на меня смотрят, я так нервничаю, что голос пропадает. Ну почему у меня никак не получается стать таким, как хочет дедушка?»

Почти каждая запись начиналась одними и теми же словами:

Сегодня дедушка опять меня ругал.

То, как мальчик раз за разом перечислял собственные недостатки, идеально ложилось на образ робкого, забитого принца, о котором рассказывала Бриджит.

Но на страницах дневника почти так же часто, как «дедушка», появлялся и другой человек. Его любимый слуга Айзек.

«Айзек свернул мне зайчика из носового платочка. Когда я сказал, что тоже так хочу, он научил меня складывать цветок — самое простое. У меня пока не получается так же красиво, как у Айзека, но если я буду тренироваться, выйдет ещё лучше?»

«Я впервые проехал верхом! Когда Айзек берёт поводья, лошадь становится удивительно послушной. Прямо как по волшебству. Айзек потрясающий».

«У меня опять поднялась температура. Весь день лежать в постели было скучно, но Айзек рассказывал мне разные истории. Айзек очень много знает».

В те дни, когда он писал об Айзеке, даже почерк казался живее. А главное — рядом со строчками появлялись трогательные наброски цветов и лошадей, на которые нельзя было смотреть без улыбки.

«У меня появился первый друг. Его зовут Айк. Это наш секрет, мы друзья, только когда остаёмся вдвоём. Айк называет меня Арк. Айк и Арк. Наши имена так похожи, и от этого мне почему-то очень радостно».

С этого дня имя «Айк» мелькало на страницах постоянно.

Слуга — Айзек, друг — Айк. Феликс настолько чётко разделял эти роли, что порой казалось, будто речь идёт о двух разных людях.

Чем дальше Моника читала, тем яснее проступал образ самого Феликса. Застенчивый, неуверенный в себе… Пусть и королевских кровей, в душе он оставался самым обычным мальчишкой. Робкой Монике он был даже близок по духу.

Ближе к середине дневника целую страницу занимал рисунок. Это был портрет принца — неумелый, но выведенный с невероятным старанием.

А рядом тянулся список:

Образ идеального принца:

• Умный (всё понимает, даже когда взрослые говорят о политике)

• Храбрый

• Ко всем добр

• Отлично владеет мечом и ездит верхом

• Меткий охотник

• Знает много магии

• Умеет уверенно здороваться (не прикусывая язык от волнения)

• Хорошо играет в шахматы (лучше Эллиота)

• Умеет красиво делать дамам комплименты (так, чтобы Бриджит не сердилась)

• Хорошо танцует (умело ведёт и не оттаптывает партнёрше ноги)

• Умеет делать всё на свете — прямо как Айк!

Пункт «Ко всем добр» был любовно обведён особым значком — цветочком.

…Он и правда был добрым принцем. Всё точно так, как рассказывали леди Бриджит и господин Эллиот.

С этой светлой мыслью Моника перевернула страницу — и замерла, широко распахнув глаза.

Прямо на этом месте дневник резко обрывался.

«Какой кошмар, дедушка задумал страшное. Он собирается… сделать Айзека моим двойником. Перекроить ему лицо, оставить такие же шрамы, как у меня, заставить выбросить собственное имя. И заставить Айзека ходить вместо меня на все приёмы.

Дедушка сказал, что я больше не нужен.

Айзек обо всём знал, но всё равно оставался со мной.

Что делать… В голове полная каша»

Чернила в этих строках расплылись, бумага пошла волнами… должно быть, от слёз.

Герцог Крокфорд сказал ему обо всём прямо в лицо. Сказал родному внуку, что он больше не нужен.

Каким же сокрушительным ударом это стало для мальчика! Он ведь всегда, глотая слёзы, изо всех сил старался заслужить похвалу, жаждал признания.

А каково ему было узнать, что его единственный друг, добрый мальчик-слуга, покорно согласился стать его тенью?

Раздавленный горем, впавший в отчаяние, этот невероятно добрый принц всё равно… никого не возненавидел.

«Я хочу вернуть Айзеку — нет, Айку — свободу.

Айк такой умный, он ведь мог бы стать кем угодно. Но я оказался слишком слабым, и из-за меня он оказался привязан к этому особняку. Я взвалил на него эту страшную ношу.

Если ничего не сделать, Айк навсегда лишится свободы.

Поэтому я… попытаюсь пойти против воли дедушки.

Если я скажу всё Айку в лицо, он такой добрый, что обязательно попытается меня отговорить.

Тогда я могу струсить, поэтому слова прощания оставлю в письме.

Молю, пусть Айк обретёт свободу. Пусть найдёт свой собственный путь.

И ещё…»

Дочитав до этих строк, Моника ошеломлённо замерла.

…Погодите. Но ведь, если верить рассказу господина Эллиота, Айк говорил…

В голове Моники слова Эллиота никак не вязались с тем, что было написано в дневнике. Одно противоречило другому.

Она перечитала последнее предложение снова. И снова. А затем наконец поняла.

Айк совершил одну страшную ошибку.

Сердце отчаянно забилось, кровь застучала в висках быстрее обычного. Из самых глубин души поднялся мощный, непреодолимый порыв.

Я должна показать ему этот дневник…

Слабое желание помочь Айку, жившее в Монике до сих пор, преобразилось.

Оно выковалось в стальную решимость: она обязана его спасти.

⚚⚚⚚

Неро, которого Кейси принесла на руках в пустую комнату, остался чрезвычайно доволен тем, как с ним обращаются.

Во-первых, она очень уверенно держала его и мастерски чесала шёрстку.

Человеческие детёныши то и дело норовили дёрнуть за хвост или погладить против шерсти, а Кейси аккуратно вела рукой куда надо. До чего же приятно ему было.

А эта девчонка знает толк…

Пока Неро нежился и урчал, издавая довольное «ня-яфу-у», Кейси даже сварила ему мясо из пайка, выварив из него лишнюю соль. Разумеется, она не забыла остудить угощение, чтобы котик не обжёгся, и заботливо разделила на кусочки.

Вот это я понимаю, человек чует кошачью душу, — глубокомысленно восхитился Чёрный дракон Воган, которому вообще-то доводилось заглатывать живых птиц целиком. К слову, сам Неро одинаково сильно любил и солёное мясо, и парное сырое.

Кейси, глядя, как Неро уплетает обед, тихо обронила:

— Слушай… а Моника обо мне что-нибудь говорила?

Неро оторвался от миски и вопросительно мяукнул. Кейси неловко рассмеялась.

— Да что это я… всё равно ведь кот не поймёт.

Неро прекрасно знал, что в бытность ученицей Академии Серендиа Кейси дружила с Моникой.

Знал он и то, что после покушения, когда их пути разошлись, она бросила Монике что-то вроде: «Я тебе не подруга».

До чего же люди хлопотные создания…

Ему было не понять этих человеческих заморочек — оглядываться на статус, титулы и не сметь сказать доброе слово тому, кто тебе дорог.

Дракон-то всё знал. Знал, что Кейси подарила Монике платок со своей вышивкой. Знал, как Моника этому радовалась.

Да и сегодня, летя на спине Неро, она всю дорогу бубнила: «А вдруг Кейси встретит меня холодно? Что тогда делать?»

Девчонка так извелась, что Неро то и дело подмывало рявкнуть: «Ты часом не забыла, зачем мы вообще туда летим?»

Но взять и разболтать всё это прямо сейчас он не мог. Сегодня он всего-навсего милый чёрный котик.

— Эм, п-прости, что заставила ждать…

В дверь робко постучали, и в комнату заглянула Моника. Судя по всему, со своими делами она закончила.

Заметив уплетающего мясо Неро, она слегка округлила глаза.

— Тебя покормили? Эм, Кейси… спасибо.

— Не за что. Моника, ты тоже перекусишь? Еда у нас, правда, скромная.

— Нет, мне нужно спешить… вернуться, поэтому…

— Вот как…

Между девушками повисло неловкое молчание.

Делать нечего. Неро — как-никак превосходный фамильяр, тонко чувствующий обстановку, — решил взять дело в свои лапы.

Он прыгнул к Монике и ловко выудил из её кармана содержимое. На пол шлёпнулся носовой платок с вышитыми цветами.

— Ой, а, э-э… эм…

Моника в панике подхватила платок, её взгляд суматошно заметался из стороны в сторону.

Кейси во все глаза уставилась на ткань, неловко сжав губы в тонкую нить.

Ну же, говори, давай, говори… — поторапливал про себя Неро, настойчиво шлёпая мягкими лапками по попе присевшей на корточки Моники.

Та растерянно хватала ртом воздух, но всё же сделала решительное лицо и с трудом выдавила:

— П-платок… с-спасифо!

Кейси на миг опешила, а затем зашлась смехом, во всю подрагивая плечами.

— Твоя привычка прикусывать язык от волнения ничуть не изменилась.

— Ау…

Моника застенчиво улыбнулась, смущённо перебирая пальцами.

— Послушай… перед уходом… я хочу тебе кое-что сказать, Кейси.

— Хоть я пока лишь послушница, но всё-таки монахиня. А выслушивать заблудших овечек — долг сестры.

Её тёплая улыбка, улыбка надёжной старшей сестры, ничем не отличалась от той, что она дарила Монике во времена академии.

Моника облегчённо выдохнула, набрала в грудь побольше воздуха и заговорила:

— Знаешь… наверное, скоро я совершу нечто такое, что со стороны покажется абсолютно неправильным.

Будучи драконом, Неро не видел смысла в делении на «правильное» и «неправильное». Для него любое действие измерялось лишь одной меркой: целесообразно это или нет. Человеческая мораль была ему чужда.

Но люди — иное дело. Они вечно носятся со своей «правотой», мучаются ею, сталкивают её с чужой «правотой» и разрываются от противоречий. Именно поэтому Моника и Кейси когда-то оказались по разные стороны баррикад.

— То, на что я решилась, наверняка никто не одобрит. Все сочтут это неправильным.

И всё же Моника посмотрела в глаза Кейси, с которой когда-то враждовала, и заявила:

— Но я обещаю. Я во что бы то ни стало не допущу войны в нашей стране.

Кейси молча выслушала эту исповедь, полную решимости, а затем уголок её губ дрогнул в дерзкой усмешке:

— Сестра Кейси отпускает тебе этот грех. Поступай так, как считаешь нужным… Если ты приняла решение по собственной воле, Моника, иди до самого конца.

Моника с тихой улыбкой кивнула.

———