Том 15. Глава 4: Тот, кого я безгранично уважаю

Закончив свой рассказ, Эллиот тяжело, протяжно вздохнул.

На его лице проступила усталость — то ли от долгих разговоров, то ли от вновь нахлынувших переживаний прошлого.

Если Эллиот бессильно откинулся на спинку стула, то Бриджит, напротив, сидела ссутулившись. Она сцепила руки на столе и крепко прижала их ко лбу. Её красивый профиль окаменел.

— ...Какой кошмар. Неужели тот слуга... Ах, ну конечно. Кому, как не ему, разделять воспоминания Его Высочества... Ведь он всегда был безотлучно при принце.

Её шёпот становился всё тише. Дрожащими пальцами Бриджит закрыла глаза.

— ...Значит, настоящий Его Высочество... уже мёртв.

Эта одиноко оброненная фраза прозвучала невыносимо горько.

И хотя Бриджит уже смутно догадывалась о гибели настоящего Феликса, где-то в глубине души она всё же не могла до конца расстаться с надеждой. С надеждой на то, что настоящий принц жив, что он просто где-то заточён...

— ...И подумать только, что он сам расстался с жизнью... ради какого-то слуги.

Слушая полные скорби слова Бриджит, Моника тихо опустила взгляд.

Моника уже знала, что настоящий Феликс мёртв. Знала она и о том, что нынешний второй принц — это бывший слуга Айзек Уолкер, занявший место своего господина во время пожара в герцогском особняке.

Но всё, что было известно Монике, оставалось лишь сухими фактами из прошлого.

Она не ведала, о чём тогда думал Айзек и чего желал на самом деле. В отличие от Эллиота и Бриджит, она не знала его в те времена, когда он был простым слугой.

...Я ведь всё думала, почему же он беспрекословно подчиняется герцогу...

В памяти Моники всплыли слова, сказанные им в ночь фестиваля. Тогда, глядя в звёздное небо, он произнёс:

— …Даже после смерти Герой Ральф оставил нам свой след в сияющей ночи… разве не чудесно было бы оставить после себя нечто подобное?

Он хотел навсегда оставить в памяти людей одно-единственное имя.

Имя своего господина — Феликса Арка Ридилла, отдавшего жизнь ради спасения Айзека Уолкера.

Именно ради этого он отказался от собственного лица и имени, став покорной марионеткой герцога.

Пламя фанатичной одержимости, что порой загоралось в его глазах, брало начало именно в этой горькой правде.

Глядя на притихших Монику и Бриджит, Эллиот криво усмехнулся и пожал плечами. Улыбка вышла натянутой, словно он попытался отшутиться, но потерпел жалкую неудачу.

— Не стоит корить себя за то, что не разглядели его истинное лицо. Его игра была до омерзения безупречной... Вот только какая ирония. Он так и не сумел скрыть свою неприязнь ко мне, и в итоге его раскусил именно я — тот, кого он ненавидел больше всех.

— Господин Ховард... вы и сейчас считаете его глупцом?

Простолюдин, совершивший тягчайшее преступление — посмевший назваться принцем. Для Эллиота, свято верившего в абсолют сословий, он должен был стать самым омерзительным существом на свете.

И всё же Моника не видела в Эллиоте ни капли ненависти.

Эллиот, вероятно, и сам это понимал. Уголок его губ дрогнул в горькой самоиронии.

— Считать его глупцом... Если б я только мог так думать, мне было бы куда проще.

Эллиот устало вмялся в спинку стула и, небрежно откинув чёлку назад, проворчал:

— Да, всё так. Просто теперь я знаю, что существуют такие люди, как Сириел или мисс Нортон, которые рушат сословные стены усердием и талантом. А ещё я знаю, что не могу просто взять и перечеркнуть их заслуги! Чёрт, аж тошно от собственной слабовольности... Я ведь всё это время считал, что этого фальшивого принца надо поскорее отправить на плаху!

— ...Что всё это значит?

Услышав донёсшийся от дверей голос, все трое вздрогнули и резко обернулись.

Дверь комнаты студсовета была приоткрыта. На пороге, с мертвенно-бледным лицом, застыл Сириел. А за его спиной стояли Нил и Клаудия.

— Значит, ты слышал, — обронил Эллиот.

Не успел он это произнести, как Сириел со скоростью дикого зверя метнулся к нему и схватил за грудки.

— Что всё это значит?! Хочешь сказать... хочешь сказать, Его Высочество был фальшивкой с самого дня нашего знакомства?!

Крик Сириела больше походил на отчаянный вопль.

Эллиот посмотрел на него с нескрываемой жалостью.

— Раз слышал, должен и сам понимать. Да, принц — фальшивка вот уже десять лет. Когда вы встретились в средней ступени, подмена уже произошла.

— Вздор!

В ответ на этот истеричный выкрик Эллиот лишь медленно покачал головой.

— Можешь считать это бредом, если тебе так легче. Но реальность такова: он самозванец, и скоро его наверняка казнят как преступника. Видать, где-то крупно оплошал и навлёк на себя гнев герцога. Глупец.

— ...Ах ты!..

Сириел занёс кулак. Но удара так и не последовало: Сириел замер на месте, сотрясаясь от мелкой дрожи.

Для простолюдина Сириела принц, когда-то разглядевший в нём талант, был непререкаемым авторитетом, абсолютом.

Именно благодаря признанию Феликса Сириел сумел не скатиться в раболепие и обрести чувство собственного достоинства.

Стоит ли говорить, насколько жестоким ударом стала для него правда о том, что Феликс — лишь искусная подделка.

Ещё какое-то время Сириел тяжело, со свистом хватал воздух, а затем, выпустив воротник Эллиота, пулей вылетел из комнаты студсовета.

— Господин Сириел! — Моника в панике бросилась за ним вдогонку.

Его спина как раз мелькнула за углом. Но ведь там должен быть тупик! Моника, не отличавшаяся быстротой, изо всех сил перебирала ногами, спеша за ним.

Сириел стоял в самом конце коридора, упёршись кулаком в стену и низко опустив голову.

Глядя на его сгорбленную спину, Моника не решалась заговорить.

Зная правду, она даже не думала придавать её огласке. И не только потому, что не желала смерти Айзеку, но в первую очередь — ради тех, кто искренне восхищался нынешним Феликсом Арком Ридиллом.

Если раскроется, что второй принц — самозванец, эта правда наверняка разобьёт кому-то сердце.

И первым человеком, который пришёл ей тогда на ум, был именно Сириел.

Для него, чьей главной гордостью стало признание принца, отрицание самого факта существования Феликса было равносильно отрицанию его собственной личности.

— ...До чего же нелепая история.

Должно быть, Сириел заметил, что она подошла. Не оборачиваясь, он глухо, надломленно простонал:

— Когда-то я велел тебе гордиться тем, что тебя избрал Его Высочество... И погляди, в какое убожество всё превратилось.

Когда Моника только вступила в студсовет и дрожала от мысли, что эта должность ей не по чину, Сириел велел ей отбросить робость и расправить плечи.

Горделиво напомнив, что их выбрал сам принц.

Но теперь, столкнувшись с жестокой реальностью, вся эта гордость разлетелась вдребезги.

Сириел закрыл лицо руками. В коридоре было тепло, но его пробирала крупная дрожь.

— Если тот человек — преступник, то кто же тогда... кто же тогда я? Он обратил на меня внимание, а я и растаял. Возомнил, что чего-то стою...

Пряча лицо в ладонях, он судорожно скривил тонкие губы.

То была жалкая, самоуничижительная усмешка, совершенно не свойственная вечно надменному и гордому Сириелу Эшли.

— ...Ну не идиот ли я?

На миг голова Моники опустела.

— Неправда!

Она не сразу осознала, что этот яростный крик вырвался из её собственной груди.

Слова сорвались с губ быстрее, чем она успела хоть о чём-то подумать.

— Неправда, неправда, неправда! Всё совсем не так!..

Мощный порыв эмоций захлестнул её с головой. Это чувство... да, это определённо была горькая, жгучая досада.

Задыхаясь от несправедливости так сильно, что хотелось в отчаянии затопать ногами, Моника закричала. Точь-в-точь обиженный ребёнок:

— Вы просто невероятны! В отличие от меня, разбирающейся только в цифрах, вы знаете столько всего! Вы замечательно учите работе, вы так внимательны ко всем вокруг, всегда уверены в себе и держитесь с таким достоинством!.. И поэтому... поэтому-у!..

Она и сама толком не понимала, что пытается сказать. Слова путались и звучали бессвязно.

И всё же, до побеления в костяшках сжав ткань юбки, Моника продолжала выкрикивать всё, что было на душе:

— ...Поэтому... мне невыносимо больно, когда вы, кого я так безгранично уважаю, говорите о себе столь плохие вещи!..

Сириел посмотрел на неё совершенно ошеломлённым взглядом.

Моника смущённо потупилась. Только сейчас до неё дошло, насколько по-детски прозвучали все её выкрики.

Сириел молчал. Когда Моника робко взглянула на него, тот резко отвернулся. Ей лишь показалось, или он действительно покраснел?

Сириел нервно взъерошил чёлку, невнятно мыча что-то вроде «э-э» и «м-м», а затем неловко откашлялся.

— ...Когда я поступил в среднюю ступень, на меня, приёмного сына маркиза, смотрели свысока, и никто не желал со мной заговаривать.

О том, что Сириел — приёмный сын, Моника уже мельком слышала от Эллиота.

Но из уст самого Сириела она узнавала о его прошлом впервые.

— Первым, кто тогда ко мне подошёл, был тот человек... Он сказал, что выбрал меня не из-за титула маркиза, а просто потому, что я — это я. И я так этим гордился... Гордился тем, что признали мои настоящие способности.

Всегда говоривший чётко и размеренно, сейчас Сириел непривычно бубнил скороговоркой.

Когда Моника вновь неуверенно на него посмотрела, тот опустил руки, открыв лицо.

— Он выбрал меня, не глядя на статус. А я... стоило его статусу измениться, как я тут же расклеился больше, чем следовало... Какой позор.

Его длинные густые ресницы дрогнули и медленно поднялись. Чистые синие глаза устремились прямо перед собой.

Как и всегда. Властно. Надменно.

— Тогда я захотел стать полезным тому человеку. По собственной воле принял протянутую руку. А раз так, то я нынешний не смею предавать выбор меня тогдашнего.

Этот твёрдый голос, словно убеждающий самого себя, вновь принадлежал прежнему Сириелу Эшли — вице-президенту студсовета.

— И главное, меня об этом просили. Сказали, что вверяют студсовет мне... Значит, мне остаётся лишь исполнять долг вице-президента до самого окончания срока полномочий.

С облегчением подумав о том, что к господину Сириелу вернулся его прежний облик, Моника сквозь слёзы улыбнулась. Заметив это, Сириел неестественно громко прокашлялся.

— Э-э, то есть, вот что. В общем... П-прошу простить. Тебе довелось наблюдать крайне неприглядное зрелище.

— ...И правда, оба хороши. Неприглядность высшей пробы, скажем так.

Плечи Сириела так и подскочили.

Моника обернулась и увидела, что из-за угла коридора выглядывает ровно правая половина Клаудии.

Клаудия была писаной красавицей, но то, как аккуратно она спрятала половину тела за стеной, выглядело до того жутко, что уж лучше бы она вышла открыто.

— ...От этого коридора до кабинета студсовета не так уж далеко... А вам известно, что если оставить дверь открытой, звук разносится просто превосходно?

Сириел издал сдавленный звук и потерял дар речи. Моника в ужасе прижала ладони к пылающим щекам:

— Н-н-неужели и м-м-мой... м-мой голос т-тоже...

Вместо кивка Клаудия коварно улыбнулась. Эта злодейская ухмылка говорила сама за себя.

Капризную детскую истерику Моники слышали от начала и до конца. И, скорее всего, Эллиот с остальными тоже.

— ...Как хорошо, что сегодня выходной.

Сириел и Моника разом вспыхнули до самых кончиков ушей.

———