Том 14. Глава 11: Пешка, сброшенная с доски

Прошло два года с тех пор, как Айзек перешёл в старшее отделение.

Всё это время он при малейшей возможности сбегал из общежития и бродил по ночному городу в поисках развлечений, но так до сих пор и не нашёл ничего, чем мог бы по-настоящему увлечься.

Музыка, театр, литература — он приобщился ко всему понемногу, но неизменно ловил себя на холодной оценке: «Насколько хорошо?», «Что нынче популярно среди горожан?..». Отвлекаясь на подобные детали, он никак не мог искренне наслаждаться самими произведениями.

Заглядывал он и в публичные дома, заводя связи на будущее — для того дня, когда придёт время избавиться от герцога Крокфорда. Однако ни пышные застолья, ни часы, проведённые в компании прекрасных девиц, не могли прогнать гнетущего чувства, будто он лишь скользит по поверхности.

Слишком долго он заставлял себя быть исключительно «Феликсом», и в последнее время его собственное «я», «я» Айзека, совершенно притупилось.

Должно быть, в тот самый день, когда погиб настоящий Феликс, сердце Айзека омертвело. Вот почему он способен лишь скользить по поверхности: душа не трепещет, и ничто не может увлечь его по-настоящему.

С чем бы он ни соприкасался, в голове бьётся лишь одна мысль: «А как бы на это отреагировал Феликс?».

⚚⚚⚚

Узнав, что в его родном городе возвели мемориал в память о погибших и в честь возрождения, Айзек воспользовался долгими каникулами и инкогнито отправился на восток, чтобы поприсутствовать на церемонии открытия.

Со дня, когда Орден драконоборцев взял его под защиту, прошло больше десяти лет, а Айзек так ни разу и не побывал на родине. Поэтому он хотел хотя бы сейчас, пока ещё располагал свободой действий, возложить цветы в память о погибшей семье.

В ту пору по восточным землям ползли слухи о появлении Чёрного дракона. Но упусти Айзек этот шанс, и другого случая навестить родину могло больше не представиться.

Рассудив так, он осуществил задуманное вопреки всему, но слишком легкомысленно оценил обстановку.

К тому времени, как он добрался до востока, дороги уже запрудили беженцы, побросавшие свои деревни и города.

Путешествуя инкогнито, он не мог позволить себе попадаться на глаза толпам людей. Ему пришлось сделать изрядный крюк... и по роковой случайности он напоролся на стаю крылатых драконов.

Поговаривали, будто Чёрный дракон Воган, объявившийся на востоке Королевства Ридилл, во владениях Кербек, вёл за собой целую стаю мелких виверн. И теперь часть этой стаи отбилась и хлынула сюда.

Пронзительный, режущий слух визг совсем не походил на свирепый рёв того земного дракона, что некогда напал на родной город Айзека.

Но первобытный страх, охватывающий человека перед лицом гигантского, сокрушительно мощного существа, оставался всё тем же.

Тем более когда крупных виверн — а ведь даже один такой ящер мог стать причиной немалых бед — насчитывалось больше двадцати. Что это, если не полномасштабная катастрофа?

Пусть виверны и относились к низшим видам, но при таких размерах и численности нанесённый ими ущерб грозил стать колоссальным.

Стоило одной такой твари пронестись на бреющем полёте над жилым домом, как от потока воздуха жалобно скрипели стены. Острые когти, небрежно опущенные вниз, с пугающей лёгкостью распарывали туши скота.

Эта стая была подобна живому шторму, наделённому собственной волей.

Вздумай даже Орден драконоборцев, гордость королевской столицы, дать им бой, пришлось бы готовиться к тяжёлым потерям.

Именно драконы когда-то отняли у Айзека семью. Тогда он был совершенно беспомощен и ничего не мог поделать — не сумел спасти даже единственного младшего брата.

И сейчас... перед лицом этой подавляющей, сокрушительной силы Айзек снова оказался абсолютно беспомощен.

В тот миг, когда первобытный ужас и отчаяние потери вновь сковали всё его тело, раздался тонкий, пронзительно чистый звон.

Сперва он решил, что это просто звенит в ушах, но ошибся.

Высоко над кружащей стаей появились они — ослепительно сверкающие ледяные копья.

Прекрасные, словно горный хрусталь, они разом ударили вниз, не пропустив ни одного ящера и точно пронзая их головы прямо между глаз. Безошибочно. Словно каждое из ледяных копий обладало собственным разумом.

…Неужели магия?

Но любой, кто хоть немного разбирался в магическом искусстве, понял бы, насколько нечеловеческим было это мастерство.

Чтобы одним махом поразить больше двадцати виверн копьями изо льда с предельной плотностью маны, требовался контроль, превосходящий по тонкости вдевание нити в игольное ушко. Искусство, сопоставимое с чудом.

Мёртвые туши ящеров не рухнули камнем на землю — подхваченные магией ветра, они плавно опустились вниз, аккуратно складываясь одна на другую.

Монстры, некогда заставившие Айзека ощутить полное бессилие, были повержены с такой немыслимой лёгкостью!..

Айзек как заворожённый смотрел на развернувшуюся перед ним картину.

— До чего же прекрасная магия. Тихая, безжалостная, словно божья кара!..

По спине Айзека пробежала дрожь. От сильнейшего восторга и лихорадочного возбуждения.

Сердце, давно позабывшее трепет, гулко и бешено заколотилось в груди. Закипевшая кровь побежала по венам, заливая бледные щёки жарким румянцем.

— Ах... — Айзек не сдержал судорожного вздоха, полного восхищения. — …Да ведь это самое настоящее чудо.

Позже Айзек, узнав о ведьме, сотворившей это чудо, с горящими глазами примется собирать о ней любые крупицы сведений — о Безмолвной Ведьме.

Настолько одержимо, что всё остальное для него просто перестанет существовать.

⚚⚚⚚

Крупные капли дождя с шумом били о землю. Тяжело перекатывались колёса, с чавканьем вспарывая раскисшую грязь.

Он только что очнулся от дремоты, мысли ещё путались, а в голове сладко немело от отголосков прерванного сна.

…Ах, как же хочется увидеть госпожу Эверетт.

Одна из великих Семи Мудрецов — Безмолвная Ведьма. Та, что плетёт филигранные, прелестные магические формулы и в мгновение ока низвергает с небес стаи драконов, само воплощение людского страха.

Она, подчинившая Чёрного дракона Вогана и сразившая Проклятого дракона Ренберга, — настоящий герой. Совсем не то что он сам — фальшивый принц.

При одном взгляде на неё сердце начинает биться чаще. Он невольно теряет голову, словно мальчишка, охваченный лихорадкой первой любви, — до смешного нелепо.

Хочется стать к ней ближе, хочется узнать её лучше. Навсегда запечатлеть в памяти её безмолвную магию, что звучит красноречивее любых слов!

— Ваше Высочество, скоро будем на месте.

На слова кучера он — теперь уже Феликс — коротко бросил: «Да», и отвернулся к окну. За стеклом, исчерченным струями дождя, совсем стемнело.

Карманные часы подсказывали, что двери учебного корпуса скоро запрут. И всё же времени заскочить в кабинет студсовета и забрать документы должно хватить, а изучить их можно и потом, в общежитии.

И хотя от кареты до здания он шёл в плаще, плечи форменного пиджака успели противно отсыреть. С волос падали холодные капли.

Ничего, только заберу бумаги и сразу обратно, — рассудил Феликс, быстрым шагом преодолевая полутёмный коридор. Вокруг не было ни души: должно быть, все ученики уже давно разошлись по комнатам.

Взявшись за ручку кабинета студсовета, он с лёгким удивлением обнаружил, что дверь не заперта. Значит, кто-то ещё внутри. Сириел?

Распахнув дверь, он увидел в полумраке крошечную девичью фигурку, смирно сидящую на широком диване. Моника.

Не зажигая света, она неотрывно смотрела на шахматную доску, стоявшую на низком столике. Моника играла за белых. Кого же она представляла на месте чёрных фигур?

— Зрение посадишь.

Феликс зажёг лампу. Моника медленно подняла голову и посмотрела на него.

Обычно в таких случаях она бы широко распахнула свои и без того круглые глаза и издала какой-нибудь забавный писк. Но сейчас её взгляд казался пугающе отрешённым.

При этом она не выглядела погружённой в сложные формулы или шахматные расчёты. Её глаза с лёгким зеленоватым оттенком смотрели прямо на Феликса.

— Всё это время играла сама с собой? Если не поторопишься, нас тут запрут.

— …

Вместо ответа Моника с тихим стуком передвинула белую пешку. Очевидно, был её ход. Скользнув взглядом по доске, Феликс отметил, что силы сторон практически равны.

Он шагнул чёрным конём и смахнул белую пешку с доски.

Феликс ожидал, что она рассердится на такое самоуправство, но Моника лишь молча уставилась на убранную фигуру.

— …Представьте, что ради исполнения заветного желания вам придётся кем-то пожертвовать.

— Мм?

— Что… вы сделаете, Ваше Высочество?

Феликс не колебался ни секунды.

Он нашёл ответ на этот вопрос ещё десять лет назад.

— Если потребуется, я убью его собственными руками.

Когда-то он уже предал огню самого дорогого человека.

Какая-то пара новых жертв его не смутит. Ради короны он безжалостно устранит любую помеху. Так же легко, как подговорил Мага Самоцветов Эммануэля Дарвина убить герцога Крокфорда.

— Если это необходимо, чтобы стать королём, я непременно так и поступлю.

— …Ваше Высочество, но почему вы так стремитесь стать королём… даже такой ценой?

— Разве я не говорил тебе? Потому что я обязан им стать.

Да, Феликс Арк Ридилл обязан взойти на престол. Чтобы навечно вписать своё имя в историю.

И чтобы люди никогда не забыли о несчастном, добром принце.

— …

Моника безмолвно двинула вперёд белую ладью.

Феликс тут же ответил ходом чёрного коня, и чаша весов неумолимо склонилась в его пользу.

Ситуация на доске была однозначной: чтобы спасти белого короля, Монике придётся пожертвовать одной из своих фигур.

— Когда ради исполнения желания приходится чем-то жертвовать… я всегда думала, что смогу сделать это без малейших колебаний.

Тихая, робкая девушка прошептала эти слова так, словно стояла на исповеди.

Верила, что она — человек, способный принести эту жертву.

— Ведь у меня не было ничего по-настоящему дорогого. Мне вполне хватало одних лишь цифр.

Взгляд Моники не был прикован ни к Феликсу, ни к шахматной доске.

Она неотрывно смотрела на снятую белую пешку.

— А ведь я думала, что смогу вот так просто, хладнокровно пожертвовать кем угодно...

Её рука бесцельно скользнула над доской и, так и не коснувшись ни одной фигуры, бессильно опустилась на колени.

— Но узнав, что папа погиб лишь ради чьего-то чужого желания... я уже и не знаю, что мне делать.

Прежняя Моника наверняка сделала бы следующий ход без тени сомнений. Феликс ещё по турниру прекрасно помнил, что долгие раздумья за доской ей совершенно не свойственны.

Но сейчас она колебалась. Её парализовала ситуация, где любой шаг неминуемо вёл к потере.

Феликс тихо выдохнул и правой рукой с сухим стуком смёл фигуры с доски.

Глядя на беспорядочно разметавшиеся деревяшки, Моника округлила глаза и принялась растерянно переводить взгляд с доски на Феликса и обратно.

— Э-э, эм, ну…

— Жизнь не всегда подчиняется правилам шахмат. Человеческие отношения куда сложнее, и далеко не всё сводится к двум лагерям — чёрному и белому.

Политика, например, являла собой клубок невероятной сложности.

Даже внутри «белого» лагеря существовало дробление на мелкие фракции. И только тебе начинало казаться, что в игре участвуют третья и четвёртая стороны, как внезапно на сцену выходила пятая.

Феликс неспешно собрал разбросанные фигуры в футляр. Пора было уходить, иначе их запрут в корпусе.

— Если ты оказалась в безвыходном положении, почему бы не опереться на тех, кто рядом... Неужели ты не хочешь положиться на меня?

От этих слов лицо Моники скривилось так, словно она вот-вот расплачется.

Её маленькие губки приоткрылись в попытке что-то сказать, но тут же снова сжались.

— …Моника?

Едва Феликс потянулся к её щеке, она порывисто вскочила на ноги, словно спасалась от его прикосновения.

И хриплым голосом произнесла:

— Бенедикт Рейн.

Феликс озадаченно нахмурился, услышав незнакомое имя, а Моника, отчаянно сдерживая слёзы, выдавила из себя:

— Что бы я впредь ни выбрала, к какому бы будущему это ни привело... пожалуйста, запомните хотя бы это имя. Умоляю, никогда, никогда его не забывайте.

Бросив эти слова, Моника пулей вылетела из кабинета, будто хотела спастись бегством.

Слушая, как за ней с грохотом захлопнулась дверь, Феликс перекатывал на языке услышанное имя.

Бенедикт Рейн.

Имя было незнакомым. И всё же казалось, будто он где-то его встречал.

Судя по контексту разговора, так звали покойного отца Моники?

…Пожалуй, стоит навести о нём справки.

———